Дать задний ход

Так уже было: когда понимаешь, что жизнь не закончилась вчера. Так казалось до определенного момента — пока тянулись вечерние часы, пока шел домой по темным улицам, пока пропускал мимо все слова в песнях, орущих в наушниках. Пока сидел на кухне с охуевшим видом и пил чай, пока разговаривал с кем-то из домашних, ходил в туалет, в душ, чистить зубы. Гладил кошку, залипал в телефон, ставил его на зарядку, расстилал постель. Все равно просыпаешься — с отпечатками воспоминаний о том, что было вчера. Телефон показывает: 8:33, пятница, 3 ноября. Просит нажать кнопку «Домой», чтобы разблокировать. LTE, закрытый замок, сто процентов. Ни одного оповещения. Это пиздец. Антон откидывает телефон, сгибает локоть и накрывает им глаза. Мозг будто превратился в жижу, в которой нет ничего, кроме Арсения и того, что было вчера. Картинки размытые, шипящие, с помехами, потому что Антон все еще не проснулся до конца, но, сука, он уже заранее знает, что будет думать обо всем этом весь день. Завтра так не будет. Антон уверен. Наверное, не будет. Его кроет эмоциями в первые часы, в первый день, а дальше все затихает — так с любой ситуацией работает, блять. И пусть сердце долбится об грудную клетку, дробит ребра, накаливается, как лампа с тонким стеклом, пусть, блять, пусть — завтра Антон точно не будет ощущать вот это. Стягивание поперек солнечного сплетения. Желание разреветься, потому что ему было мало, потому что, блять, ну почему — почему все заканчивается? Какого хуя люди живут так долго и все еще не придумали, как можно поработить время? Какого хера все говорят о таком только в переносном смысле, пишут о таком статьи, книги, научные работы, но все еще нет одного универсального ответа, сука. Антон не глупый. Он знает: пространственно-временной континуум, теория относительности, законы работы вселенной. Все, блять, знает, но его заебало, что все, что ему нравится, пролетает за секунды, даже если до этого он весь день трясся, как Радик, когда очень сильно хочет сожрать кусок колбасы, сидя в прихожей зимой. А если ситуация хуярит по мозгу раздражением и скукой, она ползет полудохлой улиткой обратно в бар. Доброе утро, нахуй, мир. Антон убирает руку с лица, открывает глаза. В комнате темно. Ебаная пещера. И холодно. Вчера тоже было холодно. Антон окоченел — особенно возле реки, пока фоткал Арсения, и когда шел домой от его подъезда. Вот хули он на чай Антона не позвал. Он бы согласился. Домой возвращаться не хотелось совсем. Дело даже не в родственниках. Просто. Когда Дима только начинал встречаться с Катей, они постоянно тусили друг у друга. Антон — херов пиздун, если скажет, что не представлял подобного. Абстрактно, наверное. Не с кем-то конкретным — не с Арсением, да. Вообще нет. Антон — пиздун, потому что это был Арсений. Он представлял, как приходит к нему, как ходит к нему, как пишет что-то типа: «Я вышел», — а Арсений отвечает что-то типа: «Напиши, как подойдешь, я открою ))». Представлял, как поднимается на третий этаж. Или — как было вчера, когда они расходились, — как Арсений не оглядывается на него, пока тянет на себя подъездную дверь, а делает одно движение рукой. Мол, идем сюда. Мол, пойдем ко мне в квартиру. Блять. Антон издает воющий звук — смесь стона и злости — и нащупывает телефон. Беседы молчат. Макар не писал Антону об очередной свиданке с Ангелиной. Димка не рассказывает, чем занимается на каникулах, смог ли он все-таки уехать к бабушке или нет. Антон не пишет им, потому что ему просто не хочется, других причин на это нет. Рассказать, как он вчера чуть не засосал Арсения? Поделиться, как он — блять, какой же он кончелыга — вслух, блять, произнес то, что должно было остаться, в наручниках, с завязанными глазами, в его голове — что-то о том, как Арсений вкусно пахнет, нахуй? Рассказать, что Антон вчера еще час дома залипал на фотки Арсения в галерее? Триста раз пересмотрел короткое видео, которое снял, когда они ходили по «Ленте», а Арсений читал составы каких-то протеиновых батончиков. Один раз — заржал, два раза — открыл рот, когда Арсений заметил, что Антон снимает и странно-смущенно улыбнулся. Антон сделал вид, что фоткает высокий потолок. Арсений, может, сделал вид, что нихуя не понял. Он тоже не тупой. Он даже… Антон сглатывает, когда мозг наталкивается на эту шипастую мысль. Даже отодвинул лицо. Когда они стояли близко. Он все понимает. Антон не сразу допер до причины. Он подумал, что у него глюки, пустынно-ледниковый мираж, что — нет, не подбородок Арсения вжимается в плечо, не его дыхание ложится тонким слоем, косой размашистой линией на открытый участок шеи. Не книга, прижатая к его груди другой рукой, давит Антону на живот. Кто-то другой. Что-то другое. Бля. Губы сохнут. Антон облизывает их и тыкается языком в щеку. И не Антон — он же не ебнутый настолько, да? — так двигает рукой, чтобы нащупать руку Арсения. Кончики пальцев щекотал ветер, под подошвой ботинок казалась холмистой ровная асфальтированная земля. Не Антон, блять, конечно не он, такого не могло быть. Нет доказательств. Никого не было на улице, никто не прошел мимо — Антон стоял лицом к дороге между домами-подъездами и участком с детской площадкой и лавочками. Арсений стоял к ним спиной. Он смотрел на Антона. Глаза-монеты, чуть изогнутые брови, спадающая на лоб челка, розовые губы. Он. Продрогший, краснючий, чуть не забывший забрать у Антона из рюкзака кошачий корм — и еще раз напомнивший, уже когда они стояли на расстоянии, когда игнорировали то, что было — было, оно случилось, странное, изъебистое, без страницы на Википедии — напомнивший, что переведет деньги. Он и перевел — прислал триста рублей вместо ста пятидесяти. Антон был в ахуе: не успел Арсению написать, как тот отправил ПДФ-файл с чеком из Сбербанка. Антон записал голосовое, где полминуты ржал. Арсений ответил тремя вопросительными знаками. Антон же, вытирая рот, полный слюней, молча зашел в приложение банка и перевел Арсению деньги обратно. Последнее сообщение, висящее в диалоге, — это стикер от Арсения со спящей лягушкой на белой подушке с черными пупырышками. Он всегда присылает ее, когда Антон отправляет ответное «спокойной». В сети он был ночью. Нихуя себе. Антон аж забывает, о чем думал. Он привык, что Арсений вскакивает раньше петухов в деревне. Либо желает Антону доброго утра, либо просто молчит, но сразу же отвечает на утреннее сообщение Антона. И где он? Антон не хочет думать, что отсутствие Арсения как-то напрямую связано с ним самим, но его все равно мутузит предположениями, в которых главным лицом становится сам Антон. Бля. Если Арсений после вчерашнего будет его игнорировать, Антон… наверное, поймет. Да, точно. Это в какой-то степени даже правильно. Нехуй давать Антону руки распускать. Он, блять, в какой-то момент окончательно границ не увидит и в штаны еще полезет. Потом Арсений уже точно молчанкой не обойдется. Как даст в ебучку. Антон чихает, говорит себе вслух «будь», и голос похож на голос маминого мужика — прокуренный и низкий. Антон ни разу не затягивался сигаретой, хотя Макар один раз предложил, а потом весь вечер обшучивал это, мол, он — тот самый стереотипный друган из плохой компании, который склоняет братанов к плохим вещам. Плохие вещи — это обжиматься со школьным психологом в проулке возле его дома. Вот что. Сука. Ну сука. Антон укутывается с головой в одеяло, шумно сопит и прочищает горло. Дом сейчас пустой: мама угнала на работу, а дед в рань-срань увез родственников на вокзал — гулянки подошли к концу, и Антон попрощался с ними всеми еще вчера ночью, когда дядя ворвался к нему в комнату с балдежно улыбающимся Семеном на руках. У него были испачканы в молоке рот и в чем-то липком — руки. Он подергал Антона за волосы и так довольно рассмеялся, что Антон решил сдержать рвущуюся с языка ругань. Когда в девять утра звонит второй будильник, Антон все-таки сваливается с кровати — с накинутым на плечи одеялом и дрожащим от холода животом. Возле двери в его спальню сидят Милка с Чупой, которые убегают сразу же, стоит Антону спросить, хули они тут вынюхивают. На кухне у них пустые миски. Антон бросает одеяло на диван, наливает им куриного супа и ставит тарелку в микроволновку. Двор в квадратном окне возле холодильника завален желто-рыжими листьями — как и парк, в котором Антон встретился с Арсением вчера. Вчера. Ну просто о-ху-еть. Ощущение, что больше они не пойдут гулять. Арсений просто скажет «нет». Не напишет «потому что», что было бы в его стиле, — потому что, нахуй, не хочет иметь ничего общего с человеком, который в любой удобный и неудобный случай лезет — руками, губами, ногами, сука, всем, чем можно. И членом бы полез, если бы… Микроволновка начинает пиликать — Антон открывает дверцу, чуть не обжигается об тарелку и аккуратно вытаскивает суп на волю. У Макара микроволновка адекватная: когда она перестает греть, она просто звякает, а не пытается вызвать все государственные службы, отогнать воров, угандошить до страха животных и перебудить весь город. Обычно Антон успевает остановить ее на последней секунде. — Ешь, — тыкает Антон в суп, поставив его на пол, и смотрит на лупящегося на него Чупу. — Щас придет Персик, сожрет все, и ты снова будешь голодным. Не ешь? Сам виноват. Антон глубоко вдыхает, надавливает ладонями на брови и зажмуривается. Он щас блеванет. Вот оно всегда так случается. Въебывается в висок гвоздем-шпилькой. Мысль: Марина — не девушка Арсения. Возможно, сука, все это время у него не было девушки. Или она была, но они расстались. Или живут отдельно. Или Антон, столько времени живший в тайге не умеющего складывать пять и пять разума, опять опоздал — и пока он теперь будет считать, что Арсений холостой, тот уже успеет найти себе еще одну жену, завести пятерых детей и уехать в другой город. Заигнорит Антона как явление. — Мяу-мяу, блять, — отвечает Антон орущему Персику и чувствует, как об ноги обтирается Милка. Та тоже не ест, хотя снова пыталась сожрать корм из Мишиной миски — но тот быстро показал, куда она должна идти с такими желаниями. — Ешь, нахуй. Или я щас сам все сожру. Из зала вразвалочку выходит Персик. Антон показывает Чупе фак и открывает холодильник. На верхней полке лежат нарезка копченой колбасы и покоцанный кусок дырявого сыра. Есть не хочется. Ниче не хочется. Надо делать репетиторскую домашку на завтра, надо прибраться в комнате, надо не сдохнуть — во вторник уже на уроки, и маме не понравится, что трупак ее сына валяется в комнате, воняет и отказывается куда-то идти. К Арсению, разве что, если тот позволит подступиться к себе. Арсению, у которого, сука-сука-сука, нет девушки. Марина, видимо, реально просто его подруга. Антон может еще примерно десяток часов это отрицать, но вряд ли бы эта Марина фоткалась для приложения для знакомств, если бы встречалась с Арсением. Антон читал, что кто-то может мутить — открыто типа — с несколькими людьми одновременно, хотя Антон и не до конца понимает, как это работает, но… блять, реально? Не выглядит так, что они встречаются. Антон чувствует себя окунутым в ледяную воду в колодце. Ебнувшимся об самое дно. Смотрящим наверх — на голубое небо, на белые облака, на остатки лета, прорывающиеся через пасмурную погоду. Ноябрь давит ночными морозами уже на третий день. МЧС рассылает сообщения о мокром снеге и гололеде. А Антон сидит в каменном колодце и нихуя с этим не делает. Офигевает только. То есть… Бля. То есть все это время, пока Антон — дурьей своей башкой — убеждал себя (непонятно для чего), что у Арсения кто-то есть и что вроде этот кто-то — Марина, его соседка, подружка, его дамочка, — все это время он был один. Ну, по крайней мере, он не жил с кем-то таким — с девушкой, с которой он бы состоял в романтических отношениях. Со сладостями-хуядостями, букетными периодами, сексами-шмексами и слюнявыми сосаниями. Хождениями за ручки, ночными разговорами и глазами-сердечками, сука. Арсений ведь влюблялся. Вряд ли он дожил… Антон сводит брови: сколько ему щас? Двадцать пять? Вряд ли он ни разу не влюблялся. Почему Антона от мысли, что у Арсения было занято или занято сейчас сердце, так сильно, крышесносно переебывает, он то ли знает на все сто и один, блять, процент, то ли не знает нихуя. Понятно, что он ебался, что он трахался, что он занимался, блять-ебать, любовью, наверное, все это понятно — но: влюбленность. В кого она была? Много ли людей чувствовали это от Арсения? Кто эти люди? Этот человек? Когда это было? Сколько? Закончилось ли оно или ебет мозги и сердце до сих пор? Эта Марина. Она влюблена в Арсения? А он в нее? Может, у них типа секс по дружбе? Или кто-то кого-то держит во френдзоне? Она динамит его или он ее? Может, они типа такие друзья-друзья, а по ночам… у них пиздецки страстный секс? Как Арсений трахается вообще? У него быстро встает? У Антона печет правую сторону лица. Он упирается руками в столешницу, смотрит на греющийся чайник — так же греется его больной мозг. Антон вдавливает ладони в тумбу, слышит — хруст суставов и участившееся дыхание. Ебануться и не встать. Жизнь не перевернулась на триста семьдесят тупых градусов. Она просто к хуям слетела с орбиты. Арсений еще написал: какие красивые фотографии! Словно реально не заметил, что Антон скинул ему гораздо меньше того, что сам Арсений смотрел там, еще на набережной. Антон просто не смог отправить все — отобрал штук пять, а остальное оставил себе. Они прямо здесь. В его галерее. Застыли ноябрьскими кадрами, как из какого-то психологического триллера, между фотками доски в кабинете математики и скринами расписания киносеансов в воскресенье. На такие фотки не дрочат нормальные люди, а Антону хотелось — ему не нужно, чтобы Арсений был голый, чтобы он как-то выебисто сидел, или стоял, или лежал, ему хватит его лица — растянутых в улыбке губ, расслабленного, мягко-плавного выражения, изгиба бедер, спрятанных под тканью темных штанов, его рук, упирающихся в колени. Ресниц, наверняка оставляющих тени, если глянуть под другим ракурсом. Возможно, у Антона уже иммунитет от этого-чем-бы-оно-ни-было. Вакцина не нужна, лекарства не потребуется — организм справляется сам. Поэтому он не сдох вчера. Не сдох в начале сентября, когда их с Арсением общение стало не просто «нихера, мы разговариваем», а превратилось в «нихера, мы делаем это каждый день». Не сдох в прошлом году. Два года назад. В те моменты, когда думал, что все, финита ля комедия, пизда тебе, лохматый, ариведерчи, думал, что нихуя дальше не будет — оно было, комедия продолжалась, какая бы херобора ни случалась. Что бы ты кому ни сказал, кто бы тебе что ни сделал. Наступает утро, наступает ночь, и так, сука, каждый день. Солнце встает на востоке и садится на западе. К вечеру холодает, а утром приходится изгонять из себя дьявола, чтобы суметь подняться с постели. Каждый день одно и то же. Нихуя не меняется. Становишься старше, видишь, как меняется лицо, тело, все внутри. Кто-то нихуя не видит — буквально, — и Антон им завидует, потому что его заебало быть настолько избирательным, внимательным ко всему, что есть вокруг. И в нем самом. Он иногда думает: он бы хотел не замечать Арсения. Остановиться на том этапе, где он тупо по-ублюдски палевно залипает, дрочит на него едва ли не каждый день, пиздиться с самим собой по важным филофским вопросам типа… влюблен ли он, один ли он, думает ли он, что Антон — мудак ебаный и не заслуживает ни секунды его внимания. Он иногда думает: это легче, чем знать, что человеку точно не поебать на тебя. Потому что тогда все надежды, которые можно было поджигать спичкой, восстают из рассыпающегося пепла каждый раз — и каждый раз, когда говоришь себе, что — нет, это полная хуйня, так не бывает, какая-то одна доля мозга готова въебать тебе апперкотом прямо по животу. Или в челюсть. Блять, Антон так влюблен, это пиздец. Он мечтает узнать, испытывает ли кто-то из знакомых хотя бы что-то приближенное. Когда только представляешь лицо того самого человека и уже превращаешься в одно слюнявое озеро. Когда от осознания, что он ни с кем не встречается, готово подорвать само себя сердце. Мина под ребрами. Когда вы не переписывались больше десяти часов, всего, блять, десяти часов, когда ты можешь гораздо больше не общаться с кем-то еще и тебе нормально, а тут — нет, не пойдет, хочется — пиздец, туда, к нему, с ним. Говоришь себе, что ноль проблем, если он больше не захочет общаться, а сам трясешься — и уже в который раз, сука, тыкаешь в экран телефона, чтобы проверить, нет ли уведомлений. Не пропустил ли ты что. Антон хватает кувшин с водой и опрокидывает его в себя. Кто-то из котов, буксуя и мяукая, как долбанувшийся гонщик, уматывает из кухни, во дворе гавкает Радик, а в башке, в ушах — гудение качающейся крови. В следующие полчаса Антон оккупирует зал и пытается заниматься. Делает приседания, качает пресс, согнув колени и уперевшись ступнями в диван, гладит прыгнувшего ему на живот Чупу, делает перерыв, залипая в мемы и проверяя, не заходил ли Арсений в сеть — нет, — и пытается сделать наклоны. Спина кажется деревянной, и Макар бы сейчас точно пошутил про дуб у них в деревне, но все тихо — Макар молчит. Все, блять, молчат. Когда надо — никого нет. Антон мысленно дает себе по щам. Охуел, что ли. Надо, блять, — сам напиши, гений. Он даже залезает в диалог к Макару, пишет, ощущая, как по затылку и вискам стекают бесконечные капли пота: «Где ты шлялся всю ночь», но блокирует телефон и кидает его на валяющиеся подушки рядом. Нехуй. Потом. В душе Антон опять думает об Арсении. Будто заново произносит: как вкусно от тебя пахнет. Его запах оседает на стенках носа, мешается со слизистой, въедается в воздух вокруг. Вместо воды — он. Сладкий, ненавязчиво-тянущий, пропитанный мылом, медом, карамельными конфетами и парфюмом. Его запах. Гребаный запах. Арсений пахнет так после душа? Как пахнет его постель? Антон выдавливает на ладонь шампунь из оранжевого бутылька и не сдерживает кривоватой ухмылки. Постель, в которой он спит один. Чаще всего. Б-бля. По губам течет теплая вода. Дробящий звук бьющихся капель. Шорох душевой занавески, когда Антон задевает ее плечом. От полусогнутого состояния тянет поясницу — Антон кряхтит, меняет положение: садится на жопу, выпрямляет ноги и, пока намыливает голову, упирается взглядом в член. Он типа… не выглядит ущербно, но, когда мозг промыт изображением огромных хуев в порно, собственный — еще и не возбужденный, ебать, спасибо за невероятно объективное сравнение, Антон, — напоминает рыбу-ежа, у которого вместо иголок — волосы. Еще и кудрявящиеся. Антон проводит по ним нашампуненной рукой, смотрит, как они липнут к низу живота и ногам. Маленькие иголки одной рыбы-ежа. Он фыркает себе под нос, морщится, когда шампунь попадает в глаза, и засовывает голову под поток льющейся из-под длинного вытянутого крана воды. Колени стукаются об теплые стенки ванны. У Арсения член точно красивый. Антон даже не хочет развивать эту мысль. Просто думает ее. Делает вид, что не прислушивается к телефону, лежащему на стиралке. Сука, он даже оповещения звуковые включил, чтобы, если что, не пропустить сообщение от Арсения, вот только подсказывает Антону чуйка-хуюйка: в рот Арсений ебал писать ему первым. Не, ну, конечно, это было неожиданно — то, что он ни с кем не встречается. Ротик шире раскрой, дебил. Он такого не говорил. Антон кривляется, в последний раз ведет мокрыми горячими руками по затылку и плечам, вырубает воду и, поднявшись во весь рост, замирает в ванне. Ступни еще несколько секунд стоят в тепло-летней воде, пока она не стекает в слив. Конечно не говорил. Он вообще ничего тебе рассказывать не будет, если ты продолжишь доебывать его и навязываться со своими сталкерскими хуйнями. Кто-то, пробравшись как ниндзя через приоткрытую дверь ванной, оккупирует лоток — слышится скрежет когтей об пластик и рассыпающийся по полу наполнитель. У Миши вообще лоток отдельный, и в нем не срет никто, кроме него. Антон кутается в полотенце, висевшее на крючке, зажимает челюсти, чтобы они не стучали от холода, и вылезает — пальцы ног чувствуют мягкий ворс небольшого ковра. На самом его углу валяется кусок говна, облепленный наполнителем. Блять. — Сука, — ругается Антон, увидев, как Персик, слишком увлеченный археологическими раскопками чужой мочи, словно пытается развести огонь — так быстро скребет лапами. — А ну съеби отсюда. Кыш! Персик пиздует из ванной на скорости космического корабля, рассекающего Магелланово облако, — и на его хвосте, кажется, мотыляется еще одно говно. Антон выругивается сквозь зубы, посылает в жопу посетившего по горячим следам ванную Чупу и, напялив трусы, начинает убираться. Телефон мертво валяется на углу стиральной машинки. В ней — джинсы и толстовка, в которых Антон был вчера. Он вернулся домой потным как тварь, а сил застирывать места подмышками и края штанов не было. Возле телефона лежат два браслета: серебряный, тот, который Антон носит уже, кажется, со времен древнего мира, и фенечка Оксаны — растянувшаяся и чуть потрепанная жизнью. Антон ее понимает. Он напяливает старую домашнюю футболку, еще раз проверяет телефон. Ничего нет. Арсений в сети не был. Дома — тихо. Антон выходит в зал, сваливается на диван и закрывает глаза. Очередной невероятный день каникул. Антон тоже хочет помолчать.

***

10 класс (расписание/дз)

27 участников

5 ноября

Оксана Фролова Сочинение по литре надо к четвергу или пятнице? Дмитрий Позов К четвергу Оксана Фролова А вопрос? Она там тоже задавала Дмитрий Позов Тут я тебе уже не подскажу, увы Никита Сапранов да не она ниче не задавала ну мне лично она ничего не говорила а дальше похуй оксан тебе делать нехуй ты че домашку делаешь Ира Кузнецова Мне сейчас позвонила ВВ, попросила передать ей список тех, кто поедет в лимонарий. И еще напишите те (В ЛИЧНЫЕ МНЕ!), кто участвует в цветаевском вечере в декабре, я беседу отдельную создам Илья Макаров я везде буду Ира Кузнецова Про тебя всё знаю Остальные, не отмалчивайтесь. Илья Макаров журавлев тоже везде будет кроме вечера во имя Цветаевой антоха не знаю димон П мальчик самостоятельный, сам скажет)) Дмитрий Позов [Стикер] Ира Кузнецова Не тяните время, вы все всё равно онлайн Это не мне надо Никита Сапранов ир а можно вопросик Дарина Никитина Я буду!) [Ответ] Никита Сапранов а у тебя парень есть Ира Кузнецова Какое это имеет значение? Никита Сапранов а он тебя не бьет? а то ты какая то зашуганая постоянно робот ходячий Илья Макаров ебать ты конченый посмотрите вот она шаблонная молодежь кто не шарит тот изгой 2к17 и даже тут ты объебался Никита Сапранов вот это ты поэму загнал хуль как всегда защищать, прибегаешь) ир на созвоне) Артём Блудвин Еще раз такую хуйню в ее сторону выкинешь, будешь хуи сосать [Ответ] Денис Морозов Ты поаккуратнее со словами такими слышь

Антон Шастун

Как же вы заебали все

Илья Макаров глаголишь истину брат давай покинем это пастбище девчонки, тут неадкватыши рядом, будьте осторожны Никита Сапранов слиты на изи в лицо то хуй кто выскажется Юра Чеботарёв Забей, Никит Никита Сапранов да они тут расслабились все пошутить уже нельзя Артём Блудвин Ставлю сотку, что ты вживую сольешься первее всех [Ответ] В личку зайди, не ссыкун Денис Морозов Он нормальный пацан Что ты прикопался с личкой своей Никита Сапранов но не лучше тебя [Ответ] Артём Блудвин 🏳‍🌈? Никита Сапранов я натурал кстати Артём Блудвин Ну-ну Никита Сапранов он тоже если че это вы там все хуй пойми Артём Блудвин Да ладно, все мы люди Есть те кто хуйню несет постоянно, но мы люди) Денис Морозов Ты тут давай без этого [Ответ] Никита Сапранов а нам и обсуждать нечего был бы тут ещё один представитель, можно было бы покумекать

***

Запах жарящейся рыбы впитывается во все поверхности кухни — в ручки шкафчиков, в подоконник, в спинку дивана, Антону в мозг. Сидящий позади Миша, облизнувшись, пристально пялится на маму, стоящую у плиты и мешающую железной ложкой макароны. — Я вот суп съела, — вдруг начинает она таким тоном, словно они с Антоном беспрерывно пиздели как минимум час и заткнулись на пару минут. На самом деле — на Антона даже внимания не обратили, когда он выполз из комнаты, чтобы подоставать маму, — но веселее мне не стало. — А ты себя пыталась веселить? Антон пишет Арсению короткое «ок, приятного», когда тот — привычно, обычно, пиздецки близко — оповещает, что идет ужинать, и кладет телефон экраном вниз на стол. Арсений иногда отвечает ему, когда ест, но чаще происходит вот это — когда он просто в рандомный момент сообщает, что идет жрать, и исчезает на полчаса или больше. Смешной. Губы тянутся в дурацкой улыбке. — Я, блять, себя всю жизнь сама веселю. Не пытаюсь веселить, а веселю. — А как же я? — А ты — это прямое продолжение меня. Антон фыркает и фукает. Мама наклоняется над сковородкой с рыбой и принюхивается. Миша коротко мяукает, задевает хвостом щеку Антона. Вот же жаба черножопая. — А дед все говорит, что тухлятину купила. Я ему сказала: если бы кто-то на рыбалку ездил не комаров кормить и с Семенычем пиздеть, не было бы тухляка. Да и не тухляк это. Рыбка вкусная будет. Маме Антон явно не нужен: она разговаривает сама с собой и сейчас с риторическим «куда я поставила бальзамический уксус» пытается дотянуться до верхних полок. Антон полуложится на диване, думая, что если маме понадобится помощь — она попросит. Сам не лезет — она бесится с этого. Пиздец, они реально одинаковые. Антон терпеть не может, когда его пытаются учить жизни, советуют что-то без его прямой просьбы, таращатся на то, что он делает, в принципе как-то дергают его, блять. Он сам может справиться — еще давно дошло, что лучше, чем он, не сделает никто. Поэтому и не просит ни о чем нихуя. — Вот он, сука, где стоял, — слышит Антон дальше, — вот блядина. И со стуком на столе появляется черный бутылек с уксусом. — Так че? Чай будешь? С бутербродиком. Если чай будешь делать, — говорит мама, не глядя на него и вообще уходя в прихожую, начиная там хлопать ящиками комода, — то мне тоже налей. Только в большую кружку, — возвращается она, — я маленькой не напилась. — Нифига ты разговорчивая сегодня. Из зала доносится звук охуевше орущего телика. Дед сегодня весь день дома, и Антон даже, наверное, не сильно из-за этого расстроен, хотя вчера мечтал об одиноком домашнем понедельнике — последнем дне каникул. Завтра, ну блять, снова — снова одно и то же. Зато Арсения увидит. Антон облизывает губы, хватает телефон и, открыв диалог с Арсением, набирает:

Есть одно заманчивое предложение

Ты

Я

Завтра после моей тренировки

У тебя в кабинете

Язык замирает у края рта. «был(а) в сети 12 минут назад» не меняется на «в сети». Есть шанс удалить. Ха. Антон хуеет на глазах. Не будет он ничего удалять. Он не виделся с Арсением несколько дней, он до сих пор помнит, как смотрел, как тот заходит в подьезд, как машет ему, вскинув руку — холодную, замерзшую, суховатую руку, которую пиздец как хотелось согреть, потереть, прижать к губам, блять, самым наивно-романтично-мыльнооперно-расплавленным жестом, — как смотрел ему в затылок, когда Арсений отвернулся и пошел к дому, как представил… Схватить за руку, не дать уйти. Сказать что-то, что удержит. Что-то такое же охуевшее, как сейчас. Как тогда — на лестнице. Как тогда — пару дней назад. Ты так вкусно пахнешь. Ты красивее. Ты, блять… ты, сука, даже не знаешь, что со мной творится. Шею стягивает мелкими мурашками. Антон оборачивается на окно: закрыто. Мама забирает уксус со стола и спрашивает: — Че, кто тебе пишет там? Что? Антон моргает. — Что? — Дед сказал, — мама бросает в рот дольку горького шоколада, лежащего посреди стола в раскрытой упаковке, и, пережевывая, говорит дальше: — Что ты, когда вы ехали вчера из магазина, из телефона не вылезал. — И что. Антон делает глубокий вдох, потом — вскидывает одну бровь. Мама кривит губы. Это предсказуемо: то, что мама с дедом пиздят об Антоне, когда он не слышит. Не перемалывают ему косточки, они же все-таки как-то любят его, но на месте им спокойно не сидится. Блять, была бы их воля, наверняка бы дали бы ему бахнуть какую-нибудь сыворотку правды и выведали все, что есть у него в башке. Антон едва заметно мотает головой. Смотрит, как мама выключает газ на одной из конфорок и достает большую плоскую тарелку с полки над раковиной. Думает: им же чаще похуй, чем не похуй. Просто… бывают такие дни, когда им больше не похуй, чем похуй на то, чем Антон занимается в закрытой комнате, в каком классе он учится и с кем ходит гулять. — Хер через плечо, Антон. — Точно, — хмыкает он в ответ, дойдя до мысли, что он, кажется, ебанулся в край, раз считает, что маме плевать на него на все сто процентов, где оставшуюся погрешность она и то не ему отдаст — а работе. Это же… не так? Типа… на самом деле ей же не все равно на своего сына? Он же не обманывается? — Мне надо понимать, что у меня дома происходит. — Ну, Чупа ночью сожрал весь зефир. Этого достаточно? Кто-то из котов шумно прыгает по второму этажу. Позади Антона — злющий Михуил, на задвинутом стуле — Милка, так что вариантов не так много. Телефон звякает оповещением. Антон сразу вырубает звук. Сердце грохнулось в падик под ребрами. Миша мяукает, потянув мерзкое «ме-е», и снова задевает хвостом Антона. — А ты вообще, знаешь, что? — обращается к коту мама, заметив, что тот выебывается. — Мог зефирки защитить. Только о своей жратве заботишься. Миша выдерживает выразительную паузу. С губ срывается несколько смешков. Мама переглядывается с Антоном, усмехается и снова уходит — через мгновение Антон слышит ее голос, пролетающий сквозь небольшой сквозной коридор между кухней и залом. Видимо, она разговаривает с валяющимся на диване дедом. Иногда она просто рандомно сваливает в другую комнату, не закончив фразу или не дослушивая Антона, и у него в такие моменты пиздец как много вопросов. А еще — злости, потому что после такого он точно не будет повторять то, что хотел сказать. Телефон ощущается ледяным, когда Антон, уперевшись затылком в жесткую боковушку дивана, дотягивается до него. На экране — одно уведомление: не от Макара, снова свалившего куда-то с Ангелиной, не от Журавля, который во время каникул как обычно пинает хуи и каждый день просит пойти с ним погулять (Антон ни разу не был против, но обстоятельства складывались так, что он был больше не против полежать дома), и не от Димки — тот в деревню так и не уехал, но всю неделю занимался какими-то учебными делами и, кажется, виделся с Катей. Она выкладывала видео в истории — снимала сухие полуголые деревья в парке около набережной. Сбоку виднелась чья-то растянутая на асфальте тень, и Антон догадывается, что это был Дима — тот тогда вообще никому не писал и никак не отсвечивал. Антон шмыгает, во второй раз читает начало ответа Арсения, фыркает и нажимает на плашку уведомления — телефон просит разблокировки, и Антон, запыхтев, жмет на кнопку-отпечаток. Блииин, я сначала решил, ты ошибся и не мне это предложил.. пока не прочитал сообщение о кабинете, хахаха. Действительно, заманчиво..

Это «да»?

Антон прикусывает ноготь большого пальца, задевает зубом пораненный заусенец и шипит. Арсений появляется в сети: «печатает…» мелькает всего одну-две секунды. Потом приходит ответ. Да Мне прямо хочется встретиться.. У Антона открывается внутренняя дрожь — снаружи он только сглатывает, усаживается, согнув ноги в коленях, и громко, протяжно выдыхает в экран.

Почему

Блять, придумай другие ответы, ладно? Заебал со своими «почему». И вопросами своими. Дед в зале громко смеется, а потом оттуда с улыбкой выходит мама — молча шагает к плите, перекладывает со сковороды на тарелку рыбу и уносит ее. Миша спрыгивает с дивана и убегает за мамой, успев зашипеть на бодро спускающегося со второго этажа Персика. Арсений — онлайн, в сети, тут, блять, но не здесь — долго не печатает. Читает и не отвечает, но ни разу не пропадает — Антон никуда не уходит тоже, и у него каждый позвонок сейчас натянут тетивой — так же туго, напряженно. Сука, Арсений же не напишет сейчас ничего такого. Он написал, что хочет увидеть его. Блять. Антон осознает это в тот же момент, когда Арсений присылает: Можно я голосовое сообщение запишу? Сука, да. Антон, не думая, не анализируя, печатает «конечно», а потом, чуть не ебанувшись с дивана, угоняет наверх — потому что слушать Арсения на кухне, слушать его, когда кто-то постоянно ходит мимо, мешает сосредоточиться, — априори хуевая идея. «Не хочу, чтобы его кто-то слышал, — думает Антон, закрывая дверь на щеколду и игнорируя любопытный взгляд огромных глаз Чупы, лижущего яйца на кресле-панде. — Не хочу, не хочу вообще». Не хочу делить его. На секунду зажмурившись, Антон трясет головой, просит себя успокоиться и быть адекватным, не тупым влюбленным пацаном, просит взять себя в руки — не дать той мысли развиваться, двигаться по мозгу дальше. Хотя бы сейчас — когда Арсений уже вторую минуту что-то записывает. Антон успевает ответить «ору» на мем Журавля в беседе, посмотреть истории Макара и Максима — тот, оказывается, сейчас в Москве. Нихуя… прикольно. У него день рождения был неделю-полторы назад. Антон поздравил его в Контакте — сам бы не вспомнил, если бы не пришла напоминалка. На даты у него память как у деда, когда дело касается Антона и его возраста. Стоит Антону вернуться в переписку с Арсением, как от того сразу приходит аудиосообщение — на без двух секунд четыре минуты. Нормально. Антон проводит языком по губам, прибавляет звук — до середины — и убирает режим «2x». Жмет на «плей». На фоне — бесконечные шорохи и странное гудение, словно Арсений сел записывать голосовое на полу возле холодильника. — Мне кажется… словно, знаешь, прогулка наша… которая была… когда она была? Я забыл день недели, — смущенно произносит Арсений в микрофон, и Антон, прикрыв глаза, видит растянутые в улыбке мягкие губы, чуть скосившиеся в сторону от шевеления родинки на щеках, осторожный прищур, — в четверг? Та наша прогулка… она меня… она что-то… она мне так понравилась, что, когда я проснулся… а, это было в пятницу… или в субботу? В общем… да! Ам-м, когда я проснулся уже в пятницу утром, у меня такое чувство было, словно… словно что-то все другое, словно я хочу снова быть там, — тон Арсения повышается, не подпрыгивает — аккуратно, звонко подскакивает, как если бы голосом игрались на микшере, — мне понравилось очень гулять, и-и… не потому что… мы классно… по клевым местам ходили, я по этим местам сам не раз уже ходил, ты сам прекрасно об этом знаешь, — быстро, внезапно заторопившись, говорит Арсений дальше, — ам-м, но… мне понравилось, что мы там были и что ты меня фотографировал, что мы много разных штук обсуждали, которые нам интересны… и что ты меня так слушал. Голос Арсения напоминает мягкие перьевые или пуховые подушки. Каждое слово кажется оторванным от чувства мнимой уверенности — будто Арсений записывал это голосовое, думая, что, блять, он готов сделать это только один раз — больше повторить этого не сможет. Антон в ахуе. У него щас крышак отъедет. Внутри — месиво из эмоций. Заваренная каша, которую хуй кто расхлебет. И жарко в груди — пиздец как жарко. Нет осознания, что Арсений говорит. Что он осмелился сказать. Когда Антон открывает глаза, под первым голосовым есть еще одно — на пятнадцать секунд. А Арсения — ни тут, ни здесь — нет: он вышел из сети еще минуту назад. — Потому что… я давно не гулял с кем-то вот так, чтобы… меня слушали. Вообще, это немножко моя больная тема, — снова ускоряется Арсений, и кажется, что, если бы он говорил это в реальности, он бы не смог смотреть Антону в глаза сейчас, — я не очень хочу сейчас это развивать, но-о мне как будто бы с тобой… так приятно было, что, когда я подумал, что мы не пойдем гулять вот так вот в пятницу, не пойдем гулять вот так в субботу, и в воскресенье, и, вот, сегодня, я вообще подумал о том, что — вот! — на работу надо выходить, мне стало та-а-ак тоскливо… — Арсений делает шумный вдох, будто до этого забыл, что у него есть легкие. — У меня давно такого не было, и это… это меня… прости, что я не могу сформулироваться, у меня просто всегда так… у меня мысли вообще враскорячку, и я не могу себя в кучу собрать… Зачем мне себя в кучу собирать? Интересный вопрос. В общем! Из-за этого, — продолжает Арсений, видимо, поменяв положение, потому что Антон слышал шуршание — то ли постели, то ли одежды, — когда я подумал, что мы можем… ты можешь ко мне прийти во вторник, я потом подумал… мне словно стало гораздо… легче думать об этом дне, и мне показалось, что ты тоже можешь этого захотеть. Блять. Антон ставит на паузу. Блять. Если его попросят повторить хотя бы что-то из арсеньевских слов, он не скажет ни слова: возьмет из маминого гардероба иглу, моток толстых ниток-мулине, зашьет себе рот и выгрузит из мозга словарь со всеми русскими словами. Ни одно не подойдет, чтобы описать его состояние, — ни мат, ни огромные, сложенные поэмами речи. Антон будто… слушал то, что никак не могло быть адресовано ему. Арсений перепутал диалоги. Набухался. Затупил. Он не мог все… вот это говорить Антону. И вообще — все, что было в последние месяцы, выглядит как смонтированный сбежавшим из изолятора психопатом артхаусный фильм. Ноль логики, ноль предсказуемости. Шаг сделал — уже валяешься в пропасти, а вокруг скачет Арсений. Что-то в Антоне намекает, что ему нужно — необходимо — выйти из переписки, выключить интернет, сделать вид, что он этого не слышал. Он не понимает, верит он этому или нет, хотя здоровые клетки разума талдычат: это все — правда, и Арсений действительно записывает это для тебя. Нахуя? Нахуя?.. Что он ждет в ответ? Что заставляет его говорить такие вещи? Почему… Антон видит то, что видеть, блять, не должен, не имеет права — как не имеет права постоянно флиртовать, заигрывать, оттираться поблизости, а еще — вести себя так, словно никогда не целовал его. Этот день в последнее время все чаще трахает память. Антон трет сжатым кулаком лоб, чешет затылок и включает голосовое дальше. С облегчением видит, что Арсений больше не появлялся онлайн. Вместе с его голосом в комнате будто становится светлее — либо Антон привыкает к темноте. — Ну потому что… почему нет? Мы можем… пообщаться, потому что переписываться неудобно в школе часто… тем более у меня завтра куча будет дел, у тебя, я чувствую, тоже будет загруженность… после каникул повышенная, и поэтому, поэтому, если вдруг что, я вообще не против. Я хотел предложить первым, но я… я не буду лукавить или что-то такое, я прямо… застеснялся это сделать, потому что подумал, что-о… мало ли я буду навязываться как-то, хотя я понимаю, что, скорее всего, я не навязываюсь, но я подумал, что мало ли… лучше, вот, я не буду, и ты написал сам, и я… рад, что так произошло. У меня есть чувство, что… прямо хочется встретиться… встретиться с тобой, вот, и я… я будто… Вслед за первым аудио начинается второе — короткое, с несколькими звуковыми волнами: за пятнадцать секунд они «подпрыгнули» всего три раза. Антону будто разодрали в мясо сердце. Он дослушивает: — Я… да боже мой… я, я соскучился. И ничего не чувствует. Все. Все ушло. Легче было, когда его переебывало какой-то яркой, стреляющей по спокойствию эмоцией, легче — в момент, когда все складывается привычно. Арсений что-то говорит — ты выпадаешь нахуй — пытаешься слепить буквы в нормальную мысль. Хуже — когда пусто. Ничего нет. Он просто слышит это «соскучился» как удаляющееся эхо, хотя — ну серьезно — в комнате не раздается ни звука: телефон не гудит, никто не скребется в дверь, кот не мяукает, а коленные суставы не хрустят от резкого сгиба. Ни-хе-ра. Просто сидишь в тишине. Снова похоже на чувство, с которым Антон проснулся в пятницу. Как-то теперь надо жить. Не скипнешь момент, не мотнешься в завтрашний день — уже в кабинет Арсения, с кружкой горячего чая в руке, с болящим от смеха животом и расплывающихся от большого, громадного, титанического чувства внутренностей. Это, блять, напоминает момент, которого ждешь-ждешь, он случается, а дальше ничего нет. Каст сериала взял отпуск, сценарий дальше не написан. Сидишь — и по голове молотом, набатом бьет: я так тебя… я так в тебя… Антон пишет:

Я тоже скучаю

Антон начинает записывать ответное голосовое — не придумывает, что сказать, и смахивает влево. Мат, паузы, смятые, как страницы старого учебника, слова, вспотевшие руки, сгорбленные плечи, зависнувший на одной точке взгляд. Антон тоже скучает. Арсений читает сообщение — короткое, нелепое. Тупое. Ебланское. Скучаешь ты. Молодец, сука. Арсению не эти слова нужны. Откуда он вообще знает, что Арсению нужно. Пока Арсений молчит — перебивает «в сети» дрожащими индикаторами о наборе сообщения, — Антон пытается понять, на что еще способен его мозг, его молчаливое сердце:

Я послушал

Я не знаю, у меня все тоже самое?… Типа

Я когда проснулся, вообще не понял, что должно быть дальше

А теперь вот

Уже понедельник

И ничего не поменялось

Антон сплевывает негромкое «блять» и дописывает: «В смысле у меня все точно такое же, даже хлеще». Он не печатает: спасибо, Арсений, теперь я не могу думать ни о чем другом, кроме тебя, в принципе, бля, как и всегда. Не печатает: я бы гулял с тобой каждый день. И в пятницу, и в субботу, и в воскресенье. Каждый, сука, день. Даже если «гулять» — это постоять вместе возле его подъезда. Потрогать его руку, сказать ему — буквально в самое ухо, как давно, дрожаще давно хотел, — что от него приятно пахнет, соприкасаться ладонями, пока идете от остановки, угорать с его шуток, шутить самому — чтобы слышать, как Арсения разъебывает с мемов, которых он не знает, с того, как выкручивает приколы Антон. Есть в этом что-то, да. Антон шмыгает, покашливает, жмет на экран — тот успел стать темнее, готовый блокнуться, — и, увидев, что Арсений что-то печатает, вспоминает еще одну часть его слов в голосовом. Сообщение отправляется спустя пару секунд — интернет тупит.

И ты не навязываешься

Если тебе хочется что-то предложить

Предлагай

Не отправленное им «ладно?» висит в строке набора как практически сдувшийся гелиевый шарик под потолком. Всем уже на него похуй, все уже ждут, когда он поскорее свалится. В комнате почему-то пахнет порошком — так обычно пахнет постиранное постельное белье, но свое Антон не менял уже недели две, что, ага, хуево — но он забывает. А еще ему лень. При мысли, что ради Арсения он бы и два пододеяльника сменил, губы изгибаются в гримасе: интересно, а когда ты реально по уши в человека, всегда происходит вот это? Всегда ради него хочется сделать что-то, что для себя можешь не делать? Антон быстро проверяет конфу с пацанами, видит, что Макар шлет туда уже, наверное, сотое короткое голосовое, и возвращается в Телеграм. Здесь у Антона только два активных диалога — с Арсением и с Алисой, которая скидывала Антону фотки и видосы с их посиделок. Она сказала, что Контакт ее раздражает. Наверное, Антон понимает ее. Он смотрит, как Арсений продолжает печатать. С отправки последнего сообщения Антоном прошло три минуты — тишина в комнате, в диалоге, у Антона на языке. Арсений не пишет, не говорит о чем-то коротко — он даже когда рассказывает о том, как его может вводить в стресс вынужденная готовка, мысли о том, что он не может — «так или иначе, блин!» — забить на «приготовительные кухонные процессы», чтобы потом не голодать, использует десятки оборотов, предложений, слов, когда Антон бы сказал лаконичное: «Заебало о жратве думать». Это прикольно. В окружении Антона еще не было таких людей. Здесь приходится вчитываться, вслушиваться, чтобы не улететь в стратосферу, пока Арсений берет паузу, раздумывая, наверное, над следующими словами, потому что Антона уже ловили на крючок (спасибо, что не раздирали до кровищи в итоге и что рыбалка не прошла зря), он уже вылетал так несколько раз — и хуй потом поймаешь арсеньевскую мысль. Только просить его повторять. Он даже повторяет без проблем. По крайней мере Антон не замечал, чтобы тот раздражался или ругался. Арсений чаще расстраивается. Сейчас он тоже грустит, получается? Блять, да блять. Антон, тебе запрещено думать. В диалоге уже виднеется новое большое сообщение — оно есть, а Арсения нет. Он сматывается по причине или… боится? Блять. Антон отправляет, еще не прочитав то, что Арсений прислал: «Если грустишь, вспомни, что завтра я к тебе приду», — и проводит по дисплею вниз, чтобы найти начало сообщения. Шрифт у Антона выбран средний, поэтому оно занимает один полный экран. Может быть.. оно не поменялось снаружи?.. Обычно всякие эмоциональные штуки осознаются только спустя время- и они могут не сразу вписаться в новую реальность (блин, надеюсь, ты понимаешь меня здесь, новая реальность -в том плане, что реальность, в которой произошло что-то, что сильно тронуло). Я не о принятии, а о осмыслении опыта - поэтому в пятницу мы вдвоем странно себя чувствовали.. я рад, что я был не один, хотя мы и не разговаривали толком тогда.. прости, я боялся написать, вдруг ты не хотел говорить и все такое.. я тоже скучаю, очень, как будто мы, боже мой, не виделись месяц. Мне чуть-чуть странно от этого, а тебе? Я понимаю, что я не навязываюсь, но чувства мне говорят о другом -о разном вообще-то.. но я точно знаю, что одного раза мне мало 🤣🤣 Антон улыбается — губы отчего-то горят. Если бы Арсений был его… парнем, Антон бы мог поцеловать его — и дело не в словах. Дело, блять, вообще не в словах. Они занимают другой отсек мозга, памяти, сердечной картотеки. Антон о другом. О том, что заставляло Арсения все это писать. Можно увидеть второе дно. Сука, даже третье. Тут столько всего, тут — бля-бля-бля — больше, чем есть на поверхности, а Антон не привык, его раздражает, когда что-то скрыто, не видно сразу. А оно здесь точно есть. Не между строк — за буквами, за огромными предложениями. Тревожность копошится в затылке как муха. Антон так не любит не знать и не понимать все сразу. Но сейчас он просто, блять, не может. Здесь может быть что угодно. Можно увидеть что угодно. Это Арсений. Его манера говорить, изъясняться. Думать. Он не утверждает — он делает кучу предположений. Антон давно это заметил. Разум — умный, рациональный, холодно-трезвый — отрицает любую возможность чего-то, что имеет синоним к слову «взаимно», потому что это невозможно, но вот эти: признания в скучании, желание встретиться, подрагивающий голос, уход из сети, словно, нихуя же себе, он правда переживает, чувства, говорящие о разном, — что это, блять, такое? Что за «разное»? Ты можешь сказать, Арсений? Можешь? Антон не спрашивает этого напрямую — он выцепляет несколько моментов сообщения, отвечает на них и думает, что Арсений прямо сейчас зайдет в сеть. Что нихуя он не занят. Что он реально выходит из онлайна, просто чтобы… что-то. Как иногда делает Антон, когда пишет что-то такое, что даже себе озвучить — пиздецки ссыкотно. Арсений ссыкует. Антон видит это слишком явно. А еще: скучает. Точно они не виделись больше года, а тот пролетел как четыре дня после последней встречи.

***

Люди могут… меняться в процессе общения. Арсению до сих пор, блин, тяжеловато смириться с этим — принять, прочувствовать это; как если бы в начале любой коммуникации с человеком он постепенно привязывался, привыкал к характеру, особенностям поведения, смотрел, как ему с этим — сходится ли он тут, сходится ли он здесь; трудно — сталкиваться с непосредственными изменениями… особенно когда знаешь, что они рано или поздно — так или иначе — наступят. Оно же так и случается: картинка в начале никогда не совпадет с тем, что в конце — отношений, дружбы, любого, блин, межличностного взаимодействия, — с тем, что будет накрыто куполообразным полупрозрачным шатром. Внутри — Арсений видит все именно так — то, что было между тобой и тем человеком, теми людьми; оно поблекло, выцвело, протерлось по краям. Можно оглядываться на это; боже, блин, можно даже туда заглядывать — никто не прогонит! Но… оно уже там — за плечами, за спиной, не в поле прямого взгляда. Чтобы дотронуться, придется сделать шаг назад, развернуться и так… и не рассмотреть, что было впереди, — с новыми людьми, с тем, какой ты сейчас. Под полупротертым куполом прячутся меняющиеся характеры, воспоминания-блики, медленно или быстро-быстро растущие чувства, все, чего боишься и чего ждешь; все, чего боялся — и чего так сильно ждал. Арсений… он словно дергается туда-сюда — то посмотрит назад, как если бы что-то большое, привычное, уже выученное тянуло туда, хваталось за запястья, заставляло идти, то вырывается — трясет руками, брыкается, чувствует, как нарастает громкость голоса. Громкость желания оставить все там. Больше, нафиг, не видеть того, что было. Это же… не универсальная штука. Он имеет в виду… так не со всеми людьми: бывает же так, когда вы меняетесь с человеком прямо пропорционально друг другу — и когда идете по текущей дорожке времени дальше вместе, даже если между тем, какие вы сейчас и какие вы были при знакомстве, — годы общения, крепкие нити привязанности, проведенные вместе дни-недели-месяцы, умноженная на доверие искренность и… что-то еще — это называют любовью. Арсений не может не любить. В нем бесконечно много чувств; такое может отталкивать и вынуждать людей уходить — не все могут это выдержать, и Арсений, ох, как же он старается это принимать!.. Раньше, когда он считал, что абсолютно всем людям нужна любовь, его любовь, он… как люди говорят?.. Обжигался? Арсению такое не подходит; он холодился — как прилипают языком, горячим, мокрым, к ледяной железной поверхности, так и он — рвется, притирается к тем, кому это не нужно. «На самом деле не нужно», — звучит тихая-тихая мысль. Отголосок тех идей, в которых он плещется, когда никого нет рядом. Эхо, отскакивающее от угла его памяти. Арсению тоже хочется тепла. Кто-то из его прошлого — те люди, на кого он сейчас подписан в Инстаграме, но кому стесняется писать, потому что у них уже совершенно разные жизни, — один раз… так поддержал его; словами, что, возможно, Арсению стоит обратить внимание на тех, кто похож на него; объятием — его обнимали тогда весь вечер, и Арсений, наверное, уже и не вспомнит, каково это — сидеть в темной комнате и слышать колыхающееся над ухом дыхание другого человека. Замалкивать и никак не торопить время. Это точно… было в феврале. Февраль даже звучит иначе — как месяц-периферия между зимой и весной; вот есть у людей, блин, поворотные периоды года — у Арсения это всегда декабрь и февраль. В декабре он ранится — в феврале что-то случается; не плохое и не хорошое, но случается. Выверенный сценарий, который Арсений надеется разорвать. Ох! Это было в феврале! Год… Арсений и не вспомнит. Наверное, во время учебы в университете. Арсений тогда уже встречался с Левой — но общался с несколькими людьми из группы, к которым иногда приходил домой или в комнату в общежитии, чтобы… что-то. Учебой, может, занимались — Арсений в первые два университетских года только этим и горел. Но одним вечером было это — его слезы, его усталость, чужая поддержка: под подбородком — мягкая макушка, на лопатках — тонкие руки, в упор пальцам ног — шевелящиеся пальцы в мягких тапочках. Тоскливо-скучающая мысль: «И как я вообще о таком помню?..» Арсений переворачивается на другой бок, накрывает одну половину лица одеялом. Смотрит на полосу, замершую между двумя занавесками, — через нее в спальню просачивается бледно-голубой свет с улицы. Дотрагивается до края кровати и сползает по неровно лежащему покрывалу вниз; Арсению всегда думалось, что он может ощутить его — лунный свет, похожий на след потускневшей энергосберегающей лампы, что это в силах любого, кто искренне этого хочет; над подобным обычно вежливо хихикают, в ответ на такое улыбаются, хотя ничего смешного… в этом совсем нет. Много что в мире не смешно, а люди смеются. Так легче… наверное. Арсений тихо сопит — во рту пересыхает. Дотянувшись до стоящей на другой тумбочке пластиковой бутылки воды, Арсений откручивает крышку, делает несколько глотков и валится обратно на подушки. Лежать посередине кровати — одному — все еще странно, особенно в такие ночи, когда Арсений не может заснуть, когда он понимает, что он в этом мире действительно один — и что, как бы его ни любили, обращать внимание на собственное состояние — на то, хочется ли ему воды и поесть, — может только он. Его могут любить… о нем могут заботиться, но все начинается с него — с того, выберет ли он пораньше отложить книгу, телефон, чтобы поспать (попытаться!) подольше, или продолжит держать его в руках, пока не слипнутся глаза и он не заметит, как его утащит в сон время. Все строится на том, как Арсений… относится к себе сам. И странно — прижимать к себе одеяло, думая, что это кто-то другой. Не потому, что так нельзя делать — пошло нафиг это «нельзя», — а потому, что у Арсения было столько возможностей к этому прийти, а что-то в нем их отталкивало. Внутренний голос подсказывает: ты ждешь кого-то другого. Арсений так громко вздыхает, что, может быть, его слышит Марина — она все еще не спит и шуршит чем-то на кухне. Поздно ложится… отпуск в самом разгаре! Вот кого он ждет? Мысли пересекаются — от вопроса прыгают к знакомому имени, оставившему отпечаток на любом арсеньевском размышлении в последние дни, и от имени — к тому, что Арсений говорил, приблизив к губам телефон, записывая голосовое сообщение. Боже-боже-боже. Как он… Улегшись на спину, Арсений подбрасывает ногами одеяло — то падает мягким комком рядом, наполовину прикрыв его живот, и кладет ладони на грудь, сцепив их в замок. По потолку проезжаются мягко-оранжевые линии — видимое отражение проезжающих по их двору машин. Наверное, они Арсению кажутся: он физически не имеет возможности увидеть подобного — он же живет на третьем этаже, а еще у него практически закрыты занавески, ну! Это все его фантазия… шалит. Делать ей нечего, блин… Арсений толкает уставшую, еле шевелящуюся руку к тумбе, жмет указательным пальцем на кнопку разблокировки телефона, царапнув подушечкой угол потрескавшегося защитного стекла, — делать нечего, блин, аж в половине третьего ночи! Может, ему правда сходить к неврологу?.. Бессонницы эти дурацкие уже достали-достали. Их стало меньше — в сравнении, все познается в сравнении, так что, ешкин, раньше Арсению было более… тяжко, — но это не значит, что и сейчас ему зашибись, блин; он так хочет спать — просто… спать. Быть одним из тех, кому хватает пяти минут, кому не нужно через пятую или шестую попытку выключиться вставать с кровати, чтобы не подкреплять тревожный паттерн «я не засну никогда»; разуму легче, когда ему дают передышку и показывают: смотри, ты не спишь, но ничего страшного — давай я похожу по комнате и попробую еще раз. Ох, вот от этого Арсений устает. И каждый вечер оттягивает сон — общением, интернет-серфингом и еще всякими самообразовательными штуками. В другое время у Арсения нет возможности читать, смотреть, изучать что-то только для самого себя, ради себя. Через несколько натянутых тишиной минут он решает не мучить себя; хватает телефон и открывает Инстаграм, уже автоматизированно от осознания щелкая по папке с социальными сетями и тыкая в ярко-градиентную иконку. Новых публикаций с момента последнего арсеньевского попадания сюда нет — только один французский художник выпустил новую серию снимков! — поэтому Арсений обращает внимание на кружки-истории. Хотя эта функция… вроде бы доступна уже давно, Арсений все равно привык сначала концентрироваться на самих фото-видео-постах! И уже потом — на всем остальном. Рядом с аватаркой Арсения, не обрамленной кричаще-розовым, в левой части экрана — ник Антона с его фотографией в небольшом обрисованном кружке; сначала Арсений даже не понял, что там изображено, но потом — когда они с Антоном это обсудили! — присмотрелся и вник, что Антон сфотографировал себя на фронтальную камеру, направив объектив вверх — на опущенную к телефону голову и необъятно-безразмерное голубое небо. Шутить о черных дырах — которые на самом деле, нафиг, лицо и волосы-волосы-волосы! — было бы, наверное, не очень, да?.. Арсений облизывает пересохшую нижнюю губу и, затянув в рот, прикусывает ее верхними зубами. Веки настолько размягчены, что фокус теряется каждые секунд десять-двадцать; все в Арсении готово, блин, заснуть, но мозг продолжает оперировать — воспоминаниями, мыслями и новой за день информацией. Молодец, елки-палки, что сказать! Когда Арсений нажимает на аватарку Антона вверху экрана, телефон чуть не выскальзывает из рук и не падает на пол — Арсений снова лежит на самом краю, развернувшись к окну спиной; в стянутой грудной клетке гудит-грохочет сердце. В темноте, в ночном ракурсе его слышно так, как… никогда не услышишь днем — в шуме-гаме, среди стольких людей, стольких голосов. Сердце звучит наиболее искренне, оно звучит громче, когда рядом никого — или когда рядом есть кто-то, с кем хорошо в любую минуту, что бы между вами, с вами, у вас ни происходило. И Арсений знает, о чем… говорит; в его жизни есть такие люди — любовь к ним резонирует, дрожит каждым отдельным стуком между верхних ребер. Арсений жмурится — лицо напрягается — и смотрит, прищурившись, в экран. Там — Антон. Арсений больше не может отнекиваться; он так и признается себе — уже которую ночь, когда в переписке с обеих сторон выплывают «сладких снов» и «спокойной», когда все затихает — снаружи и немножко внутри, он говорит себе, присматривается к чувствам, получившим полуточное название; которую ночь шепчет, не раскрывая рта, что к Антону у него — неравнодушие. Больше, чем оно. Настолько, что при взгляде на первую историю, выложенную Антоном — скриншот его переписки с Ильей, где тот очень… настойчиво зовет Антона гулять, с подписью «поклонники», — при взгляде на нее у Арсения что-то схватывается; так обычно ощущается страх — бессилие, грусть, желание… порыв что-то сделать. Когда эти элементы собираются воедино, у них появляется другое… название — с рычащей буквой в начале и рассыпающимися осколками эмоций к концу; когда признаешься себе в этом — когда замечаешь это, особенно ночью, блин, когда р-р-ревность подсвечивается, как уличными фонарями после восьми вечера, — тяжело отмотать время и сделать… вид, притвориться, что этого и не было никогда! Оно есть — и Арсений уже в четвертый или пятый раз перечитывает… шутливые или серьезные мольбы Ильи и зависает, точно старенький арсеньевский ноутбук, когда глядит на скобки в конце сообщений Антона. «Конечно, он так общается не только с тобой», — рационализирует внезапный ревностно-колющий порыв Арсений, боясь, пугаясь, что они теперь станут частью его… общения с Антоном; на более сильных этапах привязанности приходит оно — контролирующее, тревожное, тоскливо-скучающее. Как Арсений вообще… позволяет себе такое? Как он думает об этом — и не хочет разодрать себе сердце? Боже, блин, ну почему, почему оно есть, почему в нем все так горит — и пламя только растет, нет такого, что… оно тухнет. Только идет дальше — за пределы огороженной территории, за пределы костра, дальше, дальше — по верху, по бокам, захватывая все больше мыслей и чувств. Арсений до сих пор не говорит о том самом прямо — каждый раз, когда оно уже наступает ему на пятки, он уворачивается: пробует уходить разумом в другую тему, фокусироваться на ином, блин, и не потому что он избегает — а потому что знает, что будет, если он даст себе это облечь в буквенную форму; если назовет это — сделает настоящим. Буквально… материальным. Еще один раз. Арсений перечитывает сообщения на скриншоте. Антон опубликовал его где-то полчаса назад — он делает подобное иногда; в смысле… запечатляет части переписок и выкладывает их вот так — когда там что-то забавное или смешное; с Арсением он… пока не выкладывал ничего. Возможно, потому что он намеренно не обрезает имя (пока что мелькали только Илья, Дима и другой Дима), а возможно… он не хочет это выносить — даже если чуточку покоцает арсеньевскую виртуальную личность, обрезав его ник. Ох. Резной молоточек стучит по виску, по лбу, по губам — Арсений сжимает их, медленно, сонно скользя глазами по первой истории Антона. Смотрит на время отправки сообщений, думает, что, когда они с Антоном разошлись, получается… тот пошел общаться с Ильей — и в этом, ну блин, нет ничего, что Арсения должно трогать, но его так… дергает, как если бы его ударило током, внезапно, без предостережений со стороны, — Антон пошел общаться с ним, не пошел… спать, хотя Арсений почему-то решил, что спать… хотят они оба. Какая же глупость! Арсений злится на себя! Безрассудство, беспринципность! Так нельзя! Кажется, что мысли кричат; но Арсений, не особо воспринимая их телом, физически, не вовлекаясь в размышления, будто существующие сейчас сепарированно от него, целиком, зевает, трется щекой об нагревшуюся подушку и, убрав с экрана палец, нажимает на него — смотрит на вторую историю. Фотография чего-то яркого во тьме — наверное, антоновского ночника; Арсений знает, что Антону привычнее спать с ним — и выключается тот к утру сам по таймеру. Клево… Арсений широко зевает, зажмурившись и вновь чуть не выронив телефон. Находясь между сном и ускользающей из кончиков пальцев действительности, готовой пожить несколько часов до будильника без Арсения, он пишет Антону в ответ на вторую историю: «Такой яркий свет не мешает спать?» — и на несколько секунд прикрывает глаза. На фоне — едва осознаваемом — чувство скользкой ревности, которую Арсений побоится назвать своим именем утром, и тихое-тихое «я скучаю», которое Арсений мечтает сказать вслух, в глаза, в лицо — ему важно произносить такое вживую; он скучает по Антону — он тоже хочет с ним переписываться еще и еще, хочет звать его гулять, хочет… Так много… хочет… Телефон падает экраном вниз на матрас. Тихо жужжит — два раза. Арсений утыкается носом в подушку, натягивает до шеи одеяло и… Опускается тишина. Внутри становится тихо.

***

Ты не спишь?

Уже спишь)

Если я завтра не напишу тебе в семь утра что я сдыхаю от недосыпа набери мне

Надо было уходить, когда ты пошел спать

Я гений

Кабзда котёнку