Дать задний ход

Арсений написал только ночью: Антон уже думал, что он сегодня — бродяга и покинутый любовью всей жизни (а что ему сделают, он в другом районе, блять) клоун, но в момент, когда он записывал пацанам голосовуху о том, как его заебала домашка, и учителя, и школа, и вообще все, чем он занимается изо дня, сверху выплыл закругленно-прямоугольное уведомление — от «А». И Антон заткнулся. Сбросил голосовое, сказал текстом: «Ага, я тоже хочу выпилиться уже» — и вылетел из социального настроения, как однажды вылетела из будки Радика рискованная мышь, спрятавшаяся от него в кустах. Это, блять, уже не смешно. Это даже не удивляет. То, как он в один момент — сносящий настройки башки — идет за Арсением. Это ебануться. Арсений написал не так много — сказал, что ответит на антоновские сообщения и послушает голосовые, которые Антон думал удалить, но передумал, попозже. «Попозже». Ладно. Антон видел, что Арсений в сети, и у него не было времени на жидкие сопли — он только спросил, закончилась ли туса. Арсений сказал: давненько. И записал кружок — показал светлую комнату с коричневым диваном, плазменным теликом и низким квадратным столом, на котором остались пустые черные тарелки, салаты и несколько бутылок из-под алкоголя. Этот стол выглядел гораздо адекватнее, чем то, что видит на семейных застольях Антон у себя, — без миллиона блюд, которые потом еще неделю дожираешь и давишься, без компотов, соков и самогона и без вонючих колбасных нарезок. На фоне Арсений ничего не говорил — только разок кашлянул и потом ниже написал: «Я даже поспать успел.. и все уже ушли, но мне предложили остаться- чтобы я не кикнулся где-то на улице, а то я чуть-чуть переборщил 🤣🤣.. если ты понимаешь, о чем я». А Антон прислушивался — на фоне тоже было тихо. Почти час ночи. То есть Арсений все-таки набухался. Его не было в сети часов с пяти — он просто пропал, прислав Антону фотографию неба и двора с высоты этажа третьего или четвертого. Антон в какой-то степени все себе предсказал — так уже было пару раз, когда Арсений кидал фотку или что-то еще и исчезал на несколько часов. Это все уже больше забавно. Очень, м-м, забавно. Антон понимает: у него нет никаких, нахуй, привилегий в этом плане — то есть он не узнает, кто был на тусе, был ли там тот ноунейм «Саша», проводил ли время Арсений один или держался кого-то, как он выглядел, что он ел и пил. Может, вообще не ел — раз, как Арсений потом уточнил, выпил два фужера шампани, его так разнесло, что он аж спать пошел. Антон не знает — честно. Но он так хочет просто… знать. Не быть тем, кто просто наблюдает. Он хочет быть там. Быть с Арсением. Хуй знает, что ему это даст и нахуй он вообще до сих пор в этом, но, видимо, какой-то глубинный смысл здесь есть — может, если бы они поебались, Антона бы отпустило? Охуеть. Антон сам себе дает поджопник. Его бы точно не отпустило, но — блять, почему он уже столько времени чувствует к Арсению все вот это? Вроде говорят: три месяца — это влюбленность, то, что дальше — уже любовь, но Антон ебет это в сраку, он не верит ни во что из этого. Он не считает время, которое он… влюблен, он просто живет — и оно идет вместе с ним, цепляет его за края одежды, как та девочка — свою маму, которых Антон видел вчера на остановке. Шпиц, женихи, все дела. Женихи. Ага. А сейчас — вторник, третий урок, гундящие голоса у доски, пустой желудок и мерзнущие в кроссовках пальцы — он сидит на уроке, ковыряет ногтем угол парты и представляет, что Арсения кто-то целовал. Когда он встретил его утром в холле, пока ждал парней из гардероба, тот ворвался в школу — с красными щеками, большущими глазами, летающей челкой, словно держащейся на заколках, и распухшими губами. Антон сидит и думает: они выглядели так, будто их долго целовали. Другие причины в голову не лезут. Другие причины не прошли на КПП. Им вывернули руки и прострелили виски. Не лезут. Особенно когда знаешь, что его — Арсения, Арсения, его Арсения — звали на домашнее свидание. Его звал мужик. И, возможно, вчера чья-то щетина терлась о побрито-голую, мягкую кожу его лица — возможно, сука, у него снова засос на животе и ниже, ниже, засосы, следы чужих, блять, пальцев. И Антон знает еще, что это не особо убедительно. Все это. Потому что Арсений же сказал: он ночевал у Сережи, а у Сережи есть девушка, и, ну, вряд ли у них тройничок, и Антон, блять, нахуй, отказывается представлять, что могло происходить в чужой спальне, пока он сам слюнявил во сне подушку и укутывался в одеяло. Сегодня ночью было холодно. Мороз. Даже предупреждение приходило — будьте осторожны. Гололед, возможна метель. А Арсений приперся утром в кожанке. В тонюсеньких кроссовочках. Антон не знает, с чего был больше в ахуе. С его губ — мнимо покусанно-исцелованных, но точно распухших — или с его вида. И сейчас — во вторник, со слипающимися глазами, с чувством, что он сам себя снова наебал, — Антон должен продолжать жить этот день. И потом, когда ногами он уже наполовину в спортзале перед «тренировочкой с Александриком Николаевичечиком», как сладко протянул Макар, заебавший гудением — беседа сегодня ебанулась — телефон жужжит еще раз. Антон застывает в дверях. Макар с Журавлем убегают в другой угол к тем, кто уже пришел, пинают оставшийся в воротах футбольный мяч, а Антон читает, не моргая, даже не дыша: Что-то я сегодня расклеился, сопливлю хожу.. наверное, последствия вчерашнего- голова кружится, и я думаю, что у меня предпростудное состояние. Мне самому грустно это писать, блин, но давай ты не придешь ко мне сегодня - потому что я не хочу тебя заразить, вдруг я разношу заразу всякую.. И разносишь ты ее только вблизи. Антон вцепляется пальцами в старую сетку, которая давно никому не нужна: она прикреплена к переднему окну и висит грыжей — в нее обычно прилетают мячи и врезаются челики во время челночного бега. Антон, наверное, не удивлен, что они сегодня не посидят вдвоем у Арсения в кабинете. Но все равно, сука, обидно. И еще грустно — если Арсений окончательно простудится, он может уйти на больничный и тогда — ну, хуй в рот Антону, наверное. Вот же ты эгоист ебучий. Макар подбегает к Антону, когда из логова выходит физрук — он не обращает внимания на угол, где трутся Макар с Антоном, и сразу идет к остальным. Макар шепчет: — Тебя на руках отнести? — Нет, — оттачивает Антон, убирая телефон в карман и думая, что мало того, что он на прошлой неделе сбежал испуганной крысой от Арсения во вторник, так теперь еще и это, — ты еще мал для такого дерьма. Смех, телефон — на лавочку, разминка десять минут. Один круг по спортзалу. Расплавленное от чувства скучания сердце. Антон вытирает со лба пот и думает, что это — не от беготни. Они с Арсением не говорили тет-а-тет неделю. И вчера мало говорили. Конечно, Арсений же был занят. Все было с продолжением — до утра. Взяли от жизни все — и, возможно, от каждой поверхности. Иначе: почему же твои губы выглядели так, будто ты кого-то долго целовал?

***

Сука, повесили бы хотя бы на деревья эти гирлянды — они уже совсем ебанулись: нудисткие пляжи закрыли, они решили посреди города светить добром своим — сухими ветками, болеющей непокрашенной корой и остатками хрустящих при одном касании листьев. Антон, блять, злой — на деревья, вонючие машины и этот город, в котором живут ебанутые люди, не знающие, когда надо захлопнуть ебучку. В такие моменты Антону надо выговариваться — кому угодно, лишь бы этот человек был адекватным (большую часть времени): маме, пацанам — или Арсению. Вот ему-то Антон, блять, и расскажет. Он чувствует себя усатой и очкастой щукой из «Лунтика», которая перед началом каждой серии повторяет одну и ту же фразу. Он даже не смотрит, в сети тот или нет, а просто вытягивает кругляшок микрофона, подносит телефон ко рту, читает арсеньевский вопрос «а ты дома уже?» и, проглотив слишком жидкие слюни, начинает: — Я не дома, я тебе предлагаю послушать прикольную историю, как я, сорян, пиздился с бабками. Короче, мы сейчас стояли в аптеке, мне надо было купить одну штуку, оказалось, что ее без рецепта не продают, она вообще действует типа как, — Антон вздыхает, случайно сталкиваясь взглядом с прохожим челом ниже него на полторы головы, — анестезия… маме нужна была, она попросила по пути купить. Ну и я стою на кассе, в беседе спрашивают домашку, а я нахрена-то запомнил, решил ответить, короче. Я стоял рядом с Макаром, что-то в его телефоне печатал, потому что он фоткал дэ-зэ на доске, ну и человек передо мной ушел, ну, из… от кассы, и я пытался дописать быстро сообщение, — Антон старается говорить медленнее, но не выходит — он, блять, сейчас все тапочки внутри бака на помойке, мимо которой шагает, заминирует, — и, сорян, блять, дубль два, какая-то старая бабка говорит такая: «Мальчики-вы-блять, а вы стоите в телефон играетесь или в очереди?» — я на нее посмотрел, думаю, а тебя вообще ебет, че я делаю? Я отхожу туда, а она мне: «Вы в очереди не один», я в итоге сказал, что вас вообще не должно колбасить, не ваше дело, где я стою, а она мне говорит: «Ой, не мое дело», — на губах появляется кривая гримаса, — ага, ага, ясно. Антон отправляет голосовуху и не глядя вновь зажимает и отпускает микрофон, пяля под ноги — на черные ботинки, у которых выбился из завязки шнурок. В частном секторе, сука, две беды — собаки и хуево асфальтированные дороги без асфальта. — Вот эти бабки… самая раздражающая хрень, которая может существовать в этом мире. Вот тебя вообще не должно колбасить, че я там стою, вот откуда ты знаешь, что я делаю в телефоне. Вот она сказала, что я там играюсь, я, блять, во что я играюсь? В сообщения, нахуй? В Контакт я играю? В буквы, во что я играю. Телефон присылает уведомление о садящейся зарядке — Антон дерганно жмет на «закрыть», шмыгает и продолжает: — У меня такое ощущение, что они, вот, с возрастом начинают настолько много думать о себе, что они уже пожили, что они все знают, что я им что-то должен… Я вообще никому ничего не должен, мне срать, что ты там думаешь. Такое ощущение просто реально, что как будто бы у них там, типа, вот ты дожил до семидесяти, ты не умер, ты дожил, молодец, ты заслужил уважение, ты вообще не заслужил, может, ты всю жизнь людей насиловал там где-нибудь, может, воровал, ты просто дожил до старости, с хера ли я должен тебя уважать? Может, ты маму свою обманывал постоянно, а потом детей своих не любил, если у тебя есть дети, я вот почему сейчас должен тебя уважать… — Антон перехватывает телефон в другую руку, тихо кашляет, — может, мне шестнадцать лет, а я уже больше заслуживаю уважения, чем ты. Антон, выпустив из легких громкий выдох, отправляет: «За мат извени», отвечает Макару, который прислал ему волчий мем с подписью «пукнул», маме — она идет ему навстречу из продуктового с сумками, и Антону надо успеть ее «перехватить», чтобы не выслушивать потом еще, — и продолжает вертеть (в голове и на хую) все, что произошло в аптеке полчаса назад. Сука. Он и Макару уже высказался, всем, блять, выскажется, потому что его заебало это — уважение, построенное только на ебучих числах возраста. То этим бабкам, блять, не нравится его мат на улице, то они доебываются до него в автобусе — пока он сидит, блять, на задних местах, — и приговаривают что-то о невоспитанной молодежи, то… это, сука. Ух, блять. — А знаешь, как понять, что такой человек не заслуживает уважения? Потому что люди, которые заслуживают уважения, они обычно образованные, они, блин, не лезут в такие вещи, у них есть какие-то свои принципы в голове. Неужели не понятно, что никто. Никому. Ничего. Не должен. Вот я это понимаю, я даже маме говорю: если ты сам не сделаешь, никто ничего не сделает, потому что… — Антон замолкает. Изо рта вырывается выдох — след одышки от быстрой ходьбы и болтовни. Небо — бело-серое, будто прозрачное, и за ним можно было бы увидеть космос, если бы зрение человека было к такому готово. — Потому что ты сам должен что-то сделать. Я все сказал. — Антон хмыкает, внезапно улыбается: видит впереди маму с зонтом и сумками возле ступеней маленького задрепозного «Магнита». — Ладно, я не все сказал, я просто смотрю на свою маму, которая очень грозно смотрит на меня. Попозже напишу тебе. Мама сегодня выходная — утром она вернулась с ночной смены и молча пошла спать, попросив Антона не сильно шуметь на кухне. Антон в себе-то не сомневался — сомневался в котах: особенно в Мише, который орет как резаный, когда Сеня оказывается на расстоянии меньше, чем один метр, от него. На предпоследнем уроке, где Антон пинал хуй (пиздиловка жесткая), мама залетела в их диалог в Вайбере с вопросом, когда он заканчивает и сможет ли сгонять в аптеку. Антону было не лень — после конца каникул он толком никуда не выбирался по сути. Сидел дома, жрал крабовые чипсы и пересматривал «Ходячих» — нихуя нового. Арсений дошел до второго сезона. Антона почему-то это пиздец дергает. Мама вручает ему пакет, и Антон решает начать диалог без вводно-водной части: — Не дали мне твое лекарство это. Нет, ты послушай, — говорит Антон, когда мама собирается что-то сказать, запихивая в шелестящий яркий пакет зонт, — щас ты обалдеешь. Маме по сути похуй — она даже в лице не меняется, когда Антон пересказывает ей все то же, что поведал в невероятных голосовых Арсению, а только произносит, чуть дернув в улыбке уголком губ: — С ними вообще ругаться не надо. Вот она что там у тебя спросила? — Что я здесь делаю. — Сказал бы: «Пришел ругаться с бабками в аптеке», — улыбается мама, вскинув бровь, и Антону пиздец как хочется сказать ей, как он ее любит. Охуеть как сильно. Что за умнейшая женщина. — Надо всегда брать в расчет, что у пожилых людей часто есть зависть к молодым, потому что им осталось жить, как это ни печально, полтора понедельника. А у многих жизнь только начинается. Мне твоя бабушка это говорила. При упоминании бабушки у Антона словно отрывают низушку сердца. Он тихо сопит, поджимает губы и говорит, глядя на каскад старых деревянных частных домов на другой стороне улицы: — Можно мне карманную версию тебя, чтобы ты мне умные вещи постоянно говорила? — Я тебе и так их скажу, если ты не будешь у себя в комнате, как сыч, сутками сидеть. — Я учусь. Мама фыркает, перехватив пакет из «Фикс-Прайса». Она в шапке, длинном темно-зеленом пуховике и перчатках — зима близко. По ночам бахает минус — утром Антон вообще с кровати встать не может. — Ага. Кстати, ты не хочешь на права выучиться? — Нифига. — Да Максим вот недавно уже сдал экзамен по вождению, со второго раза сдал. И вот я че-то и про тебя тут подумала. Антон пожимает плечами и трется нижней губой об воротник куртки. Ветра нет, но на улице все равно холодрыга. Деревьям логичнее одеваться зимой, а не летом. — Не хочешь? Занялся бы чем-нибудь. — Это стоит как почка. Мама без слов взмахивает рукой. Маму хер поймешь: то она не может Антону осьминогов в масле купить, то предлагает пойти сдавать на права, когда это не стоит, блять, пять тысяч. И десять, наверное, тоже. Макар, как Антон знает, собирается идти в школу вождения — а Антон — в школу вожделения, — в июне, перед одиннадцатым классом. Антон, блять, как дикарь из тайги, который до конца не может осознать, что люди вокруг, его ровесники делают какие-то «взрослые» штуки, типа вождения, работы. Сексом занимаются еще. Еба-а. Вот до этого Антону точно далеко. Он, естественно, шутит. Не про секс, а вообще. Он и Арсению это говорил — ему не пять лет. Не надо его оберегать. Сам разберется. Он осознает, что натворил. Записал Арсению голосовые, где будто триста раз сказал слово «пизда», поржал с «поездов», вызвал экстренную службу, выбросил телефон в болото и полетел туда сам. Нахуй пришел, че хотел — не понятно. И Арсению надо будет слушать его мат. Нет, ну, с другой стороны — Антон заебался подбирать выражения. Да, он амбассадор мата, нахуй. И что. Их с Арсением общение — оно не на один день, да. Антон и так себя странно чувствует, когда пытается найти синоним слову «настоебало», когда оно описывает ситуацию лучше, чем «надоело» или «задолбало». Сам Арсений в таких случаях употребляет не одно слово, а несколько — не слов, а предложений. Антон любит его слушать. Он задумчиво чешет уголок губы, шмыгает, чувствуя, как из носа льются сопли, и думает, что если Арсений окончательно разболеется — сегодня он свалил из школы в обед, потому что у него начался озноб, — Антон… ему хуево будет, короче. Он знал, что Арсений вызовет себе такси, и смотрел в окно — на перемене, пока Макар пытался всем вбагрить «вери ями-ями батончелло», всовывая его в задний карман то к Антону, то к Димам. «Отстань, а», — сказал Антон тогда, раздраженно зыркнув на веселого Макара. Тот мгновенно поник, нахмурился и отвернулся — Антон потом еще весь урок перед ним извинялся, и Макар в итоге пихнул батончик с нугой ему в рюкзак. Антон его так и не съел. Потом были аптека, второй батончик «Марса» (почему все так пренебрегают Плутоном?) у Макара — и дождь, который, Антон надеется, промыл той бабке мозги. Блять. — Я бы хотела, чтобы ты сдал на права. Это всегда поможет в экстренной ситуации. Антон выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. Ему… не нравятся такие темы. Они слишком… будущие. Не касающиеся его настоящего. В «настоящем», если оно, блять, вообще существует, Антон все еще десятиклассник, у него все еще есть полтора года до выпуска из школы и нет ничего из того, что люди называют «взрослой жизнью». Может быть, ему это вообще снится — или, может быть, он никогда не повзрослеет: ему всегда будет пятнадцать, шестнадцать, семнадцать. Он не уйдет дальше восемнадцати, он как будто не может уйти дальше. И странно — смотреть на маму и понимать, что ей тоже было шестнадцать. Что она жила до того, как Антон родился. Кто-то застал переход одного века в другой, кто-то видел в магазинах хлеб по миллиону, а кто-то — только в девяносто лет впервые услышал что-то о сенсорных телефонах. Антон не любит впадать в эти размышления, потому что потом ему в любом случае будет откровенно ебано — накроет апатией, чувством бессмысленности. Страхом. Его Антон всегда запихивает на самое днище сознания. В рот он ебал все это. Маме он так ничего и не отвечает: пожимает плечами и переводит тему. Спрашивает: у тебя завтра нет смены? Спрашивает: на выходных ты будешь дома? Ему всегда это интересно, но он не всегда открывает рот, чтобы узнать. Либо ловит маму на кухне — уже одетую, готовую сваливать, — либо вообще просыпается к обеду и видит только одно-два сообщения от нее. Антон все чаще дома без всех. Дед где-то пропадает, мама — то на работе, то с подругами, то с мужиком, которого, наверное, все-таки съела, и Антон как-то не особо уверен, что ему можно спрашивать об этом. Мама обычно рассказывает сама. Антон вспоминает, как раньше они хотя бы раз в неделю зависали вместе на кухне и могли разговаривать по несколько часов. Сейчас несколько часов превратились в максимум час, потому что либо уходит мама, либо уходит сам Антон — наверх, к себе. Не из-за кого-то, не ради кого-то — потому что сам долго быть внизу уже не может. Когда это все так поменялось? Вечером Антон открывает в комнате окно, включает компьютер и на минуту зависает над столом — смотрит в телефон, где открыт диалог с Арсением, где тот «печатает», и мысленно прогоняет, че ему надо сделать, чтобы завтра его не упиздошили учебником по башке. Дверь в комнату распахнута — из коридорного окна падает косой след от уличного фонаря. Он расплывается по полу, и, когда Милка наступает на него, кажется, что ее шерсть обгорела. Телеграм звякает новым сообщением. Антон бездумно включает арсеньевское голосовое, садясь за стол и начиная ковыряться в ящике с тетрадями. — Ой, блин, — гнусавит Арсений, и Антон хмуро уставляется в экран, будто это не телефон, а Арсений перед ним. Блять, он пиздец заболел, да, — я бы таким людям вообще не доверял… Я о-о-очень понимаю, о чем ты говоришь и рассказываешь, блин. Больше всего!.. мне понравилось, как она тебе сказала, что ты играешься. А вдруг ты бы писал кому-то что-то важное? Или уточнял что-то по лекарству? Я не понимаю такого, — он тихо коротко шмыгает, — совсем. Я представил, что такое говорят мне… и я бы, наверное, вообще иначе себя повел — даже не захотел бы в диалог вступать, нафиг. Они же, — Арсений делает паузу, за которую Антон успевает через комп ему написать «у тебя нет температуры?», и продолжает: — Они же… они же не слышат нас все равно. Один раз мне высказали в автобусе, что я девушке место не уступил, хотя она сама мне сказала, что ей не нужно это место и что ей скоро выходить. Это называется «поспешные суждения», вот. Арсений отвечает: нет, все хорошо. Пиздит как дышит — или толком не дышит, у него же нос забит. Антон кривит губы компьютеру. Арсений еще и ни слова про мат не сказал, за что ему огромное, блять, спасибо: если сначала было заебись, то потом от непривычки — неловко. Арсений выскакивает из сети — потом снова появляется, а Антон, поднеся телефон ко рту, говорит: — Нет, Арсений, они как раз этого и ждут. Чтобы ты, весь такой невинный цветочек, засунул башку в песок и позволял им всякую херь нести. — Во втором голосовом следом Антон добавляет: — Вот эта фигня с «будь умнее» не работает. Ты промолчишь, а они тобой вертеть будут. Из-за приоткрытой форточки слышится лай Радика — тот, видимо, носится по заднему двору: он уже пару недель не на цепи. Мама сказала, что все равно скоро его вновь домой будут пускать. Зима на носу. Антон бы и сейчас пускал — уже морозит по ночам нормально так. Он думает о словах Арсения. Вот он прямо реально невинный цветочек. Антон как-то раз был с ним в магазине: они разошлись по разным отделам буквально на минуту или две, а когда Антон вернулся к Арсению в конфетный, на него выебывалась какая-то тетка — Арсений потом рассказал, что ей не понравилось, как Арсений слишком долго на месте стоит и не дает ей к стеллажу подойти. И говорил он это с небольшой улыбкой — больше смущенной. Ни капельки не саркастичной. Ну вот какого хуя. Антон, скажи ему кто такое, сразу бы взбучку устроил — нехуй себе «Пятерочку» присваивать. И ведь таких людей полно. Они думают, что им нихуя не будет за их слова. А Антон молчать не будет. И Арсению не советует. За то время, пока тот не отвечает, Антон успевает промониторить страницу Арсения в ВК (теперь Антон снова видит его музыку — ебать, привилегии), открыть все ссылки с домашкой, которые прислала Лена, и поставить дату в тетради. Он не знает, нахер это делает, но так легче ориентироваться — хотя у него там такие каракули, что «15.11» не спасет. Потом ему пишет Димка — причем не в ВК, а в Телеграме. Антон сначала подозрительно смотрит на лаконичное «Дима», вглядывается в букву «Д» на оранжевом фоне и клацает мышкой. Читает: Ты завтра во сколько пойдёшь?

ну как обычно

как проснусь и избавлюсь от желания сдохнуть

а че ты тут пишешь

Антон краем глаза замечает, что под фоткой Арсения появляется зеленый кружок и сразу исчезает. Сообщение остается непрочитанным. Ладно. С тетрадного листа в клеточку на него презрительно пялит квадратное неравенство. Потому что я вижу, что судя по всему тебя только тут поймать и можно

сталкеришь меня

Не хочу завтра что-то один переть в школу Встретимся тогда в 7:50? Да кто тебя сталкерит))

ок, но давай медленно идти, я не хочу вовремя приходить

в смысле кто

мои тайные поклонницы

Ага [Ответ] А поклонники? Журавля не убирай со счетов Антон хрюкает. От начала сообщения у него ухает вниз сердце.

нет о таком не забывают

но он больше по Оксанам конечно

Хорошо, что мы не Оксаны

да)

Дима читает и выходит из сети — Антон закрывает окно с Телеграмом и возвращается на ебучий мать-его-решу-ЕГЭ. Нихуя он не решит, если продолжит так же ебланить и готовиться только к математике — на остальные предметы Антон пока забил и вообще пока даже думать не хочет, что будет сдавать. Арсений, как Антон узнал, сдавал биологию, профильную математику и общество. Ебануться и не встать просто. Он общается с монстром — у таких людей в голове не мозг, а библиотека, где нужны километровые стремянки. Поэтому Антон часто чувствует себя тупее, хотя он умеет критично мыслить и не быть стадом — у него есть свои мысли, идеи, какие-то мнения. Но как будто высказывать их — себе дороже. Когда Антон тянется закрыть окно, на телефон приходит уведомление — надо посмотреть, вдруг там что-то важное, — и Антон почему-то думает, что это не Арсений — может, тот заснул, или ушел есть, или у него появились другие дела, и вообще — не должно Антона ебать, где Арсений, с кем и как, но его ебет. И это типа проблема. Антон думает, что это не Арсений, но это он — шлет ему стикер с собакой-улыбакой и пишет: Блин, ты прав.. но так не хочется силы тратить + часто это путь в никуда (( знаешь?

можешь не тратить

я потрачу

чем занимаешься?

Или перевод с антоновского: ты, блять, лечишься? Ты придешь завтра или не придешь? Можно я поговорю с тобой, можно ты поговоришь со мной, а?.. Встанешь на оборону «невинных цветочков»? 🤣🤣 Кстати, мне кажется, я куст Антон от неожиданности прыскает. Куст, блять. Я только вот улегся.. посмотрю утром по состоянию, но, скорее всего, путь на работу мне закрыт до конца недели- не хочу никого заражать

Арсений, ты точно не куст

нет, оставайся дома

лечись

А кто? Я точно не цветок, слишком большой для цветка Лечусь.. все хорошо Губы изгибаются в кроткой улыбке. Антон пару секунд смотрит на букву «п» на клавиатуре, а потом пишет Арсению:

цветы то разные бывают

у мамы такой дельфиниум вымахал под два метра

голубой тоже

Антон широко открывает глаза. Блять, дебил, нахуй, блять.

как глаза у тебя в смысле

Арсений, как назло, пропадает из онлайна. Антон хочет себя убить. Идиота кусок. Кусок идиота. От перемены мест слагаемых сумма, сука, такая же ебнутая. Голубой. Пиздец. Ты бы еще прямо сказал: а я видел, что тебе мужик написывает. Хотя Антон даже не думал об этом сейчас. Тупорылый, тебе же всегда говорили, сам прекрасно знаешь: думай, перед тем как что-то писать или говорить. Антон — не трус, но сейчас он бросает телефон на кровать, тушит монитор компьютера и сбегает вниз. Зубы почистить, маме помочь, котов покормить, в погребе закрыться или вместе с Радиком переночевать. В будке холодновато, мозги проветрятся. Дохуя дел. Дебил, блять. Вариант еще прямолинейнее: а у мамы есть дельфиниум, а дельфины трахаются для кайфа, мы тоже можем, тебе же ок, погнали, нахуй. Антон — кусок идиота. Пирог целиком сожрали, а оставили только его. Кусок, который несет хуйню, а потом ебет себе мозги. Придурок.

***

Это уже сформированный годами ритуал: сходить в ванную, пожелать родителям спокойной ночи и закрыться у себя. Дима выключает компьютер, проверяет уведомления и, глянув на раскрытый рюкзак на стуле, решает собрать его завтра. Каждое утро он повторяет себе одно и то же: «С этого дня я больше не буду ничего откладывать и буду делать все вовремя», — но наступает вечер с одной и той же отговоркой. У него ничего не меняется: утром тяжело подняться с постели, едва ли получается запихнуть в себя еду, уроки превращаются в тягомотину, которая раньше приносила хотя бы что-то типа… интереса, увлекала его, однако сейчас — нет, сейчас этого нет. После уроков — лист из дел, из репетиторов, онлайн-курсов, и Дима уже второй раз за осень сдерживается от слов: «Давайте вы не будете мне ничего оплачивать, идет? Может, я буду ходить с одной только соткой в кармане, чтобы поесть супа на перемене, и все?» Второй ноябрь подряд его скашивает ментальным секатором: был активный Дима, соглашающийся на внеурочную деятельность, дополнительные приколюхи в школьном президиуме, а стал Дима, берущий у себя взаймы — и энергию, и время, и другие ресурсы. Они имеют свойство исчерпываться, когда-нибудь вместо них окажется черная дырень — придется ее чем-то заполнять, а в руках есть только распечатки прототипов заданий по информатике, которую Дима буквально изучает с нуля, что бы Макар, доказывающий, что Дима и так много знает, ни говорил, и еще на руках — бзыкающий нескончаемыми уведомлениями телефон, который выбросить мало. Он и из мусорного бака продолжит доводить. Еще одна головная боль — это желание, чтобы все перестали разговаривать. Не исчезли, нет, чтобы закрыли рты и перестали жужжать, сотрясать невидимо-статичный воздух фразами, от которых потом, уже вечером, когда рядом никого, болит голова, и Диме никогда раньше такого не хотелось — всю фрустрацию он проживал легче, чем кто-то, например, из его знакомых, и все эмоции не проходили через него, как через решето: их не было нужды выдавливать из себя — они просто с ним были. Дима не жалеет, что не ушел после девятого, но порой его задевают, будто случайным касанием прохожего, мысли о жизни, которая могла бы у него быть, если бы он сейчас числился студентом, как один его друг. Он уже учится в медколледже, он уже выйдет кем-то, а не просто зеленым одиннадцатиклассником, который мыслит категориями сорока пяти минут урока и единым государственным экзаменом. В этом уже будет определенный смысл — как в том, почему люди заправляют по утрам постель, если вечером все равно в нее вернутся, и в том, для чего существуют всякие букашки, которые отпугивают добрую половину населения Земли. Диму не отпугивают сколопендры, потому что он понимает их значение. Его не пугают походы к стоматологу, так как он осознает, рационально, головой, что это — рутина, через которую может пройти каждый, если не хочет, чтобы его зубы превратились в локальную каменоломню. Дима не боится ни пауков, ни врачей, ни того, что ему на голову может упасть кирпич, потому что это всегда теория вероятности, это никогда не просчитанный вариант. Есть вещи, которые знаешь или не знаешь. Вещи, в которых есть значение и которых, встретившись с ними лицом к лицу, перестаешь бояться. Но будущее — вот чего страшишься на самом деле, потому что никто до сих пор не знает, что это такое, и у Димы есть предположение, что речь идет не о том, что там будет, а о том, что происходит в это мгновение — в одну секунду, сразу превращающуюся в прошлое. Может быть, есть только две грани реальности: то, куда не вернешься, и то, что случится через мгновение, через день, неделю или год. Есть то, в рамках чего существует история, и то, о чем слагаются легенды — не исторические, а основанные на одних только абстрактных идеях и предсказаниях. Никто не был в будущем. Никто не знает, как оно выглядит, и не существует человека, который смог бы его материально описать. Дима — сам для себя, не от скуки, а от искреннего порыва, который сейчас он в себе не обнаруживает, — пытался придать ему форму, дать «будущему», каким его обычно воспринимают люди, другое название, но такого нет. Потому что никто — никто — не знает, что это такое. В нем может случиться что угодно. Может повториться историческое или культурно-общественное событие, а может закрутиться новый сценарный виток — и люди будут в панике, потому что они не знают, как обрабатывать это, их этому не учили. Им в детстве вдалбливали другое, будто… готовили к иным вещам. Иногда Диме кажется, что все будут учиться жить вечно. И научиться это делать, научиться просто жить — уже дохера. Написать Шасту Дима решает на пустом месте — смотрит-смотрит на их остывший, затихший разговор в Контакте, проверяет, давно ли вообще Антон был онлайн, и открывает Телеграм: им Дима пользуется раз или два в месяц; если натыкается на интересно-полезные платформы и ссылки, кидает их туда, потому что там они точно не потеряются. Порядок в телефоне — порядок в голове, и в новых реалиях в этом точно есть какое-то значение. Макар подшучивал, что Шаст от них прячется: прыгает из сети в сеть, лишь бы только не отвечать на «всего лишь» двести два новых сообщения за последний час. О Диме подобного не говорят, потому что он умеет сбалансированно маневрировать между социально активным участием в разговорах его гусей и полнейшей тишиной. Шаст выбирает другую тактику — он либо целиком вовлечен, либо его вообще не достанешь. Журавль, что Диме импонирует больше всего с точки зрения удобности коммуникации, всегда на связи — самый первый в известных ему ответах на вопросы и первый в реакциях на мемы. Сообщение «сталкеришь меня?» вызывает смиренную улыбку. Дима слишком хорошо знает механизм, формулу Шастовых ответов: он возводит в абсолют любой абсурд, который обязательно стрельнет как неплохая шутка. Он берет неожиданностью, и в этом есть определенный шарм. Сам Дима предпочитает шутить приземленнее — не так, как шутит его отец, вбрасывая в атмосферу совершенно бессмысленные наборы слов, на которые улыбаешься больше вынужденно, чем по искреннему желанию, а более аккуратно — контекстуально и точечно. Так, чтобы поняли свои, вот как. Кате нравится юмор Димы: они недавно разговаривали о том, в какой момент у них появилось что-то чувственное друг к другу, и Катя призналась — несмотря на то, что они не общались, ее всегда схватывали его шутки. Она сказала: «Какие-то я даже записала», и Дима в этом не усомнился — Катя часто что-то подмечает в заметках, и это что-то носит довольно хаотичный характер — без сортировки и конкретных заголовков.

Как прошло всё?

Кате он пишет в обычных сообщениях — по тарифу у него еще штук тридцать-сорок бесплатных есть, так что все нормально, — так как знает, что после важных мероприятий у нее вряд ли — и как они в этом все-таки похожи — будет желание активничать в социальных сетях. Время близится к половине девятого вечера: занятия Кати должны были уже закончиться — сегодня ей нужно было зачетно выступить с журналистским стендапом. Она выбрала тему буккроссинга, и, кажется, Дима знает ее небольшой текст уже наизусть, — от каждого зуба отскакивает подобно нотам при нажатии на клавиши фортепиано. В окружении Димы, задумывается он, убирая телефон в сторону, включая настенную лампу над кроватью и стягивая с края тумбы «Преступление и наказание», — тоже наблюдается баланс, и он не добивался этого нарочно, оно вышло, как говорят, само по себе: есть те, как Катя, Шаст или знакомые Димы по курсам, кто не готов разговаривать каждую свободную секунду, кто может быть на расстоянии, и в случае с Катей это больше, наверное, изумление, чем обыденность, так как Дима полагал, что, когда вы встречаетесь, вы вместе гораздо больше времени — а у них не так. Есть те, кто, как Макар, Журавль, Оксана, берет и отдает больше — эмоций, сил, и Дима просто понимает: с такими людьми он находиться долго — больше двух суток максимум — не может. Когда они в марте вместе жили в одной комнате три или четыре дня, Дима в какой-то момент поймал себя на мысли, что хочет залезть в шкаф и остаться там — может, взять с собой Шаста, потому что тот тоже был ни жив ни мертв. Замечать за собой такое — уже привычно. Дима не раз думал, что ему нужно подстраиваться, что-то менять в себе или в окружении, но в итоге все остается тем же — он все так же предпочитает экономить силы. Когда он был младше, их словно было больше, но это логически объяснимо — тогда ресурс тратился только на школу и общение, сейчас все сферы жизни расширяются, в одном месте — в той же школе, к примеру, — есть больше, чем просто урок биологии после обеда. По-другому работает мозг. Он никогда не ленится, не впадает в стадию прокрастинации — и может казаться, что ты «ничего» не делаешь, а разум-то продолжает фурычить. Внутри — все еще сотни ментальных процессов, и даже когда ты лежишь, смотришь в потолок или спишь, оно продолжает циркулировать. Слава богу, все нормально прошло Но я долго не могла разобраться, как правильно держать микрофон) Стрессово все это

Ты молодец большая!

Я бы послушал твой стендап

Ахазхах спасибо) Мне кажется, что в юморе у меня стендап бы получился гораздо лучше

Везде

Дима в этом действительно не сомневается. Они с Катей в этом тоже похожи — говорят друг другу, что думают, что ничего не выйдет, а оно выходит, как другой и предсказывал, но вслух об этом ни слова — нет бесячих упреков, что каждый раз одно и то же, что ты переживаешь, что не сдашь, а в итоге сдаешь — ничего из этого нет. Маму Дима давно в этом плане не воспринимает: она по-другому поддерживать не умеет, и это тоже имеет какие-то связи с идеями о том, что всех учат по образцу, с которого потом хер съедешь. Дима бы хотел. Он отправляет Кате красное сердце, пропустив в голову мысль, что рад, что это — Катя, все, что между ними, — есть. Ни разу у него не возникало мысли, что без этого общения, этих отношений ему было бы лучше. Так было со всеми сферами жизни, но только не с этой, и это то, что Диму каждый раз успокаивает. Как-то раз они с Макаром спорили по поводу рассказа «Солнечный удар» Бунина. Дима запомнил это хорошо, потому что спор не прекращался несколько дней — всплывал даже во время обсуждений других херовин. Макар считает, что любовь, стрельнувшая в один момент, может длиться всю жизнь и что люди могут даже пожениться, зная друг друга месяц, и у них все будет зашибись, но Дима не согласен — его точка зрения включает в себя тривиальную аналогию с огнем: все, что резко вспыхнуло, рано или поздно потухнет. И если влюбленность бьет «с первого взгляда», и с этой концепцией Дима тоже не согласен, то в ней в итоге будет мало смысла — влюбляешься же в оболочку. Дима не ханжа, не узколобый: он осознает, что его мнение на этот счет может в итоге поменяться, но сейчас ему все-таки кажется, что быстро начавшееся, развившееся заканчивается точно так же — кривой разъехавшейся на странице книги кляксой. Они даже с Шастом как-то говорили об этом. Его позиции дословно Дима не помнит — возможно, потому что она не сильно разнилась с собственной. Антон точно не говорил, что из быстрого может получиться что-то путное (и, конечно же, Дима этого не отрицает — не существует универсальной схемы в любви), но и однозначного «да» в ответ на Димины размышления не выдавал. Он часто так делает: если у него пока нет точной позиции, он не будет высказываться — и Дима это ценит. Антон не говорит, просто чтобы говорить. Это не так уж и порицаемо — говорить, когда еще в чем-то не уверен, понятное дело, но Диме больше нравится вести конструктивный диалог — где больше аргументов и собственных мыслей, а не опоры на что-то абстрактное, чужое, выцепленное слухом и не обработанное мозгом до конца. Глядя на начало второй части «Преступления и наказания», вновь и вновь скользя взглядом по первым строкам, Дима будто не может вспомнить, что читал до этого. Вся работа воображения направлена не на роман, не на книгу в руках, а на другие вещи — хотя бы на то, как же все-таки работает механизм любви. Дима не чувствует себя достаточно компетентным, чтобы описывать этот процесс, но он умеет видеть — многие люди в его окружении внутри этого, внутри любви, и совсем необязательно романтической. Но больше все-таки речь о ней, потому что это то, что Дима замечает. Макар встречается с девочкой из другой школы — Дима знает ее плохо, и это его осознанный выбор, потому что Макар не раз звал их гулять вместе с Ангелиной, но Дима отказывался ввиду нежелания вступать в новые социальные контакты — речь снова об уровне сил на прямую, реальную коммуникацию. Макар проводит с Ангелиной довольно много времени, познакомились они давно — вроде бы у них все нормально. Влюбленность не увядает, она, наверное, растет — так это видит Дима, глядя на постоянно переписывающегося с кем-то Макара и читая в беседе, как прошла его очередная «свиданка». Это — один виток событий. У Журавля ситуация комплекснее: влюбленность у него безответная. Дима, Макар, Антон — они часто шутят об этом, зная, что Журавлю так легче, что иначе ему было бы, наверное, еще сложнее. Первым, кому Журавль сказал, что ему нравится Оксана (он сказал это другими словами — объяснил через дрочку), был сам Дима — еще года два, наверное, назад, когда они даже не особо близко общались. Влюбленность Журавля никуда не делась, но Диме кажется, что это уже не она, а привычка быть влюбленным — все-таки, наверное, Дима согласен, что симпатия длится три месяца, если ее не подкреплять. О Шасте можно сказать мало — Дима смотрит на желтовато-серую страницу книги и думает, что все, что он может подумать о влюбленностях и любовях Антона, поместилось бы в самом уголке, даже размашистым почерком. Дима знает, что Антону точно кто-то нравится, и это все. Вывод — не снятый с потолка, как паутина, у этого вывода есть определенная «земля», фундамент: Дима Антона знает давно — пиздец как давно, и он никогда не видел Антона таким, как последний, наверное, год. Или полгода. Шаст бросается. Он бросается, будто опасаясь, что ему сделают плохо. И Дима не знает, какой Антон внутри влюбленности, потому что он не рассказывает. Дима не скажет, что ему не интересно: интересно, конечно, Антон же его друг, близкий друг, однако представить себя, пытающимся заглянуть в его душу, не может или не видит смысла. Потратить время, расстроить или разозлить Антона — вот что Диму в итоге ждет. Даже тогда, когда они шли вместе после осеннего бала перед каникулами, Дима подбирал слова так, будто только-только учился говорить. Антон казался спокойным, но это только тонкая оболочка снаружи, которую не соскребешь ни иголкой, ни ножичком — он всегда был таким. Намеренно ли, случайно ли так получилось, Дима не знает и, вероятнее всего, знать не хочет — все-таки это не его жизнь, где он и так уверен в слишком малом количестве вещей. Одно он знает за Шастом точно: тот не пропадет. Он совершенно не глупый. Летящий иногда, но быстро собирающийся в кучу. Вот в этом Дима похож уже с ним, но с одной только разницей: ему всегда нужно больше времени, чтобы приспособиться или сконцентрироваться. Антон в этом плане вливается куда-то быстрее, даже если говорит, что ему это сложно. И он ведь не обманывает — он действительно так считает, однако Дима видит со стороны. Важная пометка себе на будущее: то, что видишь со стороны, не всегда так в реальности. На взгляд, восприятие накладывается слишком много факторов — в частности личных, и они могут исказить образ другого человека, именно поэтому Дима не рвется делать выводов — в кого, с кем, когда и как Антон. Только так. Он вообще пытается не заглядывать дальше того, что видит в собственной жизни. Он видит родителей, будущее, Катю, друзей — не дальше, не меньше. А больше будто бы и не следует. Утром в четверг он ждет Антона на их развилке. С севера, насвистывая в уши, дует ветер, пахнет морозом, машинами. На посеревшей траве уже виднеются льдистые кусочки инея — в ближайшие несколько месяцев он будет вместо росы. Антон, идущий вдоль пустой дороги и вытаскивающий наушники из ушей, — мутный. Макар бы обязательно пошутил о Мутном из «Папиных дочек», но его здесь нет, поэтому Дима только снимает очки и ждет, когда они перестанут запотевать. Мимо проезжает машина, и Дима слышит громкое «да сука». — Чуть не запачкал, падла. Дима коротко улыбается, пожимает Антону руку и кивает на другую сторону дороги — там хотя бы асфальт, а не залитые грязевыми ваннами дорожные колдобины. — Доброе утро всем, кроме ебаной школы, блять, — бубнит Антон. Дима привычно вздыхает и ускоряется в два раза: сегодня никто подстраиваться под его шаг не будет, ясно. Шаст, кажется, не в лучшем расположении духа, и его определенно можно понять: сам Дима снова еле встал с постели, впихнул в себя кружку горького кофе и собрал рюкзак за несколько минут до выхода. Шаст выглядит бодрее, но Дима понимает, что дело в банальном адреналине: будет неудивительно, если к обеду Антон уже будет дрыхнуть на ходу. Он поздно лег спать — это было первое сообщение, которое увидел Дима, когда проснулся. Антон прислал его в половине третьего ночи: «блятьь напиши или позвони мне в семь, если я тебе не напишу сам, я засиделся». Будить Антона не пришлось — он записал голосовое сообщение, где очень медленно проговорил, что его, кажется, зарезали во сне — больше он не встанет. — Ебучие, нахуй, блять, уроки, я заебался уже. — Кто тебе так жизнь с утра испортил? Шаст пыхтит и замедляет шаг. Дима вытирает лоб, поправляет съехавший с плеча рюкзак. Дождя не ожидается, но в прогнозе погоды числится снегопад — если завтра дороги заметет, из дома придется выходить на минут десять раньше. Общественный транспорт — не вариант: пробки и аварии уже настоебали, честное слово. — Вряд ли же дело только в школе. — Ты как всегда прав, — бурчит Антон, громко клацнув зубами. Он идет без шапки, и Диме с этого почему-то забавно; потом же будет жаловаться, что у него все волосы мокрые — влажность на улице повышенная. — До меня доебалась с утра мама, что я слишком много сплю и что, типа, опять не делаю нихера. — А ты делаешь. — Естественно, нахуй. Шаст взмахивает руками — Дима аж дергается с непривычки: не замечал, чтобы Антон так сильно жестикулировал. В разговоре он максимум использует мимику — в отличие от тех же Журавля или Макара. — Настроение давай подниму тебе. Антон — вот же упрямец — скептично выгибает губы, только потом кивает. На мгновение они останавливаются, чтобы Шаст сфоткал небо. Диме оно кажется по-громкому молчаливым, возможно, намекающим на что-то. — Пельмени мужа ебут. — Сука, ты бы хотя бы весь анекдот целиком рассказал. Дима посмеивается, проверяет телефон — до урока еще двадцать минут, — и говорит: — А зачем? Ты прекрасно его знаешь и без меня, а иногда концовка — это самая сильная часть произведения, соответственно, — на одном дыхании, — ноль проблем с тем, чтобы сократить произведение так, чтобы оно ударило только финалом. Антон чуть улыбается — не так саркастично-задиристо, каким он был в момент встречи. Это, Дима полагает, много об их общении говорит: то, как он знает, как Антона можно поддержать, не уходя в детали и не начиная расспрашивать его, пока он сам не заговорит. Есть люди, которые ждут вопросов, а есть такие, как Антон, — у таких ничего не вытащишь без их желания. — Прекрати называть анекдот про пельмени произведением. — Я считаю, это произведение. — Точно, это же отрывок из этого, — Антон фыркает, — из Некрасова. — Да, учитывая проблематику его текстов, он точно мог написать о женщине, которая покупает мужу виагру. — А все-таки нахуя ему музыкальная группа? Дима посмеивается и закатывает глаза. Остаток пути они обсуждают слухи о том, что их директриса скоро освободит пост для кого-то другого в школе: Шаст шутит, что директором должен стать физрук, потому что ему мало места в его каморке и нужны новые апартаменты, а Дима, согласившись, вдобавок предлагает кандидатуру Арсения Сергеевича, потому что: — Он бы хотя бы пускал нас смотреть на аквариум. Шаст отвечает спустя несколько секунд: — Он бы не только это разрешал делать. — Это точно. Дима сразу слышит: — Но я за физрука. — Смело предположу, не ты один. В таких разговорах есть смысл: они расслабляют напряженный и уставший мозг. Разум Димы кипит, свистит и нагревается каждый день слишком сильно, ему просто необходимы подобные диалоги, построенные на шутках и откровенных глупостях, которые, Дима считает, нужны всем людям в той или иной степени. Можно быть супер взрослым и ответственным — эти байки давно понятны. Но позволить себе побыть никем, нести полную чушь и отвлекаться, по-настоящему отвлекаться — вот что сложно, когда тебя всю жизнь учат взрослеть. А хотя бы просто жить — это уже дохера.

***

Марина ушла на работу полчаса назад — за это время Арсений успел помыть раковину, подоконник на кухне и столешницу, перетащив все, что было на тумбе, на стол. Сейчас тот выглядит… как локальный блошиный рынок — найдешь, блин, что угодно: от пустых кастрюль, не убранных на места, до пакетиков с приправами. «И любовь тоже можно найти», — шутит себе Арсений, расплывшись в улыбке, а потом замирает, подносит ко рту ладонь и громко чихает. Если бы он сейчас был в общественном месте или на работе, а рядом бы кто-то находился, он бы не позволил себе этого — приложил бы пальцы к носу и, подождав, сдержал бы чих… так делать, разумеется, нельзя; но Арсения напрягает идея о том, что он может кого-то отвлечь… тем, что чихнет слишком шумно. Дома можно по-разному — дома вообще можно разное!.. Раньше Арсению было гораздо труднее выдерживать одиночество — и физическое, и эмоциональное, — он буквально… делал все, лишь бы только не давать мыслям «плавать»: в разных направлениях, в разном темпе, в одну сторону или в другую… Арсений больше не считает, что он уязвимее в моменты, когда он один, наоборот, то, что он сейчас… может, правда может оставаться с собой и позволять себе разное, быть разным — веселым, грустным, разозленным, тревожным или окрыленно-романтичным, — это говорит о том, как все может, ох, измениться. Иногда он все еще… склоняется к этому — к маневрам отвлечения, когда намеренно заставляешь себя перевести фокус, внимание на другие вещи, чтобы… не думать о себе; не оставаться тет-а-тет с самим собой. Ведь, блин, правда проще, если постоянно чем-то занят, время идет быстрее, а побыть с одной или десятком других мыслей нет возможности; это персональный выбор — в таких случаях точно. Почему многие проводят так много времени в телефонах, в сетях?.. О, у Арсения есть ответ на этот вопрос — и он бы не задумывался об этом, ему было бы… пофиг, он бы не обращал внимания на то, как люди в окружении могут взять телефон в руки раз пять за несколько минут, — если бы это не касалось его, не было чем-то, что он замечает все чаще за собой. Арсений склонен к зависимостям — самым разным: от откровенно деструктивных до тех, которые могут восприниматься как что-то нормальное. Как любовная… например. Если бы он вновь начал курить, отвыкнуть, Арсению чудится, было бы сложнее; и с алкоголем похожая штука — это немножко страшно, потому что Арсения пугает идея аддикции, отсутствия контроля, бессознательных порывов — одно только, ох, желание выпить или… или еще что-то может привести к тому, что он в итоге будет делать это постоянно, как если бы мозг пугал его, что без этого не получится прожить. На дне рождения Сережи Арсений выпил не так много… но он все равно быстро опьянел — неужели от непривычки?.. До этого он не употреблял алкоголь больше четырех месяцев. То, как Арсений легко привыкает к вредным для здоровья веществам, похоже на то, как он открыт к разного рода любовным привязанностям — и впоследствии зависимостям. Зависеть от чужой любви, быть настолько влюбленным, что становишься… по-больному привязанным — и уже не к любви, а к человеку, к нему целиком, — вот что Арсения, если выражаться мягко-мягко, настораживает. С Левой похожий сценарий был, но… он не развернулся целиком — все случилось иначе, и Арсений сейчас не может вспомнить ни одного «плохого» дня их отношений, ничего «грузного» между ними; вот так выглядит пространство между настоящим и прошлым — многое забывается, но Арсений точно знает, он настойчиво напоминает себе, что они… разошлись не просто так. Присев на корточки и поставив алюминиевую кастрюлю на нижнюю полку кухонной столешницы, Арсений разглядывает облезающий древесный слой сбоку тумбы и проводит по нему пальцем — карябается. По периферии парит мысль-чувство, что Лева не вызывает в Арсении абсолютно ничего; и раньше это бы пугало, потому что Арсений долго не помнил, каково это — жить без сильной, долгой, въевшейся внутрь влюбленности, любви, — однако сейчас… эта мысль-чувство просто-напросто пролетает мимо, и Арсений никак ее не останавливает, никак не окликает. Только тихо выдыхает ее вместе с частичками углекислого газа — ничего из того, что было, его, кажется, больше не касается. И у него действительно все-все-все — пустое. Нет имени, лица, воспоминаний, фантазий, отголосков касаний, отпечатков слов, абсолютная тишина. Арсению кажется, что вот так и выглядит спокойствие. Он трет заслезившийся глаз, встает и поправляет задравшиеся штанины. В квартире тепло, даже… жарко, и поэтому Арсений ходит босиком — пушистые тапки стоят в прихожей; ждут пересечения сезонов — февраля, когда морозы будут не такие сильные, когда весна вернется вновь, как возвращается всегда, понаблюдав за зимой со стороны. В таком состоянии — болезненно-слабом, знобящем — лучше, блин, лежать в постели, но у Арсения не получается, вот он пытался — улегся сразу, как только нервно походил по балкону после отправленного сообщения о том, что хочет взять отгул, — но подскочил: сна ни в одном глазу, и Марина еще на кухне была, хотелось с ней поговорить. Ничего, блин, не получается!.. Температуры нет — есть насморк, общая слабость и тошнота в горле, не дающая поесть голодному желудку. Говорят еще… ломит кости, а у Арсения ничего не ломит — только, может быть, немножечко сердце, скучающее, о чем-то просящее. Странная штука такая. Парадоксальная, наверное, да?.. Когда Арсений думает, что ему — влюбленно-пусто, сердце сипит, точно тоже заболело. Арсений прикладывает ладонь к груди, ежится, оборачивается — на столе теперь только конфетница (и печеньица) и баночка липового меда. На кухне тухнет свет: Арсений жмет на выключатель и идет по темной прихожей к себе — лучше ему все-таки правда… лечь в постель. Сразу Арсений это не делает — раздвигает занавески, смотрит на серо-голубое с вмятинами белого небо и, нажав на ручку двери, открывает ее на проветривание. На балконе холодные полы, и сквозняк по ним ползает точно такой же — щиплет Арсению ступни и кусает открытые щиколотки. Арсению… вообще не нравится болеть. Еще вчера вечером он был уверен, что пойдет на работу, потому что не хочется ничего пропускать и потому что его там… ждут, но его скосило, блин, — сильно заболела голова, поднялся жар, и были силы только на беспокойный, прерывающийся сон, где непонятно, когда спишь, а когда… бодрствуешь. Первым человеком, которому он сообщил, что один-два дня отлежится, была не Марина, а Антон — Арсений переписывался с ним все то время, когда ему становилось полегче. Они обсуждали… Блин. Арсений облизывает сухие губы, стягивает футболку и штаны и залезает на кровать, дрожа, укутываясь в одеяло и натягивая его до подбородка. Хочется, так… хочется вернуться во вчерашний вечер, чтобы поговорить с Антоном о людях, которые переходят границы, о том, как Антон болел в феврале, о его новом котенке — о чем угодно, боже, и оно ведь продолжалось долго; Арсений засыпал, просыпался, снова засыпал — и так было до поздней ночи, и она была… тяжелая, давящая, бросающая то в жар, то в холод, но там хотя бы был Антон — вот что Арсению немножко поднимало настроение. Марина вчера тоже была рядом — разводила Арсению лимонный (очень-очень сладкий!) порошок от простуды, в котором, наверное, было не так много смысла теперь, и какое-то время сидела с ним в комнате: не на постели, а на стуле за рабочим столом, упершись ногой в каркас кровати. Она рассказывала ему о чем-то с работы и в последний момент, когда Арсений уже почти заснул, дернула его странно-неожиданным вопросом, будто долго хотела его задать, — о том, как у Арсения дела «на любовно-личном». Она… она намекала на тот самый разговор. Арсений сразу это понял — он, блин, в курсе, как странно это было; наверное, из отчаяния и страха. Они трогали Арсения без его разрешения, проползали ему под одежду, шарились… в его мыслях, как самые беспринципные, опередившие весь мир мошенники, и они заставили его прийти к Марине — вытащить все наружу. Сказать: я, кажется, влюбился. Так он сказал?.. А потом замолчать — как обычно и бывает. Будто… этого и не было. Приснилось, представилось, додумалось — без его ведома, участия, внимания, блин. И сейчас… он говорит себе, что в нем нет ничего. Он это буквально чувствует. Насколько же это… продвинутый самообман, нафиг, если он ощущает, что влюбленности нет, но, когда такая мысль задевает мозг, сердце сразу протестует — давит невидимыми ладонями на ребра, намекает, что, блин, нифига это не так. Арсений уже ничего не понимает. Но: вот что он чувствовал на кухне. И вчера. И каждый раз, когда повторяет себе, что он сейчас… без ничего, ни к кому, совсем никак — а потом пишет Антону, и у него вздергивается даже самое далекое, самое затихшее чувство. Привязанность?.. Ощущение крепкой привязанности?.. Не оно ведь? Вчера, когда Марина указала на то, что Арсению хотелось спрятать, он промямлил, не отрывая головы от нагретой подушки, шевеля только губами: — Ничего… все хорошо. Мозг подсунул два имени — Антона и Сашу, и это, наверное, могло поднять Арсению температуру еще сильнее. Вдарить жаром в щеки, давлением — в виски. Не Сашей — с ним Арсений уже несколько дней не общается, не пошло, не идет, и заниматься с ним сексом еще раз, чтобы почувствовать к нему хотя бы что-то, искусственное, расстраивающее в итоге, потому что Арсению надо не это, он не будет; не сейчас, не с ним. Ему будто вообще… другое нужно. Вот в этот конкретный момент. Он говорит: «Ничего», а потом разбирает это «ничего» на части, раздирает его, как блестящую оберточную упаковку, и видит, ярко, картинками, неровностями: Антон и его короткое, обманывающее «здравствуйте» в коридоре, наливающаяся темно-серым зеленая радужка, Антон, дышащий ему в висок, говорящий, что от Арсения приятно пахнет… приятно… боже; Антон, дотрагивающийся до его ладони на лестнице; Антон, переворачивающий Арсению сердце одним только «ты красивее», Антон и его слова, Антон, присылающий ему фотографии, видео, шутки, кучу сообщений, голосовые, Антон, предлагающий поговорить о чем-нибудь вечером, если Арсений не будет занят, Антон… Арсению хочется произнести его имя вслух — чтобы освободить место в мыслях. Так просто — помнить о чем-то, но не пускать это в конвейер размышлений. Просто — сказать о чем-то, «забыть». Просто — сделать вид, что не заметил ничего странного. И у него, и у себя. Ни вчерашнюю заминку… с цветами. Ни собственное неловкое «я понял :)», и Арсений бы не хотел понимать — а еще внезапно тревожиться, что Антон… не случайно так написал. Он все… делает не случайно. Он же так и сказал, да?.. Случайностей не бывает, блин. Арсений берет телефон, бездумно открывает Инстаграм, лайкает новую фотокарточку Сережи и проводит пальцем вбок — смотрит, все ли истории у всех глянул. Это не то чтобы… отвлекает, но делает легче; пока Арсений вдруг не застывает — с телефоном над головой, наполовину раскрытыми ногами, вытянутыми руками, — очухавшись при воспоминании, что Антон… тот Антон, с которым Арсений общается с середины августа, общается три месяца, который на Арсения влияет, действует, вызывает в нем странности-чудности, которых быть вообще не должно, тот Антон прикасался губами к его губам — и все касания становятся еще более невинными; слова — менее значимыми, потому что: их губы соприкасались, нет… губы Антона были на губах Арсения. Он зажмуривается, бросает телефон рядом. Это вызывает дрожь. Губы Антона. Губы Арсения. Они соприкасались. Это просто… Арсений никогда не представлял этого вот так — словно со стороны, с точки зрения постороннего, попавшего… в туалет случайно человека. Оно существовало монолитным фактом-мрамором, одно-единственное «поцелуй» без иных обстоятельств, деталей, подробностей, и воображение никогда не подключалось, чтобы рассмотреть каждую деталь… каждый пиксель… Это просто… боже, это кошмар, так нельзя… Арсений накрывает ладонью лоб. Он кажется теплым. Трогает губы. Мысль, что Арсений целовался с другими людьми после Антона, успокаивает, поглаживает его подскочившую, как испугавшуюся будильника-воспоминания, тревогу. Однако она не убирает того, что было; и не убирает последствий разыгравшегося воображения — где Антон не… отстраняется сразу, и вот, вот это, нафиг, пугает. Арсений словно прислоняется лопатками к плиточной стене туалета. Обхватывает, скрестив, руками плечи, не отрываясь глядит вперед — на то, как Антон вжимает губы в его рот, как они шевелятся поверх арсеньевских, как он мнет Арсению рубашку. Звуков — дыхания, скольжения — не слышно. Арсений только видит и чувствует — одновременно за двоих себя, себя из прошлого и настоящего: смятение и удивление, порыв оттолкнуть и страх, близость Антона и… Ох. Сердце порой подсовывает в голову воспоминания и предлагает, блин, к ним приглядеться, хотя есть немаленький шанс, что эти воспоминания уже сотню раз обработаны его разумом так, что их не узнаешь; и они будут мало похожи на реальность, но мозгу легче, когда так, — когда есть мнимая правда, в которую веришь… и думаешь, что так все и было, несмотря на то, что — нет; механика памяти основана на ассоциациях, а не рационально разложенных картинках прошлого. Это может казаться забавным, то, как можно обмануться собственной головой, но, блин, Арсению бы так хотелось прожить какие-то моменты снова, чтобы узнать, какие они были на самом деле, какие они — когда не обработаны временем и разумом. Он… все еще там. Словно отталкивается от стены, делает один шаг — босиком по плитке, полураздетый, как сейчас — по направлению к застывшим силуэтам; у них не размываются очертания, но они слегка-слегка мутнеют; и Арсению хочется с этим что-то сделать, сделать — то ли ухватиться за постепенно ускальзывающую картинку, то ли отдернуться, ущипнуть себя, открыть глаза. Увидеть темный потолок спальни, полукруглые границы люстры. Плинтуса на пересечении. Обои, зеркало напротив стола, комод, картину. Реальную спальню, которая находится капец как далеко от школы, спальню, где Антона никогда не было и где подобное воспоминание рвет… логику мысли?.. Арсению чудится, что он не может детализировать подобное, а если он это и делает — как в эту секунду, учащенно дыша, прижав друг к другу колени и обхватив себя за плечи под одеялом, — то мгновенно ощущает: это неправильно, так не должно быть, не в этой комнате, где угодно, но… Он же уже столько раз думал об Антоне здесь. Сколько вечеров он провел в кровати, переписываясь с ним. Улыбаясь, смеясь… и разговаривая — аудиосообщениями и даже — даже! — посредством звонка. В тот вечер Арсений иначе не хотел — не было косвенных причин на это, он просто… ощущал. Осознал, выделил для себя: ему хочется. Ему не хватает настоящего Антона; вместе с его голосом, мимикой, жестами, смехом, который, блин, лучше слышать в реальности, конечно, чем представлять его, увидев мягкое или мнимо-громкое, капсовое «аха-ха». Настоящего Антона — вот кого Арсению хочется увидеть сквозь тонкое стекло расстояния, виртуального общения и что-то, что не дает ему самому… довериться, открыться сильнее; что-то, что удерживает Арсения от обсуждения чего-то, что люди обычно называют «личным», что Арсений тоже когда-то так… называл. Ему больше нравится слово «близкое». И оно… только для близких. А Антон… кто он ему? Арсений… после всего, что было, есть, после того, к чему он каждый день приходит, но что пробует сильно не замечать, дает этому быть, но… осторожно отстраняет от себя, чтобы оно не действовало — на него, на Антона, на уровень привязанности, на их общение — так массивно, но… оно уже тут. Он повторяет себе, поджимая губы, быстро моргая, чувствуя, как вновь слезятся глаза: если Арсению кто-то начинает нравиться, по-настоящему, сердечно, не от скуки, не от одиночества, он ощущает это раньше, чем осознает до конца; он обгоняет любой… процесс рационализации — и вот! Оно… здесь. Подкрадывается мягкой тихой поступью, щекочет ему шею. Заставляет его выбрать — не уходить из того воспоминания, не выдергивать себя, блин, а остаться, оставаться, быть там дальше; и смотреть, как оживают силуэты, вглядываться в себя-прошлого, кажущегося таким… испуганным, хотя Арсений, кажется, в тот момент вообще… ничего не ощущал — шок-изумление затмил все, — в Антона, который держит его ближе к себе, который целует его, целует, целует… Это быстро заканчивается. И тогда, и сейчас. Но Арсений… он тогда об этом не знал, как не знал о том, что будет летом, что будет осенью — и после осеннего бала, и после их прогулки, и сейчас, каждый день… потому что уходить от того, что так… влечет, затягивает, уходить от человека, просто чтобы не… чтобы что?.. У вопроса ответа нет — Арсений не может его никак сформулировать, блин. Ему просто… не хочется никуда. От Антона никуда. От этого в груди тянет чем-то новым, но привычным, точно оно у Арсения было всегда; возможно, это его открытость к людям, которые ему так или иначе нравятся, возможно, это его готовность отдавать любовь — в разных формах и размерах, — возможно, это что-то иное, не его изначально, а пришедшее… позже, с запозданием, когда уже перестаешь это — Арсений трет щеки, вытащив руки из-под одеяла, и выпускает судорожный, отрывистый выдох из легких — когда уже перестаешь это ждать. Арсений… ты же можешь назвать это?.. Еще раз, да? Можешь ведь? У мыслей получается только промямлить, а потом замолчать, будто Арсений их… отругает, осудит, но он… как он может осуждать чувства?.. Он никогда не мог делать это искренне, без давления, влияния извне, потому что всегда, всегда ощущал, даже если… игнорировал это, что это та его часть, которую не переписать, не исправить, потому что исправлять-то ничего и не нужно, елки; и любовь — она любовь всегда, даже если Арсений продолжит называть ее другими именами, оформлять через иные чувства. Арсений всегда чувствовал и, он надеется, будет чувствовать любовь — так как если он перестанет, то что у него еще останется?.. Сейчас Арсений может себе сказать, открыто, тихо, не говоря об этом больше никому-никому, пряча это вместе с руками под одеялом, внутри комнаты, у себя в сердце, трепещущем, дрожащем, готовом-не-готовом. «Я что-то чувствую к Антону». Вот что оно говорит — вот что Арсений себе говорит. Такая… формулировка — самая, блин, безопасная; она намекающая, подразумевающая одну-единственную интерпретацию, однако не точная, расплывчатая, как частички какао поверх холодного молока, не кричащая рупором, сжавшаяся комком, но в любой момент готовая сорваться; вспыхнуть. С этим чувством он ходит. Оно распихано по уголкам сердца, оно смотрит на Арсения, оно в нем, оно… Оно заставляет вновь дотянуться до телефона, нажать на голубую иконку с бумажным самолетиком. Зайти к Антону, пролистать переписку до вчерашнего вечера, еще раз наткнуться на голосовые Антона, где он делился… мыслями, эмоциями по поводу того, что произошло в аптеке, подумать — когда Арсений услышал мат, много матерных слов, его это ни капельки не смутило; он будто бы даже не заметил их, если бы Антон не акцентировал на этом внимание позже; Арсений чувствует, что в нем много… лояльности по отношению к Антону, лояльности, отсекающейся от ощущения близости. Это когда… ох, это когда среди всех людей к одному человеку относишься чуточку иначе, выделяешь его, чаще обращаешь внимание; и он — не все, он не затеряется среди толпы в школе, его будешь искать взглядом, к нему будет тянуть. К нему… потянешься сам. Арсений зажевывает нижнюю губу, облизывает ее кончиком языка. Голова кажется тяжелой, тяжелее его тела. Антон был онлайн час назад. Он… писал Арсению сегодня; спрашивал, как его самочувствие, и уточнил, что на работу Арсений не сунется. На улице было пасмурно, холодно, морозно — Арсений не хочет навязываться с излишней… заботой, однако надеется, что Антон не ведет себя так же… как Арсений; тот чаще выбирает, как считается, красоту, чем практику, блин, и это полная фигня, особенно когда идешь в кожаной куртке, а всю шею, голову продувает. Еще Арсений успел рассказать о вернувшихся тараканах — на самом деле об одном единственном, и это, ешкин, не менее значительная проблема, как если бы за унитазом ползала сотня тараканов… боже, блин, какой же кошмар. Арсения передергивает. Он не сильно разбирается… в тараканьих породах, но иногда ему чудится, что оранжевых в их подъезде гораздо больше и что они пытаются выместить черных; Антон сказал, что между ними борьба не на жизнь, а на конфетные крошки от «Коровки». Но у Арсения дома чистота!.. Они с Мариной постоянно убираются, блин. Он перечитывает последнее отправленное сообщение — «Я с ними наедине ))» — думает, что Антона сейчас, наверное, лучше не дергать во время уроков, а потом зависает: почему нет?.. Антон же сам говорил, что ему… нравится, когда Арсений пишет ему, и совсем не важно, в какое время!.. Шмыгнув, Арсений переворачивается набок, просовывает правую руку под подушку и, чуть наклонив телефон, набирает:

Антон! А ты придумал мне желание? Помнишь, мы спорили.. а то у меня ощущение, что я долг не отдал 🤣 хотя такое сравнение не очень подходит мне, потому что я стараюсь вообще в долг ничего не брать..

Было бы клево, если бы Антон ответил сейчас; сейчас по счету… четвертый урок, так что, наверное, ждать ответ прямо тут, в диалоге, нет особого… смысла. Арсений решает продолжить смотреть второй сезон «Ходячих мертвецов» — то, что он уже здесь, это офигеть какой прорыв!.. Обычно Арсений поглощает сериалы годами, потому что то ли экономит и растягивает серии, то ли просто… не может сосредоточиться. Когда Арсений уже досматривает четвертую серию — телефон почти разрядился, а вставать за ноутбуком пока не хочется, — его клонит в сон, а еще немножко в голод; Арсений не ел со вчерашнего полудня, и это… плохо, правда плохо, хотя, когда он болеет, чувство голода притупляется; будто забывается. Антон сообщение не прочитал и в сети не был, и Арсений надеется, что все хорошо; больше он решил пока не писать. После обеда — Арсений закутался в одеяло, доковылял до кухни и погрел себе куриного супа — в дверь звонят. Арсений успевает подумать, что это Марина, забывшая ключи, но Арсений точно помнит, что она сама закрывала за собой дверь, что это Антон — сюрприз, блин, но Арсений не хочет такой сюрприз, потому что выглядит он, выражаясь мягко, как измученный таракашка со спутанными усами, — или что это вообще хозяйка квартиры; однако это совсем чепухня!.. В последние года полтора она приходит о-о-очень редко — главное, чтобы ей вовремя отсылались деньги. За дверью оказывается — нифига себе, Арсений аж опешивает — Олег: с пакетом из продуктового, в шапке-ушанке и с позвякивающими в руке ключами. — Привет! — говорит он, расплываясь в улыбке. Арсений вдыхает и выдыхает через рот — нос забит. Он пытается держаться на расстоянии; одной рукой хватается за дверной косяк, облокачиваясь, но не выходя за пределы квартиры. Голову ведет — лучше бы он не открывал, блин, а пошел лежать. — Привет, — гнусавит Арсений. — Ой, ты болеешь. Арсений коротко улыбается. Хочется съязвить: не видно, что ли, блин. — А я хотел тебя в кино позвать. Какое, нахрен, кино. Они даже не общаются уже никак. Вообще никак. Арсений выпадает в осадок — чуть не роняет одеяло с плеч. Хорошо, что он оделся, когда пошел обедать; каким бы он ни был… рискованным порой, но открывать дверь полуголым он отказывается. Особенно когда тут… Олег, от которого фиг что можно ожидать. О нем вообще ничего не было слышно уже несколько недель — может быть, Арсению везло и они никак не пересекались ни во дворе, ни в подъезде, а может, Олег сам… был занят чем-то (кем-то?) иным. Не Арсением — и, боже, хорошо! В такой ситуации еще можно говорить о… фокусе самого Арсения. О том, на что он хочет обращать внимания и с кем видеться в жизни. Сейчас его тянет… тянут другие люди. Ему не скучно, не грустно, у него будто бы… много чего есть, и Олег — это что-то выбивающееся из его нынешней реальности! С губ сипло падает: — Увы. — Тогда ладно! — Олег поднимает руку, которой держит пакет, и пытается, видимо, помахать, хотя другая ладонь у него свободная… Арсений тихо вздыхает. — Пока? Увидимся? Когда Арсений прикрывает дверь, он прислоняется к косяку лбом. Впервые он… ничего не чувствует после встречи с Олегом — ни вины, ни каких-либо порывов, ни-че-го. Он просто… сосед со странными намерениями, которые Арсения немножко пугают, но не так, как раньше, потому что Олега стало значительно меньше; и если Марина права, если ему от Арсения нужно что-то… такое, то пусть лучше Арсений не знает об этом и дальше. Стоит Арсению шагнуть в спальню, дернуть плечами, кинуть одеяло на кровать, как накрытый подушкой телефон, если Арсений не ослышался, — булькает. На экране — сообщения от Антона. Арсений улыбается, ложится в постель, подхватив телефон, чихает и повторяет себе: будь здоров.