Дать задний ход

Если он поверит, все, сука, все сломается. От такого встают мертвецами заводы и вырубается во всем городе свет, но Антон почему-то все равно проходит мимо продуктового, вывеска которого горит ярко-желтым — громко-желтым, режуще-желтым. Проехаться бы кулаком по железкам, кирпичам, асфальту или металлу — похуй, лишь бы только… Антон шумно выдыхает, выдергивает из ушей наушники. Он так и не смог нормально послушать ни одной песни, хотя идет из школы уже, кажется, третий бесконечный час, на телефоне обозначенный промежутком между четырьмя часами и половиной пятого. Петляет по вызубренным тротуарам, словно в десятый раз переходит на зеленый, а все водители провожают его взглядами-кричалками: что это за полоумный тут шляется, ебать. Полчаса длиной в один школьный день. И домой не хочется, никуда не хочется. Остаться бы, блять, прямо здесь: сесть на холодный асфальт, бросить на мусорку рюкзак и подружиться с потерянными собаками — их хотя бы тянет в дом, которого у них нет. Арсений все еще там. Антон проверяет оповещения — и хуй знает, хочет ли он увидеть что-то от него. Вроде и хочется — мол, блять, пожалуйста? Напиши, что мне показалось? Или ты занят переписками с тем ноунеймом? Антон даже его сетевой статус не проверяет. Ему страшно. Этот страх голый, раздетый — Антон хочет пнуть его так, чтобы он улетел на нудистский пляж, но: нет, он вцепляется в него так крепко, что хуй оттащишь. Хуй, хуй, хуй оттащишь. Вроде и хочется. Получить сообщение, как-то мысленно себе обозначить: вот, он помнит о твоем существовании, ты не исчезаешь из его головы, когда дверь захлопывается, когда ты выходишь за пределы школьного двора. Хочется, а вроде — и нет. Антон все равно ничего сейчас не может Арсению сказать. Или написать. У него пустая голова, которая разбрасывается одними только матами и воплями, как маленькими водными шариками, — а еще просит его подолбиться лбом об любое дерево у дороги. Дерево, измученное выхлопными газами, с практически опавшими листьями и засохшей смолой. Вспомнив, как обсуждал ее с Арсением в парке — меньше, блять, недели назад, — Антон чуть не падает на месте — да, давай, сука, еще ебанись носом в землю, чтобы тебя шпателем потом соскребали. Ты же не поднимешься, так и останешься здесь валяться, как кусок говна, пока на тебя не наступят и не унесут домой на ботинке. Антон не заходит — вваливается в коридор. В доме не включен свет, поэтому кухня и прихожая напоминают склеп: вместо светлых обоев — пыльно-паутинные стены, а диван превращается в гроб. Надо было ему больше книг читать, как обычно говорили в школе и везде, блять, чтобы он мог сейчас хотя бы на процентов тридцать семь описать то, как отлетела у него голова. Он нихуя не понимает. Смотрит на себя в зеркало — на красные щеки, вспотевший лоб, почему-то большие глаза — и не понимает. Кто он? Что он? Что дальше-то, блять? Он еще и сбежал, как придурок. Антон трескает себя по лбу, прижимает к нему ладонь. Сука, какой он долбоеб-то, Арсений наверняка уже несколько раз об этом подумал — пришел, посидел, нихуя не сделал, убежал, ничего не объяснив. Нормальное поведение, просто супер. Можно было еще закрепить его вопросами типа «ты гей?», «ты ебешься с мужиками?», «тебе нравятся парни?», «все это время ты мог влюбиться в свой пол?». Это не только девушки? Тебя возбуждают не только девушки? Ты можешь быть с парнями? Тебя привлекают парни? Тебя мог бы привлечь я? Старше, красивее, умнее — если бы я был старше, красивее, умнее, я бы привлек тебя? Антон шмыгает, сбрасывает ботинки, смотря, как один из них отлетает в самый угол — в нем зимой спит на старой дедовской фуфайке Радик, — и медленно заходит на кухню. Домашнее свидание. Ты устраиваешь… Антон сглатывает, поднимает руку на уровень лица и видит, как сильно она дрожит. …домашние свидания с парнями? Ты общаешься со мной, а потом можешь ходить на свидания с парнями? С мужиками? С парнем? Сколько ему лет? Кто он? Ты… Нет сил даже орать на котов — Антон бросает короткий взгляд на Персика, спалившегося, что ворует печенье со стола, и пикирующего по дивану вниз, уже обтирающего об края штанов. Рыжая шерсть на черной джинсе. Кошачье мяуканье, пустой дом, тени серого неба на потолках. Антон выхватывает реальность кусками, а потом бросает их — сейчас он вообще не понимает, как дальше жить. Он сам себя обманул, Арсений его обманул, никто никого не обманывал. Антон не знал, Арсений не был обязан, никто из них не виноват — но Антону так… ебано, что единственное желание, на котором он ловит себя сейчас, — это включить перемотку, посмотреть на все со стороны — как встает на место ботинок, как куртка вновь обтягивает плечи, как трещит в замочной скважине ключ. Никто никого не обманывал. Никто ни в чем не виноват. Антон просто сам все это время жил в выдуманном мире. Строил башни, в которых живут жены Арсения, додумывал то, чем он может заниматься, и там никогда не было мужиков — а теперь они есть: занимают другую сторону кровати, появляются в воспоминаниях Антона о квартире Арсения. Сидят на его кухне вместо Антона, топчутся в его прихожей, забирают экранное время. Имеют привилегии, сука. Предлагают Арсению домашние свидания. Антон плюет в раковину, умывается — вода пахнет ржавчиной. В небольшом квадратном окне двери, ведущей на задний двор, — край пустой беседки и накренившиеся над ней голые яблони. На них листья всегда опадают самыми первыми. Антон, наверное, просто тупой. Он же реально столько времени думал, что Арсений любит только женщин, что новая картина мира, где объектом его любви могут стать еще и… мужчины, рассыпается с каждой мыслью. Новая реальность слабая, хрупкая и неустойчивая. Антон хочет, чтобы ее не было. Лучше бы он, блять, этого не видел. Антон ложится спать — раздевается до трусов, бросает в пасть дьявола — хуй знает куда — телефон и залезает под одеяло. Утром он не заправил постель — не успевал. Как знал. Он не спит крепко — дремлет: слышит, как за закрытым окном гавкают собаки, чувствует сквозняк, ползущий по полу и дотрагивающийся до высунутых пяток, потом слышит, как кто-то возвращается домой. Мысли все расформированные, такие же хрупко-ломкие, как полоска застывшего воска, все шарики с водой лопнули — Антон ничего не думает, ничего не видит и уже не слышит. Просыпается, когда стемнело. Если бы он не хотел ссать, остался бы здесь — никто бы его до утра минимум не увидел. На плечах — одеяло, и Антон прячет под ним руки, пока спускается на кухню. Тут включен свет, от чайника на плите — электрический помер, как и дед Максим, — поднимается прозрачный пар, а на столе стоит пустая кастрюля с поблескивающими чем-то масляным стенками. Антон ставит ее в раковину. В зале полумрак. Антон зевает, проходя мимо дивана, на котором разлегся дед. На спинке спит Чупа — бьет хвостом об обивку. Может, ему ничего не скажут, но когда, блять, такое было. — Антончик! Ты где был? — Бегал. Когда Антон возвращается из ванной, дед уже сидит. У него в руках пульт, телек орет музыкой, рекламой, и вообще — Антон хочет уйти, но: — Бегал? По огороду, что ли? Дед продолжает называть так их задний двор, где из огорода — только мамины клумбы, — и ничего не способно переубедить его в том, что сейчас это зовется иначе. Антон вздыхает и наклоняет голову к плечу, потираясь щекой об одеяло. — Да. — Что-то ты больно плоховато выглядишь, — дергает усами дед, — может, температура шпарит? — Нет, — говорит Антон, качнув головой. Его температура, наверное, сейчас идет домой — Антон судит по тому, как укуталось во тьму небо. Часы в зале остановились — надо батарейку поменять. — Просто устал. Дед убавляет звук, за что Антон ему благодарен, и бодро спрашивает: — Уроков много? — Да, — пару раз кивает Антон. Не хочется даже думать о том, что скрывается за автоматическим «да». Дед хочет услышать это — ничего другого ему и не нужно. — Ох-ох-ох, — шевелит он плечами и рассказывает: — А я съездил на почту, забрал счета. — Мама же их все равно электронно оплачивает. Это — еще одна вещь, которую в деде не изменить: он считает, что шайтан-машины их обманывают и что с платежками нужно разбираться самостоятельно. У Антона здесь мнения нет: он вообще не понимает, как это все делается, и только удивляется, как мама в этом разбирается. Он, блять, о чем угодно сейчас готов думать. — Сколько времени? — Без пяти минут футбол. — Де-ед, — негромко тянет Антон, облокотившись на боковушку дивана. — Пять! Мама скоро придет. Антон кивает, смотрит сначала на проем небольшого коридорчика между кухней и залом, потом — на телевизор, на Чупу, вылизывающего шерсть и с одной только кошачьей силой не падающего с дивана, смотрит — и садится рядом с дедом. Идти наверх он не хочет. Не может. Боится. Там есть Арсений. Его имя прыгает косыми пьяными буквами по голове. Антон еще сильнее укутывается в одеяло, подтягивает к себе колени, кладя на них подбородок, и тихо спрашивает: — Кто играет? Дед выглядит так счастливо, словно Антон наколдовал ему сушеной рыбы и еще пивасик притащил.

***

Антон втыкает в окно — там все залито черным. Темно-фиолетовым. Прямо как зимой. Еще даже вторник, блять, не закончился. Антон ненавидит, когда дни длятся настолько долго, бесконечно-долго, мучительно-долго — когда моргаешь, ждешь пять секунд, а проходит только одна. Арсений написал ему — еще полчаса назад. Антон пытался выучить стихотворение на любимый урок литературы — впервые за долгое время решил сделать что-то заранее, а не за десять минут до начала урока, но нихуя не получается: память сказала «адьос, амиго» — и хуй положила на то, что Антон больше ничего сегодня не может. Только зубрить стихотворение о бестолковых людях — Антон выбрал рандомное из предложенного списка, потому что оно небольшое, а еще про любовь: как говорил Макар, такие стихи учатся легче — «особенно когда ты безнадежный романтик, в натуре». Антон — не безнадежный романтик, и он никогда не думал о том, что сможет думать о ком-то, пока читает стихотворения о любви. Но вот он здесь — скользит по коротким строчкам стихотворения Некрасова и вроде знает каждую, но, когда убирает телефон, не помнит ни одной — начинает, как помешанный, думать об Арсении. О том, что он тоже говорил Арсению всякую хуйню, резкую и наверняка неприятную, и о том, что хотел бы быть открытым — он никогда не признавался себе в этом вот так. Он бы хотел, но он, блять, не знает, как. Тем более когда узнал, что тому, кажется, нравятся еще и парни. Вот с ними он может встречаться, ссориться, мириться, заниматься сексом. Блять, это просто пиздец. Антон закрывает вкладку, мычит себе под нос стихотворение — если проза в любви неизбежна, если проза в любви… — и проверяет оповещения. Сообщение Арсения не пропало, так и висит там — одно-единственное, пропитанное его волнением, тоскливым привкусом чего-то соленого, — но Антон не может на него нажать. Он все еще не знает, что говорить. А импровизировать он не будет — никогда ничего путного из этого не получалось. Состояние, будто Антона перекрутили в мясорубке. Он уже и не помнит, когда настолько сильно ничего не хотел, когда сонливость давила на веки даже после дневного сна, когда ему пишут сообщения, а он просто не может зайти. Пишет не только Арсений — еще и Макар: он второй час шлет Антону голосовые, и Антон уже знает, что завтра придумает отговорку и что попросит Макара рассказать, если что-то важное, прямо в школе — хотя и туда идти не хочется. Он еще раз заходит в браузер, скринит стихотворение, возвращается на главный экран — папка с соцсетями горит цифрой «4». Четыре, блять, диалога. Арсений, Макар, две беседы. Антон просто в ахуе, какой он слабак, — другой бы на его месте давно бы перестал сиськи мять и что-то, блять, сделал. А он сидит. Антон сам себя загоняет в угол — тут он не один: его ждет Арсений. Заботливый, пиздецки взволнованный Арсений. Антон, ты в порядке?.. Как-то в моей голове устаканилось, наверное, что мы вечерами хотя бы чуть-чуть списываемся.. но я увидел, что ты даже онлайн не был несколько часов, поэтому решил уточнить сейчас, все ли хорошо- и если нет, могу ли я чем-то помочь? Антон рубит напополам мерзко-обидную мысль: да, если перестанешь ходить на свиданки хуй пойми с какими Сашами. И похуй, что Арсений может знать этого ноунейма уже долго. Антону на все похуй. Он злой и психованный. Не подходите к нему. Арсений был в сети пару минут назад. Антон кривит губы, сдерживает порыв проигнорировать сообщение и пишет ответ, стараясь не звучать так, словно Арсений в чем-то виноват — объективно: он Антону ничего плохого не сделал. Никогда не делал. Это Антон все.

Просто занят весь день

Сразу после отправки сообщения Арсений появляется в сети — Антон ждет, пока оно отметится двумя галочками «прочитано», но этого не происходит. Ничего не происходит: под «А» горит «в сети», Арсений тут, телефон в его руках, но он не читает — ему, наверное, просто похуй. С кем-то другим переписывается. Сообщение от того хера тоже было в Телеграме. Антон усмехается. Дописывает в пустоту:

Я пойду спать, спокойной ночи

Антон обычно не отсчитывает время, но, когда убирает телефон в сторону, поставив его на зарядку, и отворачивается к стене, прижимается к подушке и считает произвольные секунды — от одной прыгает к третьей, от третьей — к шестой, и где-то на корявой восьмой, которая в голове прозвучала одновременно с гудением телефона, нащупывает, подняв руку, его позади, тянет к лицу — сообщение от Арсения. Два. Еще одно жужжание. Три. А Чем занимался?.. О, хорошо тогда.. конечно! Спокойной ночи! Напишешь мне утром? Антон щурится, убавляет яркость до «нет» и накрывается одеялом с головой. Блять, лишь бы ему приснился этот день.

***

У Сени короткие пушистые лапы, грустный разрез глаз, тонкие усы и овально-треугольные уши. Он мурчит у Антона на коленях и тыкается мокрым носом Антону в футболку. В пятницу мама вернулась домой не одна — с ней пришел рыжий котенок. Антон пошутил, что у него галлюцинации и что Чупа с Персиком распались на малышей размером с атомы — а потом узнал, что этот чубрик увязался за ней, пока она шла из магазина домой, и плакался от голода. Мама никогда не могла остаться равнодушной к бездомным животным — кого может, она забирает к ним, и похер, что здесь целый зоопарк, во главе которого сидит злой черножопый кошачий черт Миша, уже третий день косо поглядывающий на спотыкающегося Сеню свысока. Милка не выебывалась — обнюхала Сене жопу и уже в субботу игралась с ним в зале. Чупа с Персиком — сейчас они оба сидят на ступенях лестницы на второй этаж и поглядывают на происходящее на кухне — не особо возникали, но на Сеню шипели: тот от страха прятался за мамиными ногами или убегал, еле передвигая лапами, в коридор. Антон в восторге с этого пушистого комочка — он пиздец смешной. Но, сука, три рыжих кота в доме — это пизда. Маме особенно понравилась шутка о том, что бог любит троицу, — но потом она попросила не говорить ее при деде: тот может воспринять близко к сердцу. — А ну, блять, иди отсюда! — ругается мама на перепрыгнувшего с окна на столешницу Мишу. — Иди-иди! Она сталкивает его на пол, он дико орет на Сеню, и оба они убегают в зал — только Сеня чуть не падает на пороге. Антон проводит ладонью по коленям и допивает уже остывший в кружке чай. Говорит: — Мам, не травмируй нашего нового жителя. — Пусть тоже знает. С мамой диалог не завязывается: она почему-то весь день на взводе, и у Антона есть ощущение, что это как-то связано с ее Валерой-мужиком, который должен был прийти, но почему-то… не пришел. Блять, в четверг он оставался на ночь. Антон чуть не откинулся, когда, наговорившись с Арсением, пошел ночью срать, а Валера-мужик с кайфом сидел на кухне и уминал соленые палочки. Мама в этот момент была в душе — Антон, как полуголая чепушила, сбежал из кухни, встал в зале и потом шепотом накричал на маму, что она его не предупредила. Сначала Антон чувствовал неловкость — он спускался в одних трусах, думая, что это просто дед как обычно обгладывает холодильник, затем — злился и чуть не сказал при маме «че за хуйня», потому что, блять, что за хуйня, реально. Антон не хочет думать о том, чем они там занимались посреди ночи. Фу… Поморщившись, Антон спрашивает у мамы: — Что готовишь? — Че, не видишь? На столешнице стоит пятилитровая кастрюля. — Нет. Антон сползает каракатицей с дивана и встает рядом с мамой. Ее макушка — на уровне антоновского носа. — Блин, — тянет он, — пупки? А это зачем? — Сварю останки бывших. Ага. Антон понял. Опасная зона, минное поле, берегитесь. Видимо, Валере не поздоровится. Он тихо сопит, трется лбом об мамино плечо. Так приятно пахнет. — Потроха буду варить, — уже спокойнее объясняет она. — Ма-а-ам, это звучит отвратительно после слов об останках. Мама вырывается из его демо-объятий: лезет в холодильник и чем-то гремит. Антон смотрит на стеклянную бутылку кетчупа «Балтимор» — раньше, в детстве, он был вкуснее. Когда Антон уже собирается уйти к себе, он замечает под ногами Сеню — из-за того, что глаза у него круглые, а книзу словно квадратные, он реально выглядит постоянно грустным. Имя Сеня придумала мама — сказала, что в детстве у нее был похожий кот, а еще он кот на сене, но это уже Антон придумал. Сеня этот еще не понимает, в какую семью он попал. Антон открывает камеру и записывает видео — в кадре виднеются его голые ступни, которые он хочет куда-нибудь деть, потому что они словно лишние, мешающиеся, но Сеня кайфует — обтирается об них, об голень, а потом начинает кусать пальцы. Антон отпрыгивает, говорит: «Щекотно» — и убегает наверх. Сеня провожает его печальным взглядом из кухни. Антон шлет ему воздушный поцелуй и, пройдя через всегда холодный коридор, закрывается в комнате. Ему бы сделать домашку, привести в порядок стол, но желания делать что-то так и нет — дело уже не в апатии, Антон просто распиздяй, которому лишь бы подрочить. На Арсения. И поговорить с ним. В тот вторник Антон по факту повел себя как обидевшееся говно — Арсений же даже нихуя не понял. Антон на следующий день утром извинился, что без слов куда-то пропал, прочитал арсеньевское «все хорошо» — и все выровнялось. Антон продолжает ломать комедию, что все заебись, а Арсений ходит и не знает, что Антон знает — о чем он знает. Антон прошел все ебаные стадии принятия. От «я еблан и сам все придумал» до «это точно не опечатка, это точно мужик». Легче не стало. Отпустило только внешне. От взгляда на Арсения в коридоре не искажается мир и всякая такая хуета, как было в среду — ох, блять, как Антону было трудно, несмотря на висящее над ним «все хорошо», не отдергиваться от каждого столкновения с Арсением в коридоре, а еще потом не залезть под парту, когда тот зашел на один из уроков, чтобы что-то у них всех узнать. Весь следующий вечер Антон провел в Инстаграме Арсения — прошелся от начала до конца и на каждой фотографии зависал с неозвученным вопросом: а когда ты фотографировался здесь, ты уже?.. Уже был им? Ты уже ходил на свидания с парнями? Антона передергивает от одного только словосочетания. Блять, он же реально… Да, недели было мало. Начинаем заново. Вчера, когда Арсений сказал, что у него побаливает голова, и пошел пораньше спать, Антон еще несколько минут сидел в их диалоге — долистал до начала октября и двинулся назад, останавливаясь на рандомных местах. Завис на одной из фотографий — той, что Арсений как-то прислал без слов: снимок его балкона в темной экспозиции, пониженной яркостью — зеленые листья растений превратились в черные, а небо за стеклами — в непроглядный мрак. Завис и подумал: «А что, если в этот день кто-то был в его постели?» Что, если это была не женщина? Блять, как Антон, нахуй, до такого дошел. И не запретил себе идти дальше. Он закрыл глаза, положил телефон на живот — и увидел. Как Арсений заходит с балкона в спальню — Антон знает, что у него в квартире два балкона и что один из них — в его комнате, — как он кладет телефон куда-то на стол или просто бросает его к хуям, раздевается и… — и заваливается в постель, где уже есть кто-то еще. Не женщина. Не женщина. Мужик. Парень. Он ждет Арсения, он обхватывает Арсения за плечи — в голове Антона этот абстрактный чел еще больше, чем сам Арсений, и такой бы точно смог поднять его на руки (нахуй Антон об этом подумал вообще?) — он с ним, он… он… Антон не хочет продолжать, но оно постепенно накладывается дальше — он в нем. Может, переносно. Может, буквально. Блять. Пиздец. Это не женщина. Антон чешет нос, громко выдыхает, ощущая, как от фантазии становится жарко и одновременно холодно — он хочет быть на месте того мужика в постели. Он хочет трогать, он хочет, он, он, он, он пиздец хочет, чтобы Арсений посмотрел на него иначе, чтобы он что-то такое почувствовал, хочет, чтобы Арсений позволил, разрешил, чтобы он рассказал — и сказал после, что Антон… что Антону тоже такое доступно, сука. Ему жилось гораздо легче, когда Антон не знал, что Арсения привлекают мужики, — это факт, да. Пизда. Это факт. Но он уже не там, он здесь — он теперь тот Антон, который знает, что Арсений может пропадать вечерами и ночами не только в постели с девушкой или девушками. Да. Антон хватается за одно вклинившееся случайностью воспоминание — еще из весны. Когда Антон видел Арсения практически раздетым — с пятном засоса на животе или где-то там, Антон уже не помнит. Это… ну, чисто теоретически — пиздец — мог оставить мужик? Арсений мог… лежать под ним? Его могли… Антон кашляет. Горло кажется пустыней — никакой дождь, блять, не поможет. Блять, осознавать, что Арсений трахался, — странно. Осознавать, что он мог ебаться с мужиком, — страннее вдвойне. Вообще, сам процесс секса — странный. Сколько раз за день Антон встречает людей, которые видели голыми других, которые занимались сексом — и… или будут заниматься им вечером. Они планируют это? Или все спонтанно? Арсению как нравится больше? Антон уже давно выкинул мысль, что Арсений сексом не трахается, — его вечерне-ночные исчезновения, тот засос — оно же не просто так, сука. Антон бы хотел, чтобы если Арсений и ебался, то только с ним. Губу надо закатать, как ковер — в рулон, потому что даже думать о таком — сюр. Как такой Антон — чилипиздрик, притворяющийся ебать каким крутым взрослым — может Арсения привлечь? Он же реально пиздюк. Несмышленыш. А Арсений взрослый. Он ебется со взрослыми. Он ебется с мужиками. Сука, это просто охуеть можно. Вместо статично-плоских слов в голове — теперь карточки. Карточки как картинки из гей-порно. Антон берет одно — ну, к примеру, минет — и накладывает это на Арсения: было ли у него такое с кем-то? Отсасывал ли ему парень?.. Сосал ли Арсений сам? Живот судорожно дергается. Антон трет щеку, лоб, водит кончиком пальца по бровям — словно размазывает по ним пот, выступивший пленкой испарины на лбу. Сглотнув слюни, Антон облизывает губы, дотрагивается языком до левой щеки — замирает: перед глазами всплывает Арсений, который… держит во рту член, член, упирающийся в щеку — член во рту, на языке, задевающий зубы. Бля. Б-бля, бля. Антон сжимает в кулаке край одеяла. Он снова не заправил постель. Все равно никуда сегодня не пошел — с самого утра, как мама говорит, херней страдает. Не страдать херней — это отдраить мансарду, дедовский гараж-мастерскую и будку Радика. Мама будто не понимает, что иногда, блять, нет ни на что сил. Просто посидеть на кровати — уже ебать-достижение. Арсений — он делал мужикам минет? Сосался с парнем? Он когда-то встречался с ними? Любил мужчину? Или… этот ноунейм Саша-Хуяша — первый? За все то время, пока они с Антоном как-то общаются, он ебался в жопу? Его… трахали? Плечи вздрагивают — кожу встряхивает мурашками. Сука. Антону надо знать. Он хлопает себя по бедру, разводит в стороны колени, ковыряет корочку царапины над коленом — Миша неудачно сиганул со спинки кухонного дивана. Да, Арсению определенно нравятся те, у кого не торчат вот так тупо колени и кто не выглядит как слитый неудавшийся аниматроник. Аниматроник с торчащими проводами, выпученными глазами, случайно увеличенными в длину ногами и руками. Когда Антон открывает Телеграм и смотрит на онлайн-статус Арсения, он вновь вспоминает, что этот человек ни о чем не догадывается. По крайней мере… с хуя ли он должен? Он не знает, что Антон знает.

Как тебя в понедельник в школу заманить можно?

Кстати

[Видео]

Только загрузив видео с трущимся об ноги Сеней — Антон рассказал Арсению о нем первее всех, — Антон открывает рот, уставившись на кресло-панду, на котором лежит стопка его чистых вещей, принесенных мамой и еще не разобранных, — и дергает мозг мыслью: Арсений в последнее время слишком странно себя ведет. Он же думал об этом… когда? В начале недели? Когда сидел в его кабинете? Сука, ну что с твоей соображалкой, Антон. Че до тебя так долго доходит. Антон блокирует телефон, зажимает его между ладоней. Его всего внутренне трясет. Он… он догадывается, что все его странные предположения, которые, ясен хуй, взялись из изменившегося поведения Арсения, не имеют никакой доказательной базы, что бы он там себе мысленно не вякал, но-о-о… блять! Вот щас — просто мысль! Нихуя она за собой не несет, но просто, нахуй, мысль. После всего, что Антон теперь узнал, такое же может быть? Ну, хотя бы в его извращенной головушке. Арсений мог бы… на тысячную долю вероятности испытывать к нему что-то? Антон мог бы ему понравиться? Иначе — сука, Антон дорвется до самых начал — почему он в последние недели постоянно зависает в его присутствии? Почему он признается, что скучал, почему повторяет это в голосовых примерно несколько десятков раз, если можно, блять, сказать один, но одной фразой? Почему он не отдергивается от его касаний? Когда это, блять, началось и почему Антон до этого никак не обращал на это внимания? Где его тупая башка была, блять. Нет-нет, сто процентов — завтра Антон решит, что он ебанулся и что даже тот факт, что Арсению могут нравиться мужики — нет, он все-таки не принял это до конца, если его так штырит с этого осознания, — что тот факт нихуя не значит и что Антон для него все еще не больше, чем челик из десятого класса, с кем можно попиздеть за жизнь, поразгонять шутеек и погулять разок-другой. Сто процентов: завтра Антон отступится от этой идеи. Но сейчас… пока он тут — в комнате, в получасе от школы, в получасе от Арсения, пока его никто не слышит, не видит — можно только предположить, а потом забить хуй. Посмотреть еще раз на то, что происходило все эти дни. Антон постоянно ведет себя как придурок — он флиртует, заигрывает, пытается чего-то добиться. Сам понимает, что искусственно чувствам не появиться, когда мужик напротив — гетеро, особенно — когда он не гетеро, но увлечен, возможно, кем-то другим, ноунеймом, которому, блять, просто повезло, и Антон бы хотел, он бы хотел быть на его месте, но он родился позже, родился в другом городе. И последнее можно не считать, но Антон считает — потому что все так или иначе связано, вот что, блять. Он флиртует, а Арсений… он смущается. Учитывая, что у Арсения высокий уровень… эмоций — или как он там сказал, — он наверняка все замечает и считывает Антона быстрее, чем Антон умудряется что-то вякнуть. Сука, Антон понимает вот еще что: Арсений, когда Антон схватил его в туалете за плечи, мог же понять, что Антон может сделать? Почему он не отдернулся? Почему не отошел? Нахуй он остался? И сейчас — почему он не останавливает Антона? Сука, да, еще пусть скажет, что ему нравится флирт. Смешно. В тот вечер, когда Антон доехал с Арсением до его остановки, когда проводил его прямо до подъезда, они соприкасались руками — Антон дышал ему в висок, куда-то в щеку, и губы почти дотронулись до его кожи. Такое может только присниться, и Антон, нет, он не верит, что это было — что Арсений позволял даже такое. Они не обнимались. Они стояли вплотную. Антон сказал, что Арсений приятно пахнет. Услышал — если память не ебанулась — его молчаливый выдох. А буквально спустя несколько дней он узнал, что Арсению предлагает домашнее свидание какой-то мужик. Антон пытался найти его у Арсения в Инстаграме, в лайках, в подписках, в друзьях, но нихуя — может, там просто выебистый ник, хер знает. Это пиздец. У Антона такое месиво в голове. Он не может по-нормальному обдумать ни одной мысли, но держится за одну-единственную — о том, что Арсению, возможно, хотя бы чуть-чуть что-то может нравиться. Антон специально не конкретизирует. Он пытается найти плюсы. Их гораздо меньше, правда. Хуже, когда узнаешь, что человека, в которого ты влюблен, привлекает твой пол — и когда понимаешь, что ты его привлечь не можешь. Начинаешь додумывать. Чтобы хотя бы тут не свихнуться. Арсений написал сообщение еще несколько минут назад — Антон сидел в астрале-насрале и не воспринимал звуки из реальности. Только сейчас слышит, как скрипят половицы на втором этаже и как хлопает дверь маминой спальни. А что, есть повод? )) Ага. Большой такой. Мужицкий. Блин, все еще не могу с того, что у тебя теперь дома три рыжика )) [Ответ]

Да есть один)

Какие планы на завтра?

Три рыжие жопы [Ответ]

У моего друга день рождения )) который Сережа! С самого утра к нему поеду. А что ты хотел предложить?.. Хахахах [Ответ] [Стикер] Глянув на улыбающуюся лягушку, Антон прикусывает язык и медленно набирает ответ:

А, ничего не хотел

Ты выбрал подарок?

Даа! Это тот случай, когда вообще не знаешь, что дарить, потому что у человека буквально все, что ему нужно, есть.. но я придумал -мне кажется, ему понравится провести два дня выходных на природе )) в общем, я забронировал ему и его девушке две ночи в домике за городом, вот. Хотел еще торт испечь, но передумал.. Антон уже успел решить, что Сережа — один из бывших Арсения или один из будущих (пиздец, он никогда не оправится), но на словах о девушке сразу успокоился. Будто ему под кожу ввели двойную дозу транквилизаторов. Он не собирался ничего Арсению предлагать — хотел просто посмотреть, куда может увести их этот диалог. Ладно, немного он все-таки надеялся — вдруг Арсений бы сам предложил ему вечером погулять. Или… к себе позвал. Снова еблан слишком много захотел.

Отличный подарок

Почему от торта отказался?

Спасибо!!! Я думаю, у меня бы не получилось его сделать- или он бы получился невкусным, потому что я не хочу что-то простое делать 🤣 Не могу отделаться от мысли, что ты хотел что-то предложить..

Арсений, ты слишком критично к тебе относишься

А

Нет

Или да

Хрен знает

Просто захотел написать тебе

:) Я рад, что ты написал..

Ещё бы я не написал

Я знаю [Ответ]

Извини, если это как-то плохо прозвучало

Я не имел в виду ничего

Просто мне кажется, что ты бы торт норм приготовил

Ты же ас во всем

Хотел пошутить про эсс.. Ладно! Я понимаю! Спасибо большое, Антон Я не подумал ничего плохого ))

Я жду шутку про эсс

Она ушла погулять

Надо её найти

Поймай, если сможешь ))

Ее или тебя?

Антон выныривает в реальность и обнаруживает на лице улыбку — она натягивает щеки до боли. Блять, вот он снова это сделал: начал заигрывать с Арсением так, словно они — друзья-ровесники, у которых флирт — это второе дно любой сказанной фразы. Антон бы хотел Арсения поймать. И не только поймать. Он выдыхает, ложится боком, согнув ноги и накрывшись. В беседе поздравляют с днем рождения новенького Юру — Антон даже не читает, кто там что пишет, и сразу выходит из Контакта. Его вся эта компашка пиздец как выбешивает, еще сильнее после того, что было в четверг — когда Антон подошел к Коляну, который плохо себя чувствовал, и спросил, как он, а кто-то из этих ебланов начал угорать и назвал Коляна «бойфрендом» Антона. Антон нихуяшеньки не понял, но хуй забил практически сразу — его волновало другое. В классе тогда на перемене никого, кроме них, не было — только один Коля на третьем ряду, Антон, усевшийся с ним на свободное место, и эти придурки у дверей. Ксения Олеговна сразу выгнала всех, но Антон успел показать ебнутым фак — в том числе и Юре, который тоже оттирался рядом с ними и чему-то улыбался. Антон забирает все слова о том, что Юра и Ваня — норм, назад. Все ебнутые. Всем им что-то надо. Бойфренд, блять. Сука, Антон бы как въебал им всем за это. Рассказывать об этом Антон никому не стал — когда вышел из класса за пару минут до конца перемены, Макар спросил, почему эта «ебантяйская» четверка аж вылетела из кабинета и почему на них наорали, но Антон пожал плечами. Он, наверное, рад, что его в тот день больше волновал Колян или тот же Арсений, с которым у Антона шла активная переписка по поводу потенциальной встречи у Арсения дома — ни к какому, блять, консенсусу они не пришли, — но на задворках все равно этот момент остался. Антон больше вообще не может на придурков никак смотреть — он их даже не воспринимает. Мечтает сказать каждому из них, чтобы они шли нахуй. С хуя ли они вообще взяли, что у Антона есть «бойфренд», Антон без понятия, но, как сказал как-то Дима, дело в их интеллекте — мол, это, по их мнению, самое обидное. Антон без понятия. Если они еще раз что-то, сука, скажут, он вот так сдерживаться не будет. Арсений отвечает не сразу — хотя прочитал сообщение мгновенно. А зачем меня ловить? Я же тут

Нет, ты там

Тут тебя нет

Тут- это где?

Здесь

Где - здесь?.. Антон!! Твои эти загадки..

Ну где я сейчас

У себя дома?

Ну вот

Тут тебя нет

А надо, чтобы я был?

Необязательно у меня дома

Но тут

Где я

Да

Антон не знает, чего добивается, но знает одно — теперь его мнимо-щуплая надежда стала еще больше. Возросла до размеров Олимпа на Марсе. Никто дотуда еще не добрался, но Антон уже там — хуй его кто оттуда вытащит.

***

Арсения нигде нет — ни в автобусе, ни на остановке. Антон, блять, с самого утра, даже намеренно ничего не спрашивая и не сводя звезды на небе вместе, сам себя обманывал «случайной» встречей с ним. Представлял, как столкнется с Арсением посреди забитого автобуса или как выхватит его — пальцем, взглядом, рукой — уже перед переходом до той стороны улицы, внизу которой — по склону — находится школа, но, сука, но. Нигде его нет. Ебучий понедельник — Арсения никогда нет поблизости. А тогда, когда он был в понедельник в школе, потому что ебашил еще и как учитель английского, Антон натянул маску клоунского лохозавра и сидел дома: пил таблетки, гнусавил и хотел расколоть на две части планету, потому что его иммунитет решил дать по съебам именно в конце февраля. Это будто было в прошлой жизни. Антон вытирает льющиеся из носа сопли — холода ебаные — и останавливается на светофоре. Красный кругляшок на другой стороне дороги затянут мутью — если не концентрироваться на нем, если смотреть на машины или на серо-мглистое небо, кажется, что туманные ошметки в атмосфере разукрашены сначала алым, потом — желтым. Запихнув наушники в карман, Антон слышит писк светофора и, подождав, пока толпища рванет вперед, идет за ней. Как из-за шумоподавителей слышится разговор: — Ма-ам, я хочу шпица. — Женихи пусть тебе шпица дарят. Антон видит, как какая-то девочка в ярко-фиолетовой куртке, желтой шапке, с рюкзаком на спине и двумя пакетами в руках тянет за рукав идущую рядом женщину и показывает на ссущего в облезлые кусты лохмато-надутого шпица. Шлейку держит курящий мужик — он со смирившимся лицом пялит на собаку, нюхающую собственную мочу. Антон чуть улыбается. Вспоминает Сеню — тот с утра хныкал, потому что не успел пожрать: все съели Персик с Чупой. Мама покормила его отдельно от всех в зале. Он обходит женщину с ребенком, широко зевает, прикрыв рот, и тыкается губами в торчащий воротник куртки — ветра на улице нет, но все равно пиздецки холодно. Когда будет снег, Антон снова будет, блять, каждый вечер выходить его чистить — во дворе и у двора. Когда будет снег, — сыплется следующая мысль, ошарашивая внезапностью, словно Антон никогда не думал об Арсении вот так, охуеть как неожиданно, — когда он будет идти, Антон сможет снова увидеть, как у Арсения на волосах оседают снежинки. В груди екает. Антон лижет нижнюю губу, обводя кончиком языка подсохшую ранку. Снега нет: он выпал в начале прошлой недели, полежал несколько холодных утренних часов и умер — расплылся по улицам лужами и грязевой слякотью. Антон, наверное, все-таки ждет зиму — лучше ходить по сугробам, чем въебываться в чужие дома и заборы из-за гололеда. И каникул. Хочется каникул, хотя осенние закончились в прошлый вторник. Антон не хочет вспоминать прошлый вторник. Но теперь думать об Арсении без того, что он узнал, не выходит — рядом с любой мыслью о нем идет ебаное напоминание: какой-то мужик звал Арсения на свидание. Простите, ебать, домашнее свидание — велика разница. Антон не ревнует, Антон не злится, Антон все понимает. А еще много себе пиздит. Недалеко от школы стоят придурки — кто-то из них курит, и Антону поебать, у кого там сгорают сейчас легкие. Он просто проходит мимо, сжимая ладонь в кулак, а в кулаке — три нагревшиеся монеты. Сдача с пятидесяти рублей — вот так живут богачи. Переобуваясь в гардеробе, Антон смотрит на пятна, оставленные его ботинками на плитке, и окунается в прошлый ноябрь: че-то типа год назад… бля, вот это он гений — получается, год назад, когда Антон встретил Арсения пьяным на улице, тот перся от этого Сережи своего? Нихуяшеньки. Как он вообще это вспомнил опять. Антон даже забывает, как завязывать шнурки. А сегодня Арсений как будет добираться домой? Он поедет на такси или на автобусе? Или пойдет пешком? Антон хмурится. Коряво зашнуровывает кроссовки и ставит ботинки на пустое место на обувной полке. Кто-то проходит мимо, задевая его колено, и Антон сразу отодвигает ноги. Встает. Никого из класса поблизости нет. В коридоре кого-то отчитывает физрук. Пока Антон поднимается по лестнице на четвертый этаж, мысли все еще расплываются: будет ли Арсений сегодня пить? Тогда Арсений реально перся от Сережи этого? Он там же сейчас живет? Если Антон нахуя-то выйдет вечером на улицу, он встретит его? Или Арсений останется у Сережи — хочется скривиться, почему это имя звучит голосом Арсения настолько нежно, блять, — потому что засидится? Он будет писать Антону? Или в один момент осознает, что ему ебать веселее с другими друзьями и… Су-у-ука. Антон останавливается на пролете между третьим и четвертым этажами. Одышка ошпаривает бронхи — цветом лицо наверняка похоже на помидорно-чесночную хреновину. Антон иногда ест ее вместе с маминым борщом. — А ты в лимонарий не поедешь? Взгляд напарывается на Иру. Она стоит у самого крайнего окна — Антон даже шага по коридору четвертого этажа сделать не успевает. На подоконнике за ней — квадратная бежевая сумка. Голос звучит охуевше-растерянно: — Нет? Антон останавливается — слишком рано, в коридоре все равно никого из их класса нет. Только Кузнецова. Вся… в розовом. Блузка, юбка — туфли черные, на каблуке. Антон сдерживает царапающую губы язву, не всем же иногда быть дохуя какими правильными. — Чего так? Она в капроновых колготках. Раньше Антон охуевал с девочек, которые припираются в школу в этих недочулках, а потом увидел, как они, прикрываясь кучей курток на вешалках, снимают в гардеробе то ли лосины, то ли гамаши какие-то. Ладно, у них хотя бы есть, что носить, ебаное разнообразие. Пацаны в одном и том же ебашат по сути всю жизнь. Хотя Антон видел порно — не одно, — где пацан был в юбке. Не выключил. — Потому что, — вздыхает он и, проведя ладонью по волосам, садится на лавочку — под вторым окном, рядом с тем, около которого оттирается Кузнецова. Он смотрит на нее, мимолетом думая, что летом они переписывались. — Мне нахуй это не всралось. — Там же еще животные. Не только лимоны. Антон опешивает и приподнимает бровь. — Это типа причина, почему мне надо поехать? У меня дома, — зачем-то продолжает он, — целый заповедник. На вкус и цвет. У Антона не закрывается рот — возможно, дело в том, что он все утро был в своей башке и не давал выхода словам: ходил по дому злым двойником Каспера. Ира, до этого стоявшая лицом к кабинету русского, чуть поворачивается — для Антона это срабатывает сигналом: стопэ. Я не буду с тобой разговаривать. — Я видела фотографии твоих кошек. Молодец? Антон коротко улыбается — криво изгибает губы вывернутой дугой — и утыкается взглядом в сцепленные в замок руки. На костяшках — царапины, оставленные Сеней. Бля, а Антон ведь предложил маме назвать его Абрикосом — и Арсений даже предположил (помнит), что имя нового котенка именно такое, но мама категорична: сказала, что такого «китенка» можно назвать только Сеней. — Все равно, — тише говорит Ира, шаркнув подошвой по плитке. Антон подцепляет со штанины белую шерсть — следы трехцветной Милки — и раскатывает ее между пальцев, — это лучше, чем сидеть на уроках. — Не думал, что услышу такое от тебя. У Иры вырывается смешок — Антон словно случайно ловит его в руку, а затем делает из него мелкий комок, как из шерсти, и бросает на пол. В коридоре горит только одна потолочная лампочка — когда сюда заходят два пиздюка и сразу сворачивают к туалетам, они выглядят как криперы из «Майнкрафта». За ними же — Антон прикусывает боковушку языка — заплывают ебланы: Антон уже думает, что у них за ночь выросла хотя бы одна клетка мозга и они не приебутся, но — ебать, это был бы реальный сюжетный поворот. Арсений говорил, что на английском это «плот твист». Антон запомнил. — О-о! Ира! Че, сегодня созвон? Антон сдерживает выдох, мат, отвращение — не дергает уголком губ, не шевелит рукой, только достает из кармана телефон и пялит в главный виджет — 8:04. И нахуй он так рано пришел. — Нет, — слышит Антон голос Кузнецовой. — Отвали. Это настолько дешевая провокация с их стороны, что Антон не понимает, зачем Ира вообще вступает в этот диалог, который всегда финалится одним и тем же. С прошлой недели бэшки начали доебывать не только ее, но и других одноклассниц тупым «на созвоне?» — обычно идущим в стартер-паке с издевающейся ухмылкой и вытянутыми большим пальцем и мизинцем у уха. Антон знает, что к нему сейчас не приебутся. Не то время. Слишком рано. Только малявки и две девочки постарше — они сейчас шагают мимо них и здороваются только с Ирой. У одной из них — Антон замечает — бледно-голубой палантин на плечах. В общем… нет. Они уйдут. Им нехуй тут делать, если только Ира не вступит в перепалку. Для того чтобы что-то сказать Антону, им нужно внимание. Даже вчетвером — сейчас они втроем, и Ваня ничего не говорит, сразу отходит к кабинету, — никто из них ничего не скажет, если вокруг не будет никого. Мнимая, эфемерная сила толпы. В рот Антон ее ебал. Что, блять, в тебе есть, чтобы ты мог быть самым крутым и смелым, когда за тобой — десятки, а когда нет никого — что будет тогда: захлопнешься, ты захлопнешься, сука, напихаешь в рот тряпок и зальешь все пробелы, все пустые места в ротовой полости кипятком. Антон с эгоистично-горячим удовольствием признает: ему не нужен никто, чтобы говорить. Он может послать нахуй, когда рядом — Макар, Дима, Дима, еще человек и другой. Может послать, если он один. И вдруг: мысль. Если он разозлится, реально сильно разозлится при Арсении, его не удержит ничего — Антон умеет, сука, держать в себе столько всего, он умеет это делать, но он скорее покроется ледяной коркой, зарастет сорняками или начнет плеваться огнем, как настоящий летающий змей, — скорее случится это, чем то, что Антон сдержит злость. Из периферического поля зрения пропадают несколько пар кроссовок. Сбоку доносится выдох — растянутый, раздраженный, достаточно громкий, чтобы Антон смог Иру понять. Он на пару секунд встречается с ней взглядами, выхватывает размытую эмоцию в ее радужке и, снизив уровень яркости на телефоне, заходит в диалог к Арсению. Он как раз в сети. Доброе утро, Арсений. Или… Арс. Так тебя сегодня будут называть? Этот ноунейм зовет тебя так? Вы встретитесь сегодня? И еще примерно десяток вопросов — Антон их связывает льняным шпагатом, каким обычно подвязывает помидоры дед. Арс. Они зовут его Арсом. Все они. Антон, может быть, тоже хочет. Почему его никто не спросил?

***

Арсений отставляет фужер — больше сегодня он пить не будет: он уже… чувствует, как стелется по телу тепло, которое завтра утром может… ошпарить, а в голове вместо связных предложений… и мыслей — пузырьки игристого. В них отражается весь этот день: от утра, когда Арсений проспал — а ведь… проснулся так рано, но снова заснул! — до последнего часа; часа, в котором голоса людей вокруг отделяются от их лиц и сам Арсений как будто уже… не здесь — чуть дальше, немножечко неусидчивый, реже отзывающийся и воспринимающий… имя, свое имя не так. Как укладывающиеся в голове — на затихшие мысли — буквы, звуки, не несущие значения. Арсений, Арс, Арсений. Арсений чуть улыбается. Он бы сказал: зовите меня как хотите. Но молчит: постукивает ногтем по фужеру, закидывает ногу на ногу и выдыхает вверх — воздух, воздух, теплый, клонящий в сон, — и за спиной: воздушная, поскрипывающая, если елозишь, спинка дивана, и на такой удобно сидеть. Плечи не зажаты, затылок пристраивается ровно к краю, а позвонки тянутся — Арсений вытягивает руки и звучно зевает. Булькает: — Простите. Марина, сидящая напротив, кажется, зовет его, но Арсений реагирует только на касание. Рука, протянутая через небольшой квадратный стол. Поблескивающее кольцо на указательном. — Дружок, ты наклюкался. — Нет, — внятно говорит Арсений. Он встряхивается, фокусирует зрение на Марине. Она откидывает трогающие лицо кудри. Арсений бы хотел посмотреть, как она их делала; он ушел из дома гораздо раньше. Марина цыкает — потом кто-то смеется и дотрагивается до арсеньевского плеча. — Может, я тебя к нам в спальню уведу? Сереж? Ты не против? Голос Маргариты звучит отдаленно — Арсений собирает ее фразу разбросанными по разуму пластиковыми карточками с напечатанными на них буквами. Где-то звякает телефон. Может, Арсений настолько… перепил шампанского, что слышит, как лопаются пузыри?.. Водные, воздушные, алкогольные. — Нет конечно. Арсений ощущает касания — со всех сторон. Чьи-то пальцы ложатся на его плечи, локти, и он поднимается уже сам — не настолько он… — …пьяный, — договаривает Арсений, улыбнувшись. Он выставляет руки, растопыривает пальцы и шумно, отрывисто выдыхает. Перед ним стоят Сережа и Марина — он почему-то держит руку на весу, а Марина почти дотрагивается до арсеньевской ладони. — Вы чего?.. — Он же выпил всего два стакана. — Он давно не пил. — Не, тут явно дело в другом. У него же новые лекарства? — Ну да, он что-то такое говорил. Но я не слежу за тем, как… — Да Марин, я не об этом. — Хлопок двери. Приглушенная музыка. Внезапное затемнение. — Просто если этот дурень не читал о побочке, то… Арсений мявкает, приоткрыв липко-сладкие губы: — Не говорите обо мне… так, словно меня тут… нет. — Тебя тут реально нет, ты завтра даже не вспомнишь. — Вспомню. Арсений валится на постель — он сам доходит до нее от двери, сам поправляет под щекой подушку. Она холодная. Твердая. Ортопедическая, наверное… У Арсения дома не такая — он всегда такую хотел, но почему-то… жалел денег, хотя она вроде бы стоит… не так дорого?.. Он имеет в виду, в сравнении с… машиной — она точно не такая дорогая, конечно, но дороже, чем паштет, чем десять паштетов… — Я че-то переживаю на самотек это дело оставлять. — Мне кажется, он просто ничего не жрал весь день, — шипящий смешок, — поэтому теперь расклеился. Голосом Сережи отвечают: — Или, наоборот, склеился. В месте, где Арсений остается лежать, прохладно, темно и совсем не громко — когда дверь прикрывается, у него, видимо, получается заснуть; ему что-то снится… точно снится — он будто дремлет, находится на грани резкого глубокого засыпания, но в то же время находится в сознании — слышит, как кто-то кричит «а теперь — тост!», и распознает шаги Сережи за дверью — он всегда ходит быстро, как-то… стучаще; он не шаркает подошвой по полу и, вообще, точно витает — настолько он торопливый. У Антона похожая походка — но он иногда… шаркает, будто резко притормаживая. Арсению… ему нравится его манера шагать, манера… говорить, вести диалог — шутки, интересные… истории, рассказы, то, как он Арсения фотографирует, и это было один раз, и это было… хорошо — определенно хорошо, как и вся их… все их общение. Можно было бы еще разок пойти погулять или… действительно… позвать его к себе. Арсений приоткрывает правый глаз, чешет голову, приподняв руку. Под дверью — подрагивающая полоска света, которую то и дело кто-то… перекрывает, накрывает собой. Арсений трется ногой об постель. Хорошо, что он не в джинсах… думал надеть те самые, счастливые, потому что сегодня еще один счастливый день, но передумал… выцепил из груды постиранного белья широкие брюки — очаровательная опция для Сережиного праздника. Он то спит, то просыпается — и с каждым разом в голове все мутнее, и флер… текучести, утонченности времени испаряется, как исчезают из мозга странно-загадочные мысли, какие возникают, когда даешь разуму плыть — не контролируешь его, просто… наблюдаешь со стороны; иногда что-то выхватываешь, оглядываешь, как поднятый на берегу камешек, и возвращаешь; и в ушах — плеск. И как… давно Арсений не видел океан. Это — первая мысль, которую он осознает. И потом в комнату заходят — щелкают дверью, оставляют щель, и Арсений смотрит полуприкрытыми глазами на светлый прогал между косяком и створкой, думая, что он не хочет сегодня идти домой. Хочет — раздеться, укрыться, написать… кому-то, Антону, ему. И воды. Жажда царапает горло. Кровать проминается под чьим-то весом. Арсений переводит взгляд на человека вблизи — человека с темными волосами, овально-вытянутым лицом, улыбкой и чем-то в руках. О… Маргарита. — Получше? — Мне и так было хорошо, — сипло шепчет Арсений. У него не болело тело, не болела голова, не трещало давящей на виски кровью давление, он просто… немножко раскис, как молоко. Арсений недавно случайно купил просроченное. — И… прости, что я тут так… Он пытается приподняться, но Маргарита не дает. Арсений намеревался показать на бедствие, катаклизм, которое устроил на чужой кровати: уронил вторую подушку и помял ровно накрытый плед… — Это была моя идея, чтобы ты тут лег. — И что… Маргарита протягивает ему стакан — в нем что-то прозрачное, и Арсений мимолетно надеется, что это не водка. Он на всякий случай уточняет, но Маргарита только смеется — ее смех звучит так громко для слуха, что Арсений мгновение морщится, а потом выпивает все залпом, перехватив вытянутый рельефно-стеклянный стакан. Дело нескольких секунд — вернуть его, улечься на спину, уложив колени набок, и прикрыть рукой глаза. Маргарита предлагает взять плед, но Арсений негромко отказывается — интонации смягчаются, точно каждый звук размололи, замесили — сделали из него тонкий голосовой слой. Арсений… не понимает, как формируются мысли сейчас, он просто… он наблюдает со стороны — и все вопросы, слова, фразы превращаются в одно месиво; пузырчатое, уводящее в сон. — Мне кто-то написал, — шепчет Арсений. — Еще… раз. Он приоткрывает глаза — по сетчатке плывут бело-серые волны. Вместе с Маргаритой в комнату запархивает запах… от чего-то сладкого — торта или пирожных; Арсений так ничего и не попробовал… В желудке посасывает голодом; но идти и есть Арсений не хочет — больше тянет… лежать. — Можешь… посмотреть? Он пытается отдать Маргарите телефон — нащупывает его в заднем кармане и всовывает в чужие руки. От любого света — внезапного, яркого — начнут болеть глаза, и он, нафиг, об этом знает. Кажется, что на улице — уже декабрь: бьется лбом об стекла метель, под небом — заваленные сугробами города и дороги между ними, а внутри квартир… повсюду, на окнах, под потолками, горят гирлянды; для кого-то новогодние, для Арсения они представляют собой неотъемлемую часть его дома, его спальни, где практически каждый вечер вместо тепло-оранжевой лампы включена она — сияюще-красная, плавно потухающая и вновь вспыхивающая гирлянда. Если — когда!.. — Арсений будет переезжать, он точно заберет ее с собой. Он бы многое забрал… Но сейчас… думать об этом, вероятно, рановато?.. Особенно когда он даже не уверен, что хочет возвращаться в квартиру сегодня — когда настолько хочется спать; а еще… немножко хочется вот чего — поговорить с человеком, чье имя резонирует с чувствами, облекаемыми во фразу «я скучаю», от чьего имени екает сердцевинка взволнованного сердца — и Арсений, блин, был прекрасно осведомлен, что так оно бы и случилось; что он бы обязательно увидел это ощущение чище, увидел его открытым — стоит алкоголю впиться в кровь. Он прекрасно это… знал. Маргарита смотрит — Арсений не снимает телефон с блокировки, просто… уточняет — не обращай внимания на другие уведомления… скажи, скажи только о том, кто мне написал и писал ли вообще; и Маргарита озвучивает — проводит пальцем по небольшому дисплею и дает Арсению то, что он предсказывал, хотел, ждал: — Сообщения от Саши и Антона есть. — Сколько от Антона?.. — Пишет, что четыре. — А от… — Одно. — Хо-… хорошо. — Держи. Она возвращает телефон: Арсений кладет его рядом, тыкает в экран — и сразу жмурится. Ему хочется написать Антону, ему хочется с ним поговорить — и это единственные желания, которые Арсений сейчас может… отследить осознанно, будучи уверенным, что эти желания никуда не денутся, даже когда он протрезвеет. Это живет с ним — крепится к сердцу, ко внутренней поверхности ребер, как острый крючок, но он не карябает; он оставляет мягкую вмятину, очерченный след — и если его… увидишь, будет тяжеловато притвориться, что его вовсе нет; он есть, есть, и сколько бы Арсений ни пытался зарываться в панцирь торопливо ускользающей реальной жизни, он остается — когда Арсений гладит рубашку перед работой, когда кладет в контейнер бутерброд, когда принимает душ, когда расплачивается за проезд, когда в сотый, блин, раз за час смотрит время и когда гладит бездомных кошек на улицах. Оно — то чувство, растущее в прямой параллели с количеством общения с Антоном, — крепится, лепится, остается. И если Арсений в тишине — оно говорит шепотом, но его слышно. Если он в толпе — громкость голоса растет. Если он с ним, с Антоном — оно замолкает, но вырывается наружу, и Арсений вдруг только сейчас… задумывается: если глянуть на него со стороны, это заметно? Он должен… должен с этим что-то сделать, да ведь? Но что?.. Где, блин, инструкция, как отсортировать романтическую привязанность — боже-боже! — от дружеской? Это — одни и те же грабли. Арсений напарывается на них, как на торчащий из асфальта гвоздь, уже не в первый раз и все еще думает, что итог будет другим — а он не будет; чувства — они не уходят сами. Чувства говорят громче, если их пытаться затыкать. Арсений знает-знает. Никто не должен ему этого объяснять. Если это настоящая, не вырванная его разумом из пустоты влюбленность — влю-блен-ность, — то Арсений никуда ее не денет. Спустя время она перестанет прятаться — и ее будет видно всем, кому не все равно. А Антону — ему не все равно. — Ты дрожишь, — негромко произносит Маргарита, помолчав. Арсений жмурится и закрывает руками лицо.