Дать задний ход

В кабинете истории на Арсения смотрят из каждого угла — взгляд людей на портретах касается Арсения сквозь время; сквозь протянутое веками пространство. И пусть… изображенные глаза не всегда чудятся живыми, они продолжают наблюдать отовсюду: и пока Арсений шагает через партовые ряды, и пока он останавливается возле самой первой — стоящей диагональю по отношению к столу Ивана Алексеевича. — Так, мне надо тебе отдать… — Иван Алексеевич, бросив пустую пластиковую бутылку от лимонада куда-то под стол — наверное, в мусорное ведро, шуршащее пакетом, — вздергивает руку, выкручивается на месте и тянется через стол к куче-куче наваленных бумажек, папок и тетрадей. Они валяются — лежат! — прямо на углу; впритык к первой парте первого ряда. Арсений мягко улыбается, складывает руки на груди и оглядывает кабинет. — А чего мне тебе надо?.. — Список класса, — негромко напоминает Арсений, хихикнув при виде висящей на доске распечатанной картинки с каким-то мужчиной в фиолетовом свитере и подписью «то, что вы увидите, называется история», — и анкеты. Которые… перед каникулами все заполняли. В окнах — напыщенное темное небо, тонкая линия рассвета. — А-а-а, — тянет Иван Алексеевич и хлопает себя по лбу, — точно. Я забыл вообще об этом. Арсений кивает, на мгновение пересекаясь с чужими светлыми глазами, и снова растягивает в улыбке губы: — Ничего страшного. Страшное, блин, было — на прошлой неделе от Арсения потребовали (ради галочки! Никто даже читать это не будет, кроме него — единственного искренне заинтересованного!) отчет-диагностику об успеваемости учеников и учениц из всех классов; подразумевается, что Арсений весь октябрь собирает информацию, потом постепенно ее обрабатывает и преподносит в виде нескольких десятков документов — с титульными листами и собственной подписью в конце! — однако… елки-палки, Арсений делал все, но только не это — проводил классные часы в начальной школе, занимался осенним балом, хотя, блин, думал, что его больше не будут… тыркать по поводу всяких праздниковых штук; он даже помогал ребятам в радиорубке — с распределением полномочий и рубрик, и это заняло не час… и не два! Если оглядываться на последние две-три недели (одна из которых прошла в настолько тихой школе, что у Арсения, когда он зашел в холл сегодня, чуть не поехала кругом, каруселью, юлой голова, потому что было шумно, тесно и жарко!..), Арсению сразу захочется отвернуться; потому что он так сильно и так много вовлекался в штуки, его в рабочем смысле не касающиеся, что сейчас у него как будто… гораздо меньше сил на ближайшие два месяца работы — до новогодних праздников. Это… печально. Немножко грустно. Ему важно… чувствовать себя хорошо — и тут, и дома, и вообще, нафиг, везде, но ввиду его… загруженности, его открытости к делам, от которых он устает гораздо быстрее, все получается шиворот-навыворот — и вон он, по-ноябрьски искусственно-бодрый, встречает новую четверть в состоянии, присущим людям, уходящим в отпуск. У Арсения отпуск по понедельникам — так пошутила вчера Марина, когда Арсений перед сном поделился с ней грустью по поводу работы. Нет, он… рад, что ребята возвращаются в школу — и даже если они сами хотели бы, чтобы каникулы были длиннее, у Арсения всегда есть слова-козыри во внутренних карманах — о том, что чем быстрее оно начнется, тем быстрее закончится; о том, что с октября учебное время летит быстрее, раскрывает крылья широко-широко, так, словно находится в небе — без единых препятствий и резко всплывающих неожиданностей. Арсений болтал об этом с кем-то из учеников совсем недавно — когда они украшали актовый зал и обсуждали цикличность школьных событий: праздники, выступления, конкурсы, олимпиады — и огромную тучу бюрократических тонкостей! В последнем Арсения, наверное, поймут только… педагоги — хотя и ребята из старших классов, готовясь к экзаменам, чувствуют примерно… то же самое. Каждый год одинаковая… тактика: оккупировать вниманием девятые и одиннадцатый классы, а о десятом на время забыть — и поэтому в основном во всяких организационных процессах задействуют их; Арсению оттого было легче, спокойнее во время последней учебной октябрьской недели, когда все носились, как муравьишки в конце лета, туда-сюда, готовясь к пятничному мероприятию. Спокойнее — потому что, несмотря на открытость, готовность Арсения со всеми общаться и всех слушать, поддерживать и помогать, по-деловому «сдружиться», найти общее — близкое и привычное — получилось только с ними; с бывшим девятым «А». Два года назад выпустились те, с кем Арсений тоже сформировал приятные контакты — на кого-то из них Арсений все еще подписан, и, хотя он ни с кем не общается, так тепло-тепло вспоминать тот период — и так же будет с этим классом, хотя Арсений не их… классный руководитель — он просто… он даже боится себя школьным психологом назвать; настолько по-самозванчески это звучит. Но выпустятся они только через два года — Арсений отказывается, блин, возвращаться к той мысли о скоротечности буквально каждой минуты; и того, как один момент в конкретный день кажется долгим, тянущимся, бесконечным, а потом — если бросишь взгляд в прошлое — он становится другим, воспринимается иначе — минуты как секунды, годы — как месяца. Ох. Арсений прокашливается, видит, что Иван Алексеевич, встав со стула, зависает над бумажным складом из документов и всякой школьной чепухни. Арсений замечает торчащий уголок решебника по… математике. Откуда?.. У него тоже такой был — он брал у родителей деньги и перекупал их у старших классов. — Вот! — Арсению протягивают темно-синюю папку-скоросшиватель с неровно выпирающими файлами. Он прижимает ее к груди и благодарит Ивана Алексеевича — обычно после такого он сразу же уходит; потому что скоро урок и потому что не хочет никого задерживать, однако Иван Алексеевич, видимо, не против — он счастливо улыбается Арсению и, вновь усевшись за рабочий стол, спрашивает: — У тебя из-за меня не было неприятностей? — Нет-нет, — выдыхает Арсений, прижавшись бедром к первой парте второго ряда. Она изрисована ручкой в верхнем углу, а нижний уголок выглядит так, словно его терли огромной пилкой — покоцанно. — Я… сам виноват, что вот так безалаберно подошел к этим отчетам. — Да нормально, не парься, — машет рукой Иван Алексеевич, улыбаясь еще шире, и Арсению становится хорошо — и на уровне сердца, и на уровне тела. Раслабленно, менее сковывающе. Когда люди улыбаются — искренне, и ты это ловишь не только взглядом, — внутри вспыхивают огоньки. — Они все равно посмотрят их только через три года. — Действительно… В коридоре кто-то смеется. Дверь в кабинет закрыта, поэтому Арсений не знает, что там за класс — скорее всего, пятый или шестой; судя по громким звукам. — У меня вообще голова кругом, веришь нет, — слышит Арсений и поворачивается. Он старается слушать внимательно — хотя мысли отклоняются от курса концентрации; мысли дергаются, как последние листья на деревьях, именем — именем Антона, которого Арсений — он признался себе в этом рано-рано утром, когда проснулся первее будильника, — одновременно и хочет, и боится встретить. После… того как он наговорил всего вчера — на ночь глядя, кто бы сомневался, блин! — живот затянут, точно небо — тучами, уплотнившейся тревогой. От нее пахнет чем-то горько-кислым, у нее нет одного цвета — темный плывущий градиент. Она невесомо щекочет горло, вызывает тошноту, лишает чувства голода — Арсений не завтракал, и сейчас желудок закручивается пустотой, хорошо, что он хотя бы бутерброды с собой взял… Взгляд касается светлого линолеума, на котором Арсений постоянно поскальзывается в кабинетах. Колено чуть-чуть дрожит. Арсений вдавливает ступни — подошвы кед — в пол. Губы сохнут; дотронешься до них подушечками пальцев — проведешь по крохотной рельефной корке. Арсений делает выдох, надеясь, что, вот, он — короночка, контрольный, сейчас… он освободится от когтистой тревоги, но — нет, он продолжает дышать, то медленно, то быстро, затихая, ускоряясь, и это никак не помогает, блин; все потому, что рядом человек, с которым Арсений — каким бы улыбчивым тот человек ни был — не ощущает никакой близости. Он буквально… его не знает. Небо за стеклами светлеет — ночные тучи расходятся по разным углам. Прячутся. Получается вслушаться: — …да? Некоторые родители до сих пор охреневают, прям охреневают, что именно я их классрук. Ну как так? Я иногда хочу выйти из родительского чата и в глаза никого не видеть. — А детей? — пробует уточнить Арсений, поймав одну логично связанную мысль, а не набор разрозненных мутных слов — так обычно воспринимается поток речи на незнакомом языке. — Дети-то хорошие, я к ним уже привык. — Поведете их до самого выпуска, — осторожно произносит Арсений, будучи не уверенным, что Иван Алексеевич планирует оставаться в школе. — Ага-а. — Тот хватает тряпку, лежащую на краю небольшого пластикового ведерка под ногами, и вытирает размазанные следы мела на доске — никак не трогая смешную картинку в углу, прикрепленную двумя желтыми круглыми магнитами. — Но знаешь что? Иван Алексеевич на мгновение оборачивается. Арсений вопросительно кивает: «Да?» — Я завидую всем, у кого нет классного руководства, потому что проблема не в детях, а в хреновых бумажках, — взмахивает руками Иван Алексеевич, и Арсений поджимает губы. — Я даже названия их не запоминаю. Журнал — еще ладно. Но еще этот электронный есть, та еще морока. Он продолжает рассказывать, говорить-говорить, и Арсений каждый раз, когда случайно вылетает и задумывается о своем — или не очень своем, блин, — старается вникать в разговор заново; он не любит быть таким собеседником — и не любит, когда, желая слушать кого-то, не может остановить текущие из разных русел мысли — громкие, тихие, большие и маленькие. На каждой второй бы было написано имя Антона — потому что Арсений не может, боже, блин, не думать о человеке, которому вчера — через внутреннюю дрожь и сбившееся дыхание — говорил, как скучает. И сейчас… это чувство с ним — касается языка пушистыми не озвученными буквами. «Если бы мы с тобой не были так… заняты, — течет одно плавное размышление, отталкиваясь от мысли о закончившихся каникулах, о том, что Арсений сегодня с Антоном увидится, — я бы… звал тебя гулять… мне бы так этого хотелось. Это же… клево, так… приятно — ходить куда-то с кем-то, кто вызывает интерес… и еще встречаться часто, как я… когда-то делал с кем-то. Но как мы можем…» Точку поставить не получается — все бессвязное, улетучивающееся, просвечивающееся. Тонкое-тонкое — от одной мысли к другой; у Арсения, блин, разум переливается десятками красок — от ягодно-красного до светло-розового, где посередине — трепещущий… может быть, коралловый? И Арсений не может остановиться на одном — он петляет между оттенков, пачкает пальцы, а потом измазывает щеки — так, что они в итоге загораются румянцем; потому что думает: мы сегодня увидимся. Думает: я так хочу его увидеть. Скучаю, хочу увидеть, мне так нужно… нет-нет, я могу… без этого, блин, естественно, могу, но мне так… меня так тянет… он же сейчас тут — возможно, даже на этом же этаже, и до него можно дойти, надо только… Арсений сглатывает — пересохшее горло, дрожь расслабленно опущенных рук — и оборачивается на дверь. Она закрыта. Конечно, боже-господи-блин, захлопнута — и когда сюда зайдут дети, Арсений пойдет к себе, спустится на третий этаж, закроется и выдохнет. Привычно глянет в зеркало, одернет рубашку — она почему-то стала на нем висеть… растянулась, блин?.. — и сядет работать. Он уже работает. Он даже сейчас тут стоит — и работает. Иван Алексеевич, написав большими буквами на доске «Социальная революция», вдруг с чего-то посмеивается, вскидывая и опуская плечи, а затем спрашивает у Арсения: — А ты не хочешь классное руководство себе? — Нет, — мгновенно отзывается Арсений, на секунду прикусив нижнюю губу, — вообще… я просто… я привяжусь, а потом не отвяжусь, мне нельзя так. — Это единственная причина? Иван Алексеевич заметно изумляется — Арсений же отодвигает все другие причины, касающиеся педагогического процесса и в принципе невозможности ему взять класс, потому что он не предметник, хотя случаи бывают разные, и-и… Арсений выдыхает. Медленно качает головой, добавляет вслух: — Да. Почти… да. Со всем остальным я бы… справился, вот только времени бы много понадобилось, чтобы… — Да-да, это то-очно, — понимающе кивает Иван Алексеевич и смотрит на время на ручных часах. — Уже без пяти тридцать, а все никого. Вот поставили мне урок ни свет ни заря… Арсений задумывается: в школе он обращается на «ты» только к двум людям — к Ивану Алексеевичу, с которым они, кажется, чуть-чуть ровесники, и к Марте Олеговне; с ней посложнее — потому что Арсений все еще держит в памяти все года работы, когда они друг другу «выкали» и будто… держали дистанцию; нужную, когда видишь, что можешь нравиться человеку, и, видимо, это, нахрен, не ко всем относится. Потому что с Антоном Арсений границы вырисовывать перестает — ему нравится смотреть, как они блекнут, видеть себя, стоящего над ней с банкой белой краски, но не берущего кисточку, чтобы очертить хотя бы одну кривоватую линию. Боже!.. Что же он творит-то! Как он вообще… додумался до такого? Однако… он ведь не «додумался». Это не прерогатива мозга; это о другом — о чувственной его части, о том, что не удержишь в руках ни при каком желании, блин, потому что оно вырывается, просится, этому нужно больше пространства — подобное не уместишь в рамки, блин, и Арсений устал делать это всю жизнь. Тут ты ведешь себя «правильно», тут — «неправильно», тут нужно исправиться, а здесь все хорошо — при условии, что «хорошо» — это обязательно о чем-то удобном для других. Злость искрится бордовым — заливает собой остальные цвета, и Арсений сжимает зубы, крепче стискивает стопку документов и позволяет себе произнести, наверное, последнее, что-то, что плавно подведет диалог к завершению: — А почему никто не заходит?.. Уже же… — Арсений выпускает из легких тревожный выдох, — да, почти начало урока. — А я не знаю! Может, они решили устроить забастовку. На это нужно пару секунд — на то, чтобы Иван Алексеевич обошел стол, быстро-быстро прошагал через пустые ряды и оказался возле двери. В кабинете включены все лампы, задвинуты под парты стулья, приоткрыты жалюзи и нет ни одного звука; когда Иван Алексеевич пропускает звуки из коридора внутрь, происходит… преломление тишины — Арсений слышит смех, стуки дверей, звонкие и глухие шаги, чьи-то голоса, и это… вот так выглядит утро в школе, когда каникулы подходят к концу. Арсений уже собирается уходить — делает шаг, но точно замораживается. Видит, как в классе появляются лица десятиклассников — и Арсений им всегда рад, правда, блин, но сейчас у него будто… сдувается, как шарик, сердце — и падает лопнутой резинкой вниз. С ним здороваются, кто-то ему весело машет, кто-то — бурчит тихо-сонное «здрасьте» и заваливается за парты, кто-то… игнорирует. Ира Кузнецова — именно она зашла в класс первая, именно по ней Арсений все понял — уже, наверное, порывается подойти к нему, чтобы что-то узнать, потому что Арсений периферией замечает, что она торопливо выкладывает, не садясь, принадлежности на парту и поворачивается в его сторону. Арсений слышит, как гудит в ушах кипящая кровь. По животу — втянутому — проходятся мурашки; такие бывают, когда передергивает от холода плечи, когда прячешь в карманы пальцы и пытаешься… сжаться — чтобы согреться. Иван Алексеевич всем кивает, что-то у кого-то спрашивает, и Арсений чувствует себя дурачиной — ему давно надо было уйти, блин! Однако он остается на месте. Портреты все еще направляют на него взгляды. Когда в классе появляется Антон, сердце, сдутое, упавшее, вздергивается. Скулы теплеют, пальцы надавливают на скользящий по бумаге файл. Шум-шум-шум. Все такое громкое, стирающее одно другое, не позволяющее уловить ничего точного — вовлечься ни в один чужой диалог, лишь бы только… только… У Антона закинут на плечо темно-серый рюкзак, в руке — телефон в розовом чехле. Волосы немножко лохматые, точно он не тщательно причесывался или решил подремать прямо перед выходом, на запястье — тонкий браслет, отсвечивающий блестящим, когда на него направлен свет люминесцентной лампы. Арсений глядит на длинные рукава черной рубашки, на широкие карманы на штанах, на то, как сминается их черная ткань при ходьбе — как Антон становится все ближе. Как между ними — только одна парта второго ряда. Илья тянет Арсению руку, пожимает ее, спрашивает, как у него дела без каких-то… «личинусов», а Арсений даже не знает, как округляется его рот, какие слова он произносит. Он смотрит на Илью, на его волнистую рыжеватую челку, но видит только темно-русый. Он слышит антоновское «здравствуйте», заглядывает ему в глаза и до сердечного скрипа, до хрустящих нервных окончаний хочет — хочет, чтобы парты не было, чтобы никого не было, чтобы только Антон перед ним и… И Арсений бы не говорил негромкое «привет», звучащее так потерянно, будто Арсений забрел в школу случайно. Посторонний человек в постороннем классе смотрит на того, от кого схватывает дыхание — и тяжелеют мышцы, грубеют позвонки. Арсений делает шаг в сторону, когда Оксана Фролова с улыбкой просит его подвинуться, чтобы сесть на место, и чувствует себя… лишним. Его тут… не ждут. «А ты… ты ждешь?» Антон пристально смотрит в глаза. У него темнеет взгляд, чуть напрягаются челюсти, становятся более… очерченными. Ощущение, что кружится голова, кружится спокойствие. Витражный калейдоскоп. Тянет в животе. Арсений стискивает губы — рвется улыбка — и, протиснувшись между партами третьего и второго рядов, торопливо уходит из кабинета. Антон сказал только одно слово — привычно-фальшивое, словно… словно они не разговаривали сегодня утром, словно Арсений не присылал Антону кружок с Лирой, а Антон не записывал голосовое, в котором рассказывал сон, — ничего не было, и слова этого не было; хотя Арсений все еще слышит — слышит его голос. Слова, которые он произносит. Не сейчас. Тогда… наедине. Его «я тоже скучаю», которое Арсений прочитал антоновским голосом. В тот момент зазвенело в груди. Арсений чуть не спотыкается об порог, выбегая из кабинета. Коридор сотрясается звонком. Арсений замирает — телефон в кармане жужжит. Внутри звенит громче. Арсений надеется, что это Антон, когда вытаскивает телефон, но на экране — имя Саши. Продолжающийся диалог, в котором Арсений не участвует уже… второй день?.. Он трет кожу под губой, делает медленные шаги в сторону лестницы. Смотрит на милое, но никак не… трогающее «все в порядке?» Боже. Арсений решает ответить попозже — ему надо решить, как быть сейчас, — и, улыбнувшись восьмиклассникам, помахавшим ему с конца коридора, напоследок, заворачивая к двустворчатому проему, к ступеням, ведущим на третий этаж, слышит фыркающе-смешливый голос Ильи Макарова, почему-то вышедшего в коридор: — Нахуй я сюда пришел.

***

— Покурить косячок, очевидно. Журавль хлопает себя по лбу. — Или… не, он не будет таким заниматься, — с видом знатока мотает головой Макар, глянув на физрука, вышедшего на крыльцо школы, через окно четвертого этажа. Александр Николаевич даже куртку не надевает — Антону иногда кажется, что он, блять, живет в школе, потому что он ни разу не видел, как тот приходит и уходит. Жрет в столовке, спит на лавочке у себя в кабинете-каморке, куда им можно заходить только зимой, чтобы переобуваться перед лыжней, и трахается там же — в углу рядом с висящими на крючке скакалками или на стуле за столом. Фу-у… — Пошел воздухом подышать пацан… Антох, ты сдох? Антон валится Макару на плечо и завывает песенку отвращения. От Макара пахнет сладкой булкой и дезодорантом. — Представил, как он трахается. Откуда-то сбоку доносится голос Димки, который до этого игнорировал их дискуссию и читал что-то в телефоне: — Нахер ты это делаешь? — Оно само, — мямлит Антон, оторвавшись от Макара и стукнувшись затылком об стену. Журавль, провожая взглядом Оксану — Антон привык хотя бы раз за день перекидываться с ней шутейками, но она сегодня что-то молчит, — отвлеченно, словно вырывая из себя способность осознанно соображать, медленно спрашивает: — А у него дети есть? — Не-а, — уверенно отвечает Макар. Блять, вот все знает, ебаная человеческая энциклопедия. Антон трет глаз, надеясь, что больше никогда больной мозг не подставит его так сильно. Лучше представлять трахающегося Арсения. Разум генерирует одну только картинку с голыми бедрами, двигающимися назад и вперед, и сжимает кулак. Ногти вжимаются в кожу. — Может, он девственник? Журавль смеется, и звук похож на кудахтанье петуха. — Он как мы?.. — Я думал, ты каждый день ебешься, Димон, — хмурится Макар и переводит взгляд на Антона: тот не сразу спохватывается — пялился в пустоту, на испачканную чем-то коричневым коридорную плитку, и краем уха слушал, о чем говорят парни. — Он каждый день ебется? — Да. Поз громко прыскает. Мимо проходят девочки из другого класса, и одна из них в упор пялится на Антона — он встречается с ней глазами, и та сразу отворачивается. Окей. Антон облизывает губы, щурится и вновь глядит на охуевшего Журавля. Его щеки горят хлеще квартала красных фонарей. — У меня ничего нет, — зачем-то произносит он, обернувшись через плечо и широко открыв глаза, — у меня нет никого. Макар наклоняет к нему голову, серьезно спрашивает: — Зачем ты обманываешь? — Да хватит вам, — просит Поз, дернув Макара за торчащий край белой рубашки, — он же реально вам верит. — Верит в то, что он трахается? — хмыкает Антон. Журавль вздыхает. — Вам бы лишь надо мной поиздеваться. — Не-е-ет, Журавлик, — так нежно тянет Макар, что Антон в ахуе, что школа не растеклась подобно шоколаду — не тому, который даже над огнем остается железно-твердым, а охуительному шоколаду, от которого и жопа слипнется, и деньги на карте все закончатся, блять, — ты наш самый лучший друг, никому в обиду тебя не дадим. — Себе дадите. — Потому что ты наш друг. — Да иди в пизду, — с улыбкой отталкивает от себя Макара Журавль, когда тот пытается обнять его со спины и положить голову ему на плечо. Антон тихо цыкает и молча наблюдает за этой сладкой парочкой. — Уберите его от меня! — Ты представь, — начинает шептать Макар, и Антону приходится прислушиваться, чтобы хотя бы что-то услышать, потому что в коридоре внезапно становится гораздо более шумно — словно между этажами проложили микроскопические колонки, — лежишь-лежишь… кайфу-у-уешь, с тобой рядом ложится Оксана… — Журавль вздрагивает, перестает брыкаться — просто открывает рот, удерживая Макара на расстоянии вытянутой руки. Антон переглядывается с Димкой, который даже телефон заблокировал. — И вдруг… начинает трогать тебя… везде… и говорит: алло, братан, а где поднять бабла? Азино три топора, спасибо… Мне пора… Последние два слова Макар произносит шепотом — таким тоном говорят девушки в рекламах перед порнухой. Антон думает, что сдохнет — у него выступают слезы, болит живот, вываливается из рук рюкзак, который он прижимал к животу, как пиздюк, надевший его не на спину, а вперед, и, кажется, текут изо рта слюни. Макар такой угарный, это пиздец. Он закрывает руками лицо и садится на корточки. Кто-то опускает руку на его голову и проводит от челки до макушки. — Антоха умер, — задыхаясь, говорит Макар. — Умер насмерть. — Закрой… аха-а, нахуй, рот, блять, — умоляет его Антон, вытирая слезы. — У меня сейчас селезенка лопнет нахуй. Журавль, когда Антон приоткрывает глаза, убегает в туалет — сука, еще один, блять, какие же они все придурки, это невозможно. Димка сидит в прострации — от смеха у него всегда краснеет лицо, поэтому сейчас оно выглядит так, будто он пробежал марафон имени Александра Николаевича — от спортзала до четвертого этажа, чтобы передать кому-то из училок какую-то важную херобору. Макар садится рядом с Антоном — плюхается жопой прямо на пол. Вытягивает ноги. — А ты ебешься? — Закрой, сука, рот, — икнув, говорит Антон и зачем-то сжимает ладонью шею. У него прикрыты глаза и сильная одышка. — Рассмешил, блять, весь город. — Я могу. Я же как ты. И пихает его под бок. — Так ебешься или нет? — Макар, у тебя такие специфические фетиши, — говорит Димка, и он произносит слово «фетиш», поставив ударение на «и». Звучит по-уебски. — Да, я больной ублюдок. — Нет, — хрипит Антон, приподнимаясь и ощущая, как затекли мышцы задней поверхности ног, — это я. — Нет, я. — Головка от хуя. В кабинете математики ебучая темнота — ни лучика с неба не падает, блять. После звонка на урок Антон даже не сразу понимает, что ему снова нужно делать вид, что ему пиздецки интересно сорок пять минут имитировать (как оргазм… и нахуя там притворяться?) процесс бурной деятельности, где у него от бурной деятельности — только мысленный бур, прохуяривающий дыру в нем каждый раз, когда он вспоминает о том, что его ждет после тренировки. Кто. Ага. Да. Заебись. Он спокоен. — Ты брал учебник? Вопрос Макара Антон игнорирует еще несколько секунд — пока пишет Арсению, что у поварихи, наверное, охренеть какой невероятный роман, потому что суп был охуеть какой соленый, и не советует ему сегодня питаться там из соображений морали, — а потом кивает. В ушах — расслаивающиеся звуки пропущенных слов. Антон достает из рюкзака тонкую помятую тетрадь и ручку. Макар стучит по парте кулаком, с чего-то ржет: — Где он? — Кто. Антон двигает телефон ближе к краю парты. — Учебник. — Какой. — Антох, ты угораешь? — улыбается Макар и щелкает пальцами на уровне его глаз. — Это тебе так любовь мозги проела? — Ты нахуя мне сейчас это говоришь? — говорит Антон, физически чувствуя, как меняется собственная улыбка — как она морозит ему челюсть. А в школе жара. Трубы шпарят — не хуже печки в деревне. — Ну а че ты там… — подмигивает Макар. — Заказываю себе роллы. — Тебе же нельзя. — Вот именно. Антон отворачивается, примерно понимает, о чем спрашивал Макар — сука, вопрос услышал, но прослушал суть, — и бубнит, что забыл учебник дома. Макар кивает, смачно хлопает Антона по плечу и уходит клянчить учебник у кого-то на третьем ряду. Антон ставит на стол локоть, упирается подбородком в полусогнутую ладонь и, водя пальцами под нижней губой, пялит на широкое пластиковое окно — ровно напротив кафедры. На ее краю лежат бело-красный журнал и стопка тетрадей. Рядом — огромные линейки и транспортир для доски. Ирине Николаевне похуй, что уже начался урок, — она что-то печатает в компьютере и болтает с Кузнецовой и Дариной. Ну и заебись. Антон смотрит на дверь. Ему нужно отсидеть еще три урока, включая этот. Пережить тренировку. Сходить по-бырику в раздевалку, чтобы вытереть влажными салфетками пот и переодеться, привести себя в нормальный, сука, человеческий вид, чтобы Арсений не позвонил в зоопарк со словами, что у них из клетки «образец» сбежал, а потом пойти к нему — он охуеть как хочет к Арсению. Сам Арсений к себе так не хочет, как он. Когда Антон увидел его в кабинете Ивана Алексеевича, он немножечко охуел. Мозг, расслабленный, еще сонный, потому что Антон лег поздно спать и потому что даже надеялся, что Арсений тоже так и не смог заснуть, сразу же — как, блять, это работает — встряхнулся и целиком сконцентрировался на Арсении. На том, как он, словно сжавшийся цуцик, трется возле учительского стола и второго ряда. Кусает губы, трясет головой — шевелится челка, под рубашкой наверняка выступают линии-рельефы мышц. Ключицы. Антон не заметил Арсения сразу — он отвечал маме, что выключил все розетки дома, а потом поднял голову и почувствовал себя Лунтиком, ебанувшимся на землю. На луне ему дали поджопник, потому что он не мог питаться космической пылью и во время лунотрясения застрял в кратере, — и там нет ему места, блять. А Арсений все кусал губы — и смотрел. Первый вопрос: какого хера вы здесь делали? Второй, царапающий язык: что с тобой такое? Арсений выглядел бледно-красным. Так, блять, не бывает, но у Антона до сих пор такое чувство, что Арсений сам не понял, какого хуя произошло — постоял, поглазел, упиздил. Пробежал между рядами, обтерся об Макара, сука, и чуть не грохнулся на пороге. Он даже «привет» свое родимое так и не сказал — что-то провякал, еле шевеля губами, а потом бегал глазами: от потолка к полу, от пола — к глазам Антона. И по новой. Антон подумал, что он плохо себя чувствует, что его за задницу укусила — не представляй его задницу, блять, слышишь — укуси-меня-пчела. Заставила его свихнуться. Антон подумал, что дело в чем-то другом. Потом понял. Сейчас понимает. Дело в Антоне. Арсений, блять, не мог повести себя иначе. Это же, нахуй, очевидно, наверное: когда видишь на работе чела, с которым практически неделю назад ходил гулять, которому вчера сказал, что скучаешь, что хочешь вашу встречу, что тебе «странно» — пиздец, и похуй, что это не прямая цитата. Антону, сука, так похуй — настолько, что он бы и сейчас свалил с этой ебаной математики и пошел к Арсению, если бы его не удерживало две вещи: что Арсению наверняка за такое может прилететь и что он вряд ли обрадуется его появлению, когда его так… Слово на ум не идет. Антон хочет выхватить его, как дед выхватывает удочкой рыбех, но оно срывается с крючка. Плюхается об толщу воды, булькает. Ирина Николаевна встает с места, одергивает цветастую кофту и просит всех открывать учебники. Макара все еще на месте нет — он тусуется на третьем ряду, с кем-то угорает. Антон не смотрит. Он пялится в телефон и чувствует, как трясется колено. Слово. Вот, блять, оно. Арсения так мутузит. Ебашит. Он выглядит по-другому. Даже в четверг, когда ситуация максимально, нахрен, необычная, когда ты пиздохаешь гулять со школьником, когда вы в конце — внутренняя дрожь, стучащие по вискам мысли — чуть ли не обнимаетесь… даже, сука, в четверг — он был другим. Спокойнее, что ли. Не таким напуганным, зашуганным. Что-то точно происходит, и Антону надо знать, что именно. Он уже даже думает прямо спросить, но пишет про суп, про блядский суп, на который всем будет похуй уже через полчаса, и хочет, чтобы Арсений прямо сейчас печатал, записывал ему огромное сообщение. Пусть, блять, говорит час, два, но говорит — Антону нужно знать. Он же не слепой. Там явно что-то не то. Может, он пожалел. Антон аж замирает, уставляется пустыми глазами в написанные мелом условия задачи на доске. Он столько раз думал, что такое может произойти, он даже разгонял, что в какой-то момент ему самому станет просто поебать, но одна эта мысль — Арсений пожалел, он больше не хочет иметь с тобой ничего общего, еблан, — мысль, вляпавшаяся в мазут, испачкавшая остальные, она внезапно пугает. Это ненормально, блять. Если Арсений не захочет больше общаться, Антону не должно быть насрать, он не тупой, понимает это, но типа… не настолько, что кажется, что вместо крови в нем — штукатурно-клеевая смесь, вата, поролон и он развалится к херам, если встанет с места. Этого не произойдет. Еще. Один. Раз. Антон не тупой. Он просто… ему херово, ладно: он не понимает, что за фигня там с Арсением, он не знает, не показалось ли ему и не шизофреник ли он, Антон не уверен, что в любой из его мыслей есть хотя бы какой-то, бля, смысл. Почему-то вспоминается — как Арсений посмотрел на него, когда заходил после встречи в подъезд, и как они туго переписывались в пятницу. Два совершенно не связанных события, ага, но Антон думает о них — думает, что бы было, если бы Антон пошел за Арсением, успел удержать дверь, и думает, что, если бы он сам не трусил, как трусы в корзине с грязным бельем, они бы могли и не ебать себе мозги в пятницу. Антон намеренно думает: они. Знает, что не один он об этом вспоминает. Арсений тоже. Может, он не жалеет, а просто стесняется? Ха. Антон чувствует на губах улыбку — осознает, что она настолько явная, настолько компрометирующая, что, подпирая ее кулаком, понимает бессмысленность — бессмысленность всего. Нахождения здесь, этих мыслей, которые вертятся вокруг одного человека и дубасят его по сердцу и мозгам, как киркой. И того, как Антон уже в который раз проверяет, не ответил ли ему Арсений. Разбежался. Он сказал, что соскучился. Антон выдыхает — судорожное встряхивание воздуха — и, схватив ручку, бездумно рисует на полях открытой тетради квадрат с двумя прямоугольниками внутри. Дед раньше доставал его, говорил, что хочет, чтобы Антон тоже был художником и писал картины, и это пиздец, это так ущербно звучит: Антон — художник. Куда ему. Его максимум — дом с квадратными глазами-окнами и покатившейся крышей с потертостями от немного текущей ручки. Макар — он вернулся еще минут десять назад — подпихивает его плечом и спрашивает: — Где раки зимуют? В сраке. — Макар, — Антон прикрывает глаза и медленно улыбается, — иди нахуй. — Срака — их дом. А сраки — это целое поселение с раками. — Не смеши меня. — А как в сраках появляются новые раки? Антон сжимает губы, упирается ладонью в лицо и прячет от Макара улыбку. — Раки ебутся в сраках. — Ты, блять… Антон не хочет вспоминать, как Ирина Николаевна чуть не уебашила их транспортиром. Он просто сбегает вниз — на первый этаж, где у них должна быть биология. Первым уроком стояло общество — его поставили вместо русского, потому что училка свалила куда-то и Антон даже не хочет это обшучивать, и завтра у них не будет седьмого урока с Иваном Алексеевичем. Заебись, че. Антон сможет дома поспать. Хуево, что с Арсением он теперь сможет видеться наедине только по вторникам. А какое-то развитие их отношений будет, нет? В гости, там, прийти, пососаться, поебаться, свадьба, дети? Антон не молодеет, к слову. Что еще хуевее — когда закатываешь себе мысленный стендап, чтобы не ебнуться от тревожных мыслей и переживаний о том, что там с Арсением сейчас, а потом видеть, как он стоит на первом этаже и фотографирует потолок. Э-э-э. Ладно. Антон надевает вторую лямку от рюкзака на плечо, оглядывается на застрявших на лестнице пацанов и, пройдя через полупустой коридор первого этажа, останавливается у другого окна — рядом с соседним, где тусит сейчас Арсений и пялит в телефон. А мне на сообщение ответить нельзя, да. Когда Антон решает проверить, был ли он в сети, он вдруг видит, что в диалоге с Арсением — ну че за хуета! — висит три непрочитанных сообщения. Как же Антон ненавидит такое. Он щас съест этот интернет блядский. Ладно, прочитает потом. Шумно выдохнув и глянув на Арсения — тот стоит практически спиной, — Антон понимает, что у него есть шанс попялить на его зад, но мимо ходят дети, и Антон не хочет травмировать их нежную психику. И нежную психику Арсения, если тот обернется и спалит его, — тоже. Как же Антон хочет его помацать. Вместе с жопой. Парни почему-то не подходят к нему, а вдвоем — Димка упиздил, понимаемо, — трутся возле лестницы. Одноклассницы Антона останавливаются недалеко от Арсения, здороваются с ним — тот сразу вскидывает голову, машет им и — сюрприз, сладенький — сталкивается взглядом с Антоном, будто случайно дернув головой в его сторону. Не ожидал? Арсений широко открывает глаза. Всего на секунду, наверное, но Антон замечает. Не ожидал. Бесит, сука, что он даже подойти к нему не может, потому что причин нет нихуя. Он не деятельный, он не президент школы, он срать хотел на организацию праздников, на то, когда нужно клеить на окна снежинки и когда начнется подготовка к ебаной зимней дискотеке, хотя сейчас только ноябрь. Антон — похуист: он приходит в школу просиживать жопу и получать два новых знания за день максимум. Одно из них — о том, как Арсений выглядит сегодня. Антон облизывает его глазами: от широкого — узкого в других ракурсах — разворота плеч, от чуть наклоненных в бок бедер — Арсений не стоит ровно, он никогда не стоит ровно, как штырь, — до виднеющихся тонких щиколоток, которые Антон внезапно хочет схватить и долго держать непонятно для чего и мысль о которых словно ударяет по щекам невидимым горячим паром. До его рук, судорожно засовывающих телефон в карман. До его пальцев, заскальзывающих в уже другие карманы — задние, и Антон видит, как натягивается ткань темных джинсов. Как Арсений зачем-то приподнимается на носочки. Как он облизывает губы и подходит ближе к окну — теперь он стоит параллельно Антону, но все еще на расстоянии. Антон бы не хотел слышать никого, кроме Арсения, но в уши льется голос Кати, находящейся недалеко — около двери в кабинет химии-биологии напротив: — Я вывела лайфхак, — начинает она, и Антон воспринимает все ее слова как ненужный фон к тому, что видит: Арсений, приподняв руку, двумя пальцами двигает в сторону челку и смотрит в пол. Почему ты не уходишь? — Слушай-слушай. — Антон закрывает рот — открыл, блять, дебилоид, нараспашку, как мусорное ведро, на которое нажали. — Как понять, нормальный ли парень! Два вопроса: надо спросить… какие у него отношения с мамой и из-за чего он плакал в детстве. — Антон сглатывает, слышит фразы, но не разбирает их смысл — Арсений бросает на него взгляд. Лицо розовеет — свет от лампочек делает его еще краснее. — Там все сразу понятно будет. — Ты у Димки спрашивала? — Да. Антон промаргивается, выпускает из легких задержанный выдох и смотрит на девочек. Они с чего-то смеются: Антон пытается вспомнить, что услышал, но все идет мимо — только сердце грохочет, как ебнувшийся колокол, и в животе — горячее месиво. В последнее время Антон, сука, со всего возбуждается. Первобытный дрочила. Арсений складывает руки на груди — буквально на секунду. Потом вновь лезет в телефон. У Антона бзыкает карман. Почему ты один стоишь?.. Тебя, блять, жду. Подойдешь ты ко мне или нет, я не понимаю. Антон решает ответить расплывчато — без шуток, ебать прикол:

Думаю

О чём?..

А ты о чем?

Когда Антон вскидывается, поджав губы и нахмурившись — ебаная фальшивая маска для любопытных, — Арсений уже смотрит на него. Вскользь — словно и не на него вообще. Но Антон знает. Он видит. Я не знаю, как это нормально сформулировать..

Окей

Скажешь, если сформулируешь?

Хорошо Это такая игра — Антон видит этот диалог именно так. Когда знаешь, о чем вы говорите, но не называешь этого вслух. Когда видишь все на чужом лице.

:)

Че стоишь тут

А я не знаю.. Стоит Антону прочитать это сообщение, как Арсений пулей — самой меткой на диком западе — пролетает мимо. Антон успевает заметить и след от широкой улыбки, как если бы Арсений улыбнулся и даже не попытался этого скрыть, и еще более краснющие щеки — с отпечатками смущения или чего-то еще. Хер догадаешься. Если бы Антон не общался с Арсением, он бы подумал, что тот странный. Но он общается. И улыбается сам, опуская глаза в телефон.

***

Ебаный террариум. — Нет, — объясняет Димка, закрыв дверь. — Тут не всегда так. — Нахуя столько людей? — Это сложная система, Шаст. Каждое утро в школе начинается одинаково — Антон заходит в холл под саундтрек невероятных гороскопов, где овны должны постараться на первых уроках, чтобы на последних им было счастье, хотя счастье Антона явно находится вне школы: оно лежит дома у него на кровати, свернувшись в мягкий мурчащий клубочек. Из всех, кто вроде бы должен участвовать во всей внеучебной херне, в радиорубке Антон слышит только Юру-новенького — тот иногда сваливает посреди урока по разрешению администрации, потому что он должен сообщить важные новости. Если «важные новости» — это не отмена уроков и не возможность ходить в школу дома, Антону похуй на новости. Так-то. Он шумно вздыхает, бросает рюкзак возле стола. Димка звал их на большой перемене всех вчетвером, но Макар с Журавлем пошли помогать физруку — наверное, у него горе: кто-то оставил вмятину на потолке мячом. Нужна психологическая поддержка. Антона не позвали, потому что он свинья ебаная, которая не умеет сочувствовать людям. О да. Он такой. Злой и грозный. У Димки такое выражение лица, словно он прочитал антоновские мысли, — скептично-смешливое. Он снимает черный пиджак, вешает его на спинку одного из стульев (Антон готов поспорить, что они их просто спиздили из какого-то класса) и говорит, сняв очки и протирая их об край белой футболки: — Вообще, очень мило, что ты так печешься о нашей радиорубке. — Ха-а, нет, — усмехается Антон и садится на единственный крутящийся стул, сразу отталкиваясь от пола, шаркнув желто-красными кроссовками, и делая первый поворот. — Я о твоей нервной системе беспокоюсь. Злой и грозный волк, который принимает только своих волков из стаи. — Спасибо, кстати, — улыбается Димка и спихивает Антона, подойдя сзади, с кресла. Антон подскакивает и встает в оборонительную позу — сжав кулаки и сгруппировавшись. — Все, начало-ось. Вы с Макаром теперь реально одинаковые. — А хули ты меня калечишь? Антон встает ровно, зевает и потягивается. — Я буду работать. Димка двигается к компьютеру, пару раз клацает мышкой. — Если тебе не платят, хуевая это работа. — Зато мне не надо, — зубоскалит Димка, обернувшись, — в очках и с подстриженными волосами, он похож на героя какого-то фильма, но Антон не может вспомнить названия. Лишь бы не гей-порно. Блять, ну что за хуйня ему в голову сегодня лезет, — сидеть на уроках Ирины Николавны на всех. Могу просто свалить. — Ладно, один-один. Антон засовывает руки в карманы и решает пройтись — осмотреться. Здесь, в отличие от соседнего «класса», никого нет — есть только Димка, один компьютер с гудящим системным блоком, висящие на стене бумажки с прыгающими шрифтами и яркими цветами («Чтобы сделать радио, надо думать как радио © Платон» и «Где лучшие радиоведущие? А нигде, у нас он один»). Над монитором висит еще одна — с черно-белым портретом Попова, создателя радио, но кто-то ручкой ровно под линией его фотографии подписал: «А. С. Попов (это не наш психолог)». С губ срывается несколько смешков. Гениально. Димка смотрит туда, куда пялит Антон, и тоже ржет: — Это я написал. — Красава. — Ага, а мне кто-то из девочек сказал, попросил меня, чтобы я подписал, что наш А-Эс-Попов красивее. — Антон прикусывает щеку. Улыбка все еще держится крючками на губах. — Не знаю, почему запомнил это. Может, потому что они все мозги проели с этой «прекрасной», — Дима делает кавычки, глядит сначала на Антона, потом — в монитор, и Антон замечает, что Дима, пока говорит, ничего не делает: белый курсор завис возле иконки «мой компьютер», — идеей. Это еще и на собрании было. Их Ира угомонила. Антон поворачивает голову в сторону двери — там как раз зависали какие-то дамочки из младших классов. М-м-м, а хули им — делать-то больше нечего, только на психолога залипать ходить, блять. Не то чтобы Антон от них отличается. Просто… блять, вы совсем ебнутые? Вам же сказали, что никто такой хуйней заниматься не будет. Не понимая, с хуя начинает злиться, Антон ничего не отвечает и скользит взглядом по светлым стенам дальше — кто-то повесил в рамку еще один портрет Попова и приклеил внизу ярко-розовый стикер со словом «рок-н-ролл». Весело им. Так, ладно. Выдохни. Все заебись. Ничего не произошло. Ты сам себя чуть на мине не подорвал. — А ты в этом кабинете один сидишь? Димка прыскает и отвечает, набирая что-то на клавиатуре: — Не, это наш общий «кабинет», — передразнивает он, хотя Антон специально задал вопрос серьезным голосом — деловые же люди. — Обычно тут я, Ира, Юра, Стас. И еще девочка из одиннадцатого, но она щас не ходит уже сюда. Я ее понимаю, наверное. — Димка замолкает. Какое-то время Антон молча ходит вдоль стен и рассматривает небольшое квадратное помещение — планировкой похоже на обычную классную лаборантскую, как в кабинете химии или физики. — А, и еще Мурат. Без него никуда. — Сто лет его не видел. Он разве не принимает материальную… человеческую форму, только когда нужно петь? Димка начинает смеяться, но диалог дальше не продолжает — он и не должен: Антон не ожидал, что, когда Димка предложит ему посмотреть, как выглядит радиорубка, тот будет проводить ему невъебенную экскурсию по двум квадратным метрам. Антон плюхается на стул. Проверяет сообщения, уведомления и убирает телефон в карман. Чтобы добраться досюда, надо три раза вслух сказать «хуй», положить под подушку порванную купюру в сто рублей — фонд имени радиорубки лучшей школы города — и, сука, подняться на четвертый этаж — но с другой стороны школы. Дверь в радиорубку находится рядом с дверью в раздевалки: Антон не ожидал — потому что не то чтобы он горел желанием узнать, что тут за дьявол из Джерси, переселившийся по приколу из Америки в Россию, обитает, — не ожидал, что столкнется с высоченными лестничными пролетами, ведущими, к сожалению, не на крышу. Антон бы там и остался. У этой части школы нехуевые связи со спортзалом — когда Антон, чуть не блеванув умирающими легкими от быстрого подъема, оказался наверху, он увидел две двери — одна из них, как сказал Димка, это та самая вечно закрытая дверь в спортзале, которую поставили в один ряд с Колоссом Родосским, — хуй знает, было или не было, настоящее или нет. Микрофон, куда можно было бы нашептывать порнушные словечки и фразочки, пригодился для другого — для очень интересных школьных новостей. Антон вообще не понимает, для чего все это нужно. О нет, иди нахуй, Антон. Заебал со своими смыслами. Нет их нигде. Вот и все. Он спрашивает: — Что делаешь? Димка отклоняется от монитора — он так приблизился к нему, что Антон видел только самый край какой-то белой страницы открытого окна, — и проговаривает: — Проверяю сценарий утреннего выпуска завтра. — Надеюсь, там скажут, что Антон Шастун исключается из школы. Дима не отвечает сразу — сначала что-то допечатывает, несколько раз быстро-быстро жмет на «энтер», а затем уже поворачивается к Антону через плечо и улыбается. Антон улыбается в ответ — не сдерживается. — Я же говорю, у вас странные фетиши. — Это ты еще самого главного не знаешь. Когда Антон остается наедине с Макаром, из них двоих больше всего говорит сам Макар — он чаще начинает разгон какой-то темы, он чаще раззадоривает (блять, откуда это слово в башке вообще?) Антона, заставляет разболтаться его — потом хуй заткнешь. Но когда Антон с Димкой — все наоборот. Больше говорит Антон. Чаще начинает диалог Антон. Год, наверное, назад — или когда там, Антон уже не вспомнит — он постоянно… испытывал, что ли, их общение — проверял, напишет ли Димка первым, предложит ли что-то, и сейчас от этих воспоминаний хочется отмыться — как от стыдного липкого прошлого, где за себя стыдно так же, как стыдно за моменты, когда творишь в детстве полную хуйню и не осознаешь этого. Макар может чаще быть «первее», но это нихуяшеньки не значит — Антону нравится с ним дружить. Просто пиздец как. Он воспринимает Макара как близкого — и пусть у него проблемы с башкой и он не умеет нормально разговаривать и страдает от этого, это, блять, никак не должно отражаться на их дружбе. И с Димкой все похожее. Другое. Но похожее. Он тоже Антону друг — такой же близкий. Больше не хочется засовывать его на ряд дальше, просто потому что они разговаривают реже, чем когда-то. Надо будет подумать об этом еще раз. Антон поджимает губы, чувствуя тревожное копошение внутри, и смотрит Димке в щеку — тот же разговаривает сам с собой: еле слышно бубнит и блякает, когда у него вылетает программа. — Ну что за херабора! — Че такое? Димка слабо стучит кулаком по столу, а потом спокойно произносит: — Ничего. Сейчас я просто выброшу этот компьютер в окно, а потом сделаю все заново. — Я могу помочь. — Это будет ой как кстати.

***

Арсений, когда открывает Антону дверь — сам он заходить, дебил, не умеет, — что-то жует и без слов зазывает быстрее зайти. Антон, приподняв брови, делает большой шаг и останавливается. Пахнет чаем с бергамотом и киселем. Еще — морозом. Открыто окно. Арсений обходит Антона и, вытерев ребром ладони щеку, на которой Антон замечает белые крошки, садится за стол. Перед ним — контейнер с лежащим внутри колбасным бутербродом, желтая пластиковая квадратная крышка и небольшой черный термос. — Они же вроде вообще тепло не держат, — тыкает Антон в него и садится напротив, щелкнув костяшками. Рюкзак бросает возле зеркала. Времена, когда он держал его в руках, потому что знал, что скоро свалит нахуй, прошли — сегодня он уверен, что останется с Арсением до вечера. — Мой держит, — отвечает Арсений и вытирает сухой салфеткой рот, не развернув ее. — Мне тепло. — Хорошо, — пожимает плечами Антон, наблюдая, как Арсений закрывает контейнер, а потом замирает и, видимо, хочет что-то сказать, но Антон решает продолжить самую важную тему в мире: — У нас дома настолько херовый термос, что мама в него сразу что-то холодное заливает. Арсений тянет мягкую улыбку, двигается ближе к столу и, сложив руки поверх накрытого контейнера с еще одним бутербродом, молча глазеет на Антона. Светло-голубой оттенок расползается по всей радужке, жмется к краям — зрачки немного расширены, и Антон так залипает, что забывает, что хотел сказать: слова разлетаются по голове подобно искусственному снегу в шаре. На губах, кажется, повисает след вопроса — Антон хотел спросить, почему Арсений больше не ест. Тот отмирает: перебирает пальцами, вертится, успевает Антона обогнать — интересуется, наклонив голову к плечу, не будет ли Антон бутерброд с докторской колбасой. — Я не голодный. — Где-то я уже это слышал, — хихикает Арсений. Он уже собирается все убрать: Антон видит, как медленно шевелятся его локти, суставы, готовые разогнуться, чтобы схватить злосчастный контейнер, и видит, как Арсений опускает взгляд. Что-то срабатывает на задворках. Неслышимым щелчком. Антон протягивает руку — через стол, задевая какую-то зеленую папку — и дотрагивается до запястья Арсения. Хватается. Держит. Тот дергает рукой в ответ, будто его напугали. Весь дергается. Антон говорит: — Ты что хочешь сделать. Арсений в ахуе: поднимает, выгнув, брови, чуть приоткрывает рот и видимо теряется — удивительно, что руку от страха и неожиданности не выдернул, блять. Антон бы умер от такого. Подумал бы: ему настолько противно соприкасаться с тобой. И похуй, что они почти неделю назад трогали друг друга около его подъезда. Трогали, не трогая, ага, блять. Антон обтерся ладонью об ладонь Арсения, подышал ему то ли в ухо, то ли в висок, понюхал его — волосы, кожу, его-его, сказал о том, как тот пиздато пахнет. И похуй на это. Если бы можно было забить, Антон бы, может быть, выбрал эту опцию — потому что знает, что если такое и повторится, то только во сне. И утром он об этом не вспомнит. Пойдет в школу, не зная, что во сне держал Арсения за руку. — А?.. — Что ты хочешь сделать? Антон меняет тон — специально. Делает его чуть мягче и выше — понимает, что в прошлый раз его вопрос прозвучал так, словно он Арсения съест (да) за то, что тот собирается сделать — а Антон знает, бля, что тот хочет сделать. Убрать еду и не доедать, потому что Антон тут. Да хуй ему. Антон глядит в большие глаза и чуть ли не физически ощущает горячий стыд, ударивший его под дых, потому что — чуть не подумал: хуй тебе за щеку, где хуй — это антоновский хуй, и сам Антон больной, он ебнутый, он думает об этом, держа Арсения за руку, заставляя его замирать, становиться — почему, почему ты всегда такой, господи, блять — статуей, не двигающейся фигурой, которая то ли рассыпается от одного прикосновения, то ли, наоборот, вмажет тебя в себя, заставит прикипеть. Застывший слепок с реального человека. Антону так нравится его трогать — это пиздец. Чувствовать в сжатом кулаке, под полусогнутыми пальцами его кисть, а под большим — выпирающую жилку. Замечать, как медленно отводит от контейнера руку Арсений, как он смотрит Антону в глаза — почти не отрываясь. У него трепещут ресницы. Вблизи от этого мажет: будто Антону больше ничего никогда не будет нужно — только это: Арсений, приоткрывший губы, глядящий на него со всем… чем только может — удивлением, спокойствием, вопросом и чем-то еще, определенно — еще. Арсений, наклонившийся к столу, отодвинутый от спинки черного стула, выпятивший плечи. Он — дающий Антону держать себя. Сука. Сука. — Не надо, — говорит Антон, чуть расслабляя хватку. Оставляет пальцы — стискивающие, но не держащие. — Поешь. — Я не хочу. — Серьезно? Антон приподнимает бровь. Такое ощущение, что Арсений вспомнил, что не поел, прямо перед приходом Антона и попытался засунуть в рот хотя бы что-то. Его смущает присутствие Антона? Он не любит есть при людях? Он и в прошлый четверг багет не съел — он даже не чесночный, так что проблем с поцелуями не было бы. Антон теперь не уверен, что у него есть, с кем сосаться, потому что Марина — открой глаза, гений — не его девушка, судя по тому, что она фоткается для условного Тиндера. Антон не понимает, как она не захотела с Арсением трахнуться, когда он вот такой. Хотя — он же ебаный пиздюк-незнакомец, откуда ему знать, может, они ебались пару раз. Или не пару. Наяривали друг другу по-хорошему так. Не, наверное, такое правда могло быть. Даже если не в этом году, то в прошлом. Они же давно знакомы, да? Больше, чем Антон с Арсением? Антон знает его с класса, наверное, шестого. Не помнит, но знает, что тот уже мотался по школе за их прошлым психологом. А Арсений? Он сам-то Антона помнит? Хочется надеяться, что нет. Позорище малолетнее. Да он до класса девятого — а то и дальше — постоянно херней страдал да клоунадничал. Сбросить с себя это. Воспоминания о том Антоне, о себе-ребенке. Вот чего хочется еще. Антон концентрирует взгляд, слегка съехавший с чужих глаз — на переносицу. Смотрит на губы Арсения и думает, когда в последний раз к ним кто-то прикасался. Арсений мгновенно их поджимает: из-под верхней губы виднеются уголки верхних зубов, цепанувшие нижнюю, кончик языка — поблескивающего от слюны, — и потом Арсений собирается — буквально, блять, на глазах. Напрягает руку, выпрямляет плечи, перестает чуть хмуриться. Все такой же мягкий. Он не злится, нет. Он только ждет. Антон, мысленно покрутив пальцем у виска, потому что он явно какой-то псих, не дающий человеку то ли нормально поесть, то ли нормально убраться, отпускает его запястье. Разминает пальцы. Рука горит от касания. Антон кладет ее на колено, проглатывает горькое «блять». — Мне кажется, тебе не хочется… сидеть и смотреть, как я ем, пока ты сам… не ешь. — Голос у Арсения тихий: он так разговаривает в те моменты, когда либо смущается, либо грустит из-за чего-то. Из-за несъеденного бутерброда с колбасой. — Или я снова все… Бездумное, автоматическое подмечание: он не заканчивает фразу. Что с тобой? Арсений. Что с тобой? Антон понимает, что неприлично долго пялится ему в лицо, только когда чувствует жжение в глазах — забыл моргать. Арсений сидит весь красный — боже, что за пиздец между ними происходит, Антон уже вообще ничего не понимает, блять. Отвернувшись, Антон трет костяшками лоб, выдыхает и медленно, собирая слова как кусочки разбросанного «Лего», говорит: — Твоя колбаса — не лук, реветь не буду. Тем более Антон никогда не плакал, когда резал его. Только глаза пощипывало. — Я не в этом смысле, — негромко продолжает Арсений, чуть улыбнувшись уголком суховатых губ, — я же знаю, что ты голодный, а ты не ешь, и как я могу есть, когда знаю, что ты вообще-е ничего не ел уже, блин, столько времени. Это он еще не знает, что Антон не завтракал. Проспал, поорал на мешающих котов, написал Арсению, поссал и побежал. Ну, как побежал — пошел пешочком под Цоя: тот попадался в рандоме, — и раздумывал, как предложить Арсению проводить его до дома. Сейчас ему аж херово от этой мысли. Не потому что он боится предложить или что-то такое. Не, ему уже нормально — почему-то Антон уверен, что Арсений не будет против. Скажет что-то типа: «Уже так поздно, Антон!» — но не запретит ему. Еще бы он запретил, блять. Антона остановит, наверное, только его «не хочу, чтобы ты со мной шел». Даже в мыслях оно звучит неприятно. — И что. — Ну как «что», Антон! — Считаю, этот диалог закрыт. Если хочешь есть — ешь. Если хочешь идти — иди. И тэ-дэ, и тэ-пэ. — Очаровательная словесная параллель, — начинает улыбаться Арсений и мгновение жмурится. Одна прядь падает ему на лоб — косой линией от челки, и Антон заставляет себя туда не смотреть, потому что он сегодня, сука, уже достаточно руки распускал. — Нет, — качает головой Арсений, убирая контейнер куда-то вниз — в сумку или рюкзак, наверное, — не буду. — Как хочешь, — пожимает плечами Антон. — Но я тебе сказал, что меня не трогает до глубины души твой хлеб с колбасой. Арсений поднимает руки, потягивается, продолжая улыбаться, и прикрывает веки — ресницы теперь ложатся на щеки более длинными тонкими тенями. У Арсения в кабинете включен только настольный свет — а свет с улицы настолько тусклый, что все, что находится у Арсения за спиной, остается в темноте: чайник, скрытый жалюзи, на подоконнике выглядит как коллайдер для муравьев. Кроме него там больше ничего нет, хотя обычно Арсений — несмотря на уборку в начале или середине октября, — наваливает кучу бумаг и папок. Антон до сих пор не понимает, откуда они у него берутся: с каждым разом их все больше. На столе — зеленая папка, маленький блокнот на кольцах с надписью на обложке и черная капиллярная ручка. У Арсения на руках ее следы. На тыльной стороне ладони и на запястье — том, где у него серебряный браслет. Антон трогал другую руку. Они все-таки пьют чай — Антон решает согласиться, потому что у него пересохло в горле. Арсений ставит чайник, берет инь-яновские кружки и болтает о фильме, который хочет посмотреть, предлагает — словно случайно, невпопад, но Антон все видит — глянуть его ему и добавляет: — Мы могли бы и вместе… Как-нибудь. — Как-нибудь? Антон прикусывает губу изнутри, лупится Арсению в лицо. Его пришибает к месту от одной только мысли, что он сейчас может вывести разговор дальше — дальше, чем все примерные и расплывчатые представления об их встрече вне школы. И вне улицы. У Арсения дома. Потому что к себе Антон его точно не позовет — это же сюр. И — это лучше, чем проводить Арсения до подъезда. Антон готов задрожать, как Радик, которому хочется сожрать жареную куриную ногу у мамы в руках. Блять, если он правда окажется у Арсения дома — в его квартире, снова, снова в том же коридоре, на кухне, дальше, дальше, — то он просто поедет крышей еще хлеще. Потеряет способность соображать и вести себя хотя бы внешне адекватно. Арсений, смотрящий сейчас на него, покусывающий сейчас тонкие — сука, как же Антон хочет их — губы, даже не понимает. Ни на сотую долю не понимает. — Да?.. Не хватает «????» в конце его слов — но все вопросительные знаки ложатся тонким белесым слоем на лицо: Антон буквально слышит, как тихо посвистывают у Арсения мысли — не скрипят, нет, между ними точно протягиваются порывы ветра — подобные не срывают капюшон и не ломают зонты. Его еле слышно. — Да. Ты хочешь? Если не спросить прямо — он так и будет увиливать. Может, Антон сам себе это придумал, но Арсений же весь день от него бегает. С утра — прячет взгляд и сматывается из кабинета, в коридоре — поглядывает, дергается, говорит, что не может сформулировать мысли, и сейчас — бросает сраное «как-нибудь», которого было достаточно раньше, когда их общение держалось на трех слонах и одном «если я завтра ему напишу», но которого недостаточно сейчас — потому что Арсений тоже ему пишет, потому что он зовет его к себе. Он говорит: я соскучился. Он соглашается пойти с Антоном погулять. У них локальные шутки, еще больше разговоров и еще меньше, по ощущениям, — времени по ночам, потому что оторваться от диалога просто, сука, нереально. Не замечаешь, как пролетают часы. Не заметишь, как наступит утро. Это — другое, сука. И взгляд у Арсения стал другим. Антон… он пока немного не понимает, в чем именно, правда ли это, но все как-то незаметно изменилось. Вместо того Арсения, аккуратно и пугливо отвечающего на все антоновские вопросы или сообщения-истории, появился другой — или не появился, он же всегда был тут, он… будто бы открылся?.. Как это описать? Он стал меньше стесняться? Перестал видеть в Антоне пучеглазого ебланоида-лизуна, присасывающегося к нему без причин? Что происходит в его голове? Антону, господи, так, блять, жаль, вот искренне жаль, что он не может отследить каждую арсеньевскую мысль. Они разговаривают вживую несколько часов в неделю, если повезет, и этого, блять-ебать, недостаточно — чтобы просканировать его башку на наличие вещей, поменявшихся настолько незаметно, настолько запрятанно, что Антону хочется орать. Но он мычит: — Угу. — Добавляет: — Да. — Тогда… можем в ноябре на каких-то выходных? — Давай. Вот, блять. Оно решилось буквально тремя фразами. Пошло ты нахуй, «как-нибудь». Сейчас Антон точно знает — он, ебать, уверен, — почему у Арсения розовеют скулы, почему румянец стелется до подбородка призрачными лепестками. Лепестками. Тоненькими такими, которые потрешь между пальцев — и они порвутся. Вот смотришь на Арсения, сейчас потирающего краешек рта и разглядывающего что-то за Антоном, — другой мысли в голове не будет, а Антон ведь — не романтик. Его не тащит от подобного. Но Арсений — он делает с ним что-то, что заставляет его думать вещи, которые он бы никогда не осмелился озвучить. Так они и будут сидеть в нем. Тихие, то ли расцветающие — лепестками, блять, лепестками, — то ли гниющие. — Я тебе тогда скажу, — шелестящим, как бархатная бумага, голосом произносит Арсений, заглянув Антону в глаза и потянувшись за телефоном, лежащим, как обычно, в пизде мира — у монитора компьютера-диплодока, — в какие выходные мне… будет удобно. Пока что… Марина в отпуске, а я бы не хотел ее отвлекать. С языка чуть не спрыгивает идиотский вопрос: а разве проблема не в том, что ты не хочешь, чтобы она знакомилась со мной? Антон сжевывает его боковыми зубами и без слов кивает. Он сам, наверное, не готов столкнуться с этой Мариной лицом к лицу — ему хватает упоминаний о ней и туповато-недальновидных ревностных всплесков, сосущих и под ложечкой, и под вилочкой. Ножик же делает дрожаще-кривой надрез на сердце. Антон не хочет драматизировать, но он, сука, ревнует — знает, что у них с Мариной вроде бы ничего нет, но ревнует. Сжимает зубы — вся эмаль стерта. — Я думал, она в другой комнате. Антон нихуя не думал: он говорит первое, что, пошаркивая, пришло в голову — с пыльными пятками и острыми ногтями. И потом уже — когда Арсений перед ним улыбается, глядя в телефон и листая календарь, ярко освещающий ему подбородок и рот, — доходит до идеи: так он может вывести Арсения на подробности. Узнать, как они живут. Ему необходимо. — Она в другой, конечно, — рассказывает Арсений — тоном человека, охуевшего, что могут быть иные варианты, и Антону перестают кусать затылок невидимые челюсти с короткими, но наточенными зубами. — И мы не живем близко, если… если что, — скомканно добавляет Арсений, вскинув голову и тут же ее опустив обратно в телефон: он листает календарь на ноябрь день за днем — дошел до шестнадцатого. — Близко!.. В том смысле, что… — Я понял. Арсений на выдохе, мягко тронувшим слух, словно расслабляется: — Да? Антон кивает. Колени неудобно упираются в стол, поэтому Антон закидывает одну ногу на другую и двигается ближе — ставит локти перед собой и продолжает пялиться. Осознанно. Специально. Долго ты еще будешь прятать взгляд? Нет же никакого смысла в том, что ты делаешь. Туда-сюда листаешь даты ноября. Это можно и потом посмотреть, Арсений. Антон слегка прищуривается. Опускает одну руку на стол, скользя ей к середине — чуть ли не дотрагиваясь до зеленой папки. Арсений зависает пальцем над экраном телефона — сверху у него бесшумно всплывает какое-то оповещение, и он быстро его смахивает. Антон не успел увидеть. — Если что, да, я имел в виду, что ее комната не рядом с моей, поэтому по ночам я не мешаю ей болтовней своей… когда тебе что-то рассказываю, например, вот. В голосовых. Но если мы будем смотреть фильм, а она дома, а телевизор у меня только… в зале, — Арсений делает небольшую паузу, доходит до конца ноября и, невесомо обведя кружком число «30», блокирует телефон. Говорит, все еще глядя в темный экран: — Это так или иначе может ее побеспокоить. Он вздыхает. Антон следит за тем, как округляются и вновь расслабляются губы. За тем, как Арсений поднимает голову — и будто бы даже не удивляется, что Антон сразу перехватывает его взгляд. — А я так не хочу. Она всегда… заботится о том, чтобы ее гости не мешали мне. Антон даже улыбаться в ответ не хочет — но гнет натянутую лыбу. В нем поднимается раздражение — горячее, расползающееся от сплетения до мозга. Подающее сигнал: не хочу это слышать. Может, он узколобый черт, но ему не в кайф обсуждать то, какая хорошая, опупительная, невъебенная подруга Марина. Не сейчас, когда он тут, когда у них есть еще буквально часа два. С Мариной своей он еще дома, блять, наговорится. А с Антоном — нет. Он будет обязан с Арсением разойтись — на развилке, на остановке или около подъезда. Никогда — в другом месте. А Марина будет дома. Она услышит, как Арсений зайдет в квартиру, как идет на кухню есть, у нее всегда будет возможность добраться до него, сука. Попиздеть, послушать его. У нее нет ограничений. Она — не школьница, которая втюрилась в школьного психолога и которой можно только мечтать о том, чтобы оказаться у него дома. Антон — не школьница тоже, но он, блять, не знает, чего хочет сейчас сильнее, — быть как Марина, в той же роли и условиях, или стать этой Мариной — знать, что шансов на хотя-бы-блять-что-то явно больше, чем у Антона. Гения, раскатавшего губу, язык и скользкую дорожку под сердцем. Там все всегда поскальзываются и ломают ноги. Гения, не придумавшего ничего лучше: — М. — И… — Арсений продолжает улыбаться, тянет одну букву, будто в ней — уже все, что он хочет сказать, — я не знаю, нужно ли тебе это. Знакомиться с ней, вот. Спасибо, что вспомнил обо мне. Антон щас себя ебнет арсеньевской каменной лягушкой. Прекрати вести себя как свинья. Он делает вдох, стискивает лежащую на столе руку в кулак — костяшки бледно-розовые — и отвечает: — А ты этого хочешь? — Не переводи стрелки, — смеется Арсений. Антон и бровью не ведет, спрашивает еще раз, с нажимом — голос звучит тверже: — Ты хочешь? Как-то это срабатывает — что-то меняет. Арсений прячет под стол руки, склоняет голову к плечу — с таким выражением лица, что Антон хочет то ли смотреть на него весь остаток дня, то ли сдохнуть здесь на месте. Он не хочет произносить это слово даже мысленно. Но оно уже тут. Разворачивается во весь размер. Потакание. Лопатки — в мурашках. Антон передергивает плечами. Нет, это не оно, быть такого не может. Ты ебнутый просто. Сам себе что-то придумал и радуешься, дебил. Еще бы тебе мужик взрослый «потакал». — У меня есть пару друзей, кто сначала… вообще никак друг друга не знали, а потом… еще я — тоже такой друг, кстати… Сережа и Марина познакомились не то чтобы раньше, но я Марину благодаря Сереже узнал, вот… в общем, — продолжает Арсений, начиная перекладывать папки и бумаги с места на место. В какой-то момент между ним и Антоном не остается ничего, кроме пустого стола, — это было… клево — знакомить кого-то, мне везло тут, люди… находили общее, но… Антон молчит. Слов во рту нет — они застревают в глотке. Из раза в раз Антон замечает: Арсений коротко не говорит. — В вашем случае я даже не знаю. — Дело в возрасте? У Арсения округляются глаза, он подается вперед — Антон вновь слабо сжимает пальцы в кулаки, чтобы не сорваться еще раз — как сегодня уже было. Пиздец. Голова кругом. — Нет! Нет, нет, вообще нет… Даже не думай. Я… у меня нет никаких предвзятых идей о том, что… кто-то умнее или… — Я не об этом. Типа, — Антон пожимает плечами, легко говорит: — Она может не то подумать. — Не то?.. Антон выдерживает молчание, а потом думает — да нахуй. Он копает себе могилу — без лопаты, руками, а потом ложится и не засыпает себя землей. Просто лежит — пялит в небо, думая, насколько долго его хватит. Арсений говорит дальше сам — и Антон ему пиздец как благодарен: — Она… не докапывается. И никогда не осуждает меня ни за что. Нет… такое бывает, — Арсений чуть улыбается, и Антон тоже не сдерживает улыбку — Арсений милый. — Однако она никак… не давит, если ты об этом. И не лезет. Антон решает не испытывать судьбу и не ляпнуть что-то типа: «Даже если вдруг она бы подумала, что я с тобой трахаюсь у тебя в кабинете на переменах, ее бы даже это не смутило?» — поэтому односложно, спокойно отвечает: — Хорошо. Идти в этот разговор еще дальше — это как встать на гвозди одной ногой, а вторую приподнять в воздухе. Антон читал — это пиздец как больно. И ненадежно. — Я бы, возможно, хотел. — Что?.. — Прийти к тебе. И познакомиться с ней, если случай подвернется. — Антон… Антон еще никогда не слышал, чтобы его имя произносили вот так, — с такой нежностью, с таким плавным оттягиванием буквы «о», с улыбкой, добавляющей голосу еще больше мягкости — куда, блять, дальше, вот вопрос, но Арсений постоянно его удивляет. Антон бы тоже хотел его удивлять. Такая быстрая мысль, что Антон даже не зацикливается на ней. Только смотрит. Если Арсению это так важно — если он сам этого все-таки хочет, Антон познакомится со всеми, с кем надо. Он не обещает с ними общаться, не настолько он бешеный, но знать, кто есть в окружении Арсения, наверное, прикольно. И надо. Следующий час они вместе сидят за арсеньевским компьютером — Антон помогает обновить браузер и программы, параллельно рассказывает, чем занимался ночью, когда Арсений ушел спать (не упоминая дрочку), и пытается не поехать башкой от тепла арсеньевского бедра, прижатого к антоновскому, — Арсений, стоит Антону усесться на его место, придвигает другой стул сбоку, слева и усаживается плечом к плечу. Он теплый. Антон хочет обнимать его. В кабинете пахнет сладко, вкусно — не столько киселем, сколько чем-то свежим и арсеньевским. Антон, если бы у него была слабая выдержка, давно бы валялся в ауте — нашатырный спирт бы не помог. Пизда. Хочется, чтобы оно так и было дальше: они вдвоем, никого в школе, никто никого не дергает — телефоны молчат, Арсений щебечет что-то под ухом, занимается бумажной волокитой, пока Антон сидит за его компьютером и настраивает ему программы. Блять, это, нахуй, джекпот — золото в руках. Хочется, но Арсений неугомонный — в какой-то момент он подскакивает, и Антон чуть не оборачивается к нему с грустным выражением лица — настолько привык к теплу, даже пытался ногой и рукой сильно не шевелить, но удерживается. Только уточняет: — Ты куда. — Мне надо к секретарю, — объясняет Арсений и берет то одну папку, то другую — с разных полок: и с верхних, и с нижних, выдвигая ящики. — Подождешь, хорошо? — Нет, выйду в окно от тоски и разбитого сердца. — Антон, ты… Антон забыл, что тот иногда верит даже в самый ярый абсурд. — Да, подожду. — Хорошо. Только когда за Арсением захлопывается дверь, Антон понимает, как испугался — испугался, что Арсений начнет расспрашивать о разбитом сердце. Он же, если все-таки нихуя не догадывается или решил бы прикидываться дурачком до конца, мог бы и спросить, кто его разбил. Блять, вот же сюр — Антон бы посмотрел на такое во сне. Он возвращается взглядом к монитору. Клацает два раза мышкой, запускает туго соображающий Гугл. Без Арсения тут слишком странно — тихо и пусто. Все его вещи не смогут заменить его, но они, Антон думает, точно его дополняют — как лягушка и фигурка Эйфелевой башни на полке. Антон оглядывает стол, улыбается, увидев лежащую между двумя стоящими книгами конфету в блестяще-зеленой обертке, замечает черные проводные наушники и… телефон. Он не взял его. Мозг поскрипывает. Пытается сформулировать рваную, тонкую мысль. Антон вспоминает, как как-то раз хотел залезть к Арсению в ящик. Как хорошо живется, когда не помнишь, какую хуйню ты можешь выкинуть. Телефон — с царапинами и трещинами на защитном стекле, со следами отпечатков, в черном чехле. Антон ни разу не видел, чтобы Арсений ходил с другим: всегда этот черный — без единого рисунка и надписи сзади. Это, кажется, то ли четвертый, то ли пятый айфон — Арсений решил окружить себя динозаврами. У Антона тоже, ебать, не десятка, но его телефон еще готов фурычить — Антон надеется, еще года полтора хотя бы, потому что новый ему вряд ли кто-то купит. Над головой впрыскивает кисельный яд увлажнитель — Антон даже не дергается. Дотрагивается до края телефона и приподнимает его. Смотрит на кругляшок камеры и маленькую точку фонарика. Точно четвертый. Раньше Антон будто не обращал внимания — в какой-то момент у него даже была мысль, что у Арсения нет сенсорного, есть только кнопочный телефон — при них он пользовался им редко, словно делать там нехуй: только гонять шарик или змейку. Положив мобильный на место и подвинув так, как он лежал — перпендикулярно Антону, — он откидывается на спинку кресла, чувствуя, как оно наклоняется, и прикрывает глаза. Нет, ему не хочется залезть в телефон — это он знает, сука, точно, но взгляд тот все равно мозолит, как если бы Арсений стоял рядом голый, а Антон бы взял у него с полки книгу — Антон выцепляет название рандомной — по психологии личности и начал бы читать, приговаривая: о-о-о, нихуя себе, как интересно. Бля. Арсений сейчас вернется. Антон двигается на стуле к столу, вздыхает — грудная клетка дергается. Мышка под пальцами не ощущается. Все, о чем Антон может думать, — это то, как он, ебать, на Арсении помешан. Настолько, что аж готов… Телефон вдруг жужжит. Один раз. Антон опускает взгляд. У него самого, если оповещение приходит на заблокированный экран, оно не высвечивается — видно только приложение. У Арсения же все открыто: и имя, и само содержание, и Антон видит это на расстоянии — потому что пялится, он знает, что он делает, и ему же дохуя любопытно. Сам бы глотку разорвал за то, что кто-то заглядывает в его телефон. Когда экран блокируется спустя пару секунд, Антон, сглотнув, жмет на круглую кнопку на дисплее — все в нем трещит, как арсеньевское защитное стекло, и это полная хуйня, это самое херовое решение, так нельзя делать, но Антон уже делает — чуть наклоняется и читает сообщение. «Я тут подумал». От какого-то Саши. Не какой-то, видимо. Это, блять, кто. Антон таких не знает. Сережа, Марина… еще кто-то был, кажется, — но Саша, бля? Это кто. Антон понимает, что кривит губы, когда щекам становится больно. Лицо расслабить не получается — оно все равно хмуро-настороженное, наточенное ревностью — такую хуй скроешь, и хорошо, что Арсения нет рядом. И все-таки. Кто это такой. Приходит еще одно сообщение. Антон бы, наверное, если бы знал, никогда бы, нахуй, не совал свой нос туда, куда его не звали, где его не ждали и где для него ничего не готовили. Если бы он знал. «Хочешь я устрою нам домашнее свидание?» Антон замирает. С пальцем над кнопкой, с полуприкрытыми глазами, стянутыми, как веревкой, губами. Он перечитывает еще раз, скользит глазами по мелким буквам оповещения — и что-то начинает стучать по черепу. Может, у Антона глюки. Нет-нет-нет. Нет, это… что, блять? Нет. Какое домашнее свидание. Какой Саша. Не «какая». Это просто ошибка в окончании. Сука. Сука, нет. Стук не уходит. Ебаный молоток мгновенного осознания. Медленно убрав руку от телефона, Антон поворачивает голову в сторону окна. Не видит, что там происходит. Вместо неба — серая картонка, вместо ползущих к окну деревьев — бутафорские деревяшки, обтянутые мятой желтой бумагой. Кабинет — не настоящий. По стене постучишь — она рухнет. Сценка из антоновской головы. Что-то из разряда: нахуя я это представил. И если все это — выдумка его ебнувшегося разума, то почему он знает, что он на самом деле не сошел с ума, и если это сон, то какого… Антон не просыпается? Так не бывает. Дернувшись, когда сзади открывается дверь, Антон переводит взгляд на Арсения — тот забегает в кабинет, захлопывает дверь, останавливается возле зеркала и начинает тереть щеку. — Запачкался, блин. Антон пялит ему в затылок. В голове гудит: домашнее свидание. Его зовут на домашнее свидание. Какой-то парень предлагает ему домашнее свидание. Парень. Пацан. Свидание. Арсению. Арсению, который должен был быть натуралом все это, нахуй, время. Какой, блять, парень. Сука. Нет. Это рофл, просто рофл — если Антон сейчас нажмет на экран, там будет сообщение в стиле: йоу, погнали футбик смотреть и пить пиво. Или: давай сгоняем в стрипуху. Антон, блять, клянется. Отдает зубы. Вот так должно быть. — Все получилось? Арсений обходит его со спины, садится на пустующий стул рядом. На его лице — мягкая улыбка, и он что-то у Антона спрашивает еще, но он не слышит. Поворачивается к монитору, сглатывает и негромко отвечает: — Да. На экране компьютера — поисковик Гугла. Нихуя больше. Антон бросает взгляд на арсеньевский телефон. Его тянет сказать: тебе там писали. Но он сжимает челюсть — и, на пару мгновений прикрыв глаза, решает промолчать. Сам разберется. Антону просто нужно передохнуть. Взять перерыв. Нет, Арсений не может быть… ему не должны нравиться парни. Он не может быть геем, бисексуалом, кем еще угодно, кому могут нравиться парни. Нет. — Ты… бледный какой-то. Дать тебе воды?.. — Нет, — качает башкой Антон, пытаясь не заорать. Слова — размеренно-спокойные, фальшиво-ровные, готовые подпрыгнуть криком. Сука. Нет, нет, нет. — Ты… Антону хочется домой. — Мне надо домой. Арсений приподнимает брови, распахивает рот — удивленный и нихуя не понимающий. Антон просто не может здесь сидеть. Он повторяет: мне надо. Говорит: мама попросила. Когда он коротко машет Арсению, хватая рюкзак, и вылетает из кабинета, он все еще видит перед глазами его шокированное лицо — молчаливое, расстроенное. Он не озвучил, но Антон видел, что Арсению не хотелось этого — он, блять, видел, и вкупе с тем, что Антон нахуя-то узнал буквально пару минут назад, это просто полный пиздец. Арсению не могут нравиться парни. Нет, блять, нет. Кому угодно, Только не ему. …ощущение, что Антона все это время обманывали. А в правду он верить не хочет сам.