Дать задний ход

Вторник — это парад дерьма. От первого урока, где Антону выносят мозг правилами чередования гласных в корне, до самой тренировки: физрук совсем ебанулся с соревнованиями, которые вроде бы будут девятого декабря, и постоянно тыркает их на переменах — шутит, что будет приходить к ним по ночам и заставлять делать подачи. Антону, в отличие от Журавля и Макара, не смешно — его все потихоньку начинает заебывать. Зима, хули. Почти пришла. У Антона в этот ноябрьско-декабрьский период не работает нихуя, кроме мозжечка, который не дает ему ебануться в грязь на улице, и члена — тут, ебать, все как по маслу, и на том спасибо. Когда Антон поднимается по бесконечно пустой школе на третий этаж, кажется, будто сейчас не половина четвертого дня, а восемь утра — небо измацано следами ночи. И народу здесь нет, потому что какой-то дебил решил распылить перцовку в туалете и всех разогнали по домам. Так было один раз — когда Антон был младше. Блять. Лестницы кажутся нескончаемыми — на последних ступенях Антон задыхается. Похуй, ты великий атлет, как Макар называет Антона, или додик из Ромашково — будешь в охуенезе от невероятных школьных высот. Третий этаж будто обокрали, отрубили от громкого мира. Пустые лавочки, наклейки брошенных на стене бабочек и птиц, открытая дверь учительской, темный коридор. И нахуя свет выключили. Мозг подбрасывает, как взрывчатку, мысль, что это шанс пососаться с Арсением, но Антон этот шанс ебал в рот — наверное, буквально. Когда Арсений недавно спросил, придумал ли Антон желание, захотелось порофлить и написать, что — да, придумал, но для этого одному из них придется снять штаны. И пусть воспринимает как хочет. На деле Антон ответил, что пусть Арсений расслабится и забудет об этом — о желании Антон помнит, все под контролем. Нахуя-то хочется оттягивать. Если Арсений скажет, что Антона надо к хуям выпороть, он спорить не будет. Не мальчик, который выжил, а ебланенок, который думает, что ему охереть много позволено. Антон стягивает рюкзак с плеча, шаркнув подошвой кроссовок по плитке, и заворачивает в закуток — с туалетами, кабинетом физики и кабинетом Арсения. На переменах тут постоянно дохуллиард людей — все обтирают лбами стены и не дают нормально пройти. Дверь Арсения приоткрыта. Антон подплывает к ней и останавливается. Слуха невесомо касается голос — улыбчивый, размягченный, будто ступкой, голос Арсения. — Да-а, у меня все хорошо. Правда. Уже лучше! Антон хмурит лицо. И нахер он сюда пришел, если к Арсению кто-то приперся? И почему он не сказал? В чем была проблема сообщить ему, чтобы он упиздохал домой и не попадался Арсению на глаза — может, после простуды тот прозрел, что Антон ебаный пройдоха, не заслуживающий от Арсения и слова. Антон бы каждое сожрал, если бы оно пахло им. Помешанный. В тонкой щели между дверным косяком и дверью не видно, один Арсений или нет. В разум продирается идея, что к Арсению пришел, блять, какой-то его ненаглядный — и как в школу-то только пропустили, сука. Ты совсем придурок? Арсений не будет приводить в школу мужика. Антон сжимает зубы и стучится. На мгновение легкие замораживаются. Арсений резко перестает говорить — до этого его слова метались по воздуху, как снег, и ни одно четко до Антона не долетало. Но контрастная тишина бахает разом по слуху — Антон аж забывает опустить руку: так и держит ее, вскинутой над поверхностью двери. Потом — медленно приоткрывает ее и заглядывает в кабинет. Наконец-то выдыхает — в нос сразу проползает варево из клубничного киселя и карамели. Арсений стоит возле окна — с телефоном в руке, большими глазами и лохматой челкой. Кактус тоже на месте: Антон помнит, что Арсений говорил, что на больничный утаскивал его с собой. Охуеть. Они практически неделю не виделись. Че Антон вообще делал все эти дни. Вчера, когда Арсений сказал, что его выписали — он открыл больничный в среду, но у него как-то получилось закрыть его раньше, чем обычно бывает, ебаный колдун, который на этой неделе каждый день писал Антону, что «болеет одним днем», — когда он написал, что все, аллилуйя, работа — волк, в лес съебется как миленькая, поэтому надо возвращаться, Антон чуть не подавился чипсиной. У него был маленький нервный срыв после ебаных уроков. Антон не успевает и слова сказать — Арсений прикладывает палец к губам, а телефон — снова к уху. Предположения, чьи-то имена, какие-то люди — родители Арсения, Сережа этот, Марина, непонятные челы, с которыми он мог трахаться вчера или с которыми потрахается завтра, кто угодно — в его трубке, и голосов, к удивлению, не слышно, нихуя не ясно, Антон просто… он может только кивнуть — и выдохнуть. Рюкзак стукается об пол. В нем набор заслуженного мастера по проебыванию жизни — штаны с футболкой, несколько тетрадей, пустая бутылка и наушники. На стуле, на котором обычно сидит Антон, лежат две закрытые пачки с бумагой. Он убирает их на стол и приземляется на самый край — Арсений все это время поглядывает на него. Говорит, придерживая телефон обеими руками: — Они мне сказали, что я рискую… нет-нет, все хорошо, но просто я не могу дома сидеть целую вечность… А сейчас пока что перерыв маленький себе сделал… Арсений дерганно улыбается. Антон гнет губы в кривой гримасе в ответ. Вечность — это буквально несколько дней. Антон Арсения обожает. Не понимает, почему тот так рвется на работу, но обожает — и это же не преувеличение, Антон рационально понимает, что его от Арсения тащит не хуже наркотиков, наверное, и это пиздец, хуй поспоришь, просто… Он все равно ничего с этим не сделает. Он все равно придет к нему в кабинет. Еще не раз напишет какой-либо ночью что-то, за что утром будет неловко. Или стыдно. Или хуевенько. Он в очередной раз подрочит на него — возможно, даже сегодня. Опять. В отсеке мозга, который отвечает за обработку эмоций, накладка: перегружена система — уже больше полутора лет, — постоянно ломается бесперебойник. Страшная духотища, вопящие службы безопасности, нервы разорвали связь. Какая-то такая хуйня. Только одно имя — выгравированное на сетчатке. Вместо расплывающихся серо-белых кругов, когда жмуришься. Или лицо. Когда оно вблизи, разум даже не пожимает руку сердцу на прощание. Антон подпирает щеку ладонью, трет средним и указательным пальцами гладкий стол. Прикольно было бы сделать что-то прямо на нем. Подозвать Арсения, предложить ему сесть — на этот стол или на самого Антона… прикольно, да. Нормально. Антон закидывает ногу на ногу, прочищает горло. Уже не слушает, что Арсений говорит. Просто, блять, устает постоянно быть в чем-то типа напряжения, наверное, — когда концентрируешься только на одном человеке, и его голосе, движениях, словах — всем, что он делает. Вот так люди едут крышей. Снаружи этого не видно. А внутри ты уже раскладываешь его прямо здесь. На столе. И пальцы — они трогают не стол. Бля. Кто-то же наверняка трахался в их школе. Антон слышал, как каких-то одиннадцатиклассников поймали в туалете пару лет назад. Тогда он угорал — потому что это вроде бы приколюха, не получилось поебаться у старшеков, — но сейчас Антон только задумывается: они серьезно, блять, хотели заняться сексом в кабинке школьного туалета? В вонючем туалете, не на кровати, на диване или хотя бы где-то на стуле, а в туалете? Антон, конечно, не лучше. Но — он себя будет оправдывать, придурок, до последнего — поцелуй это другое. И хочется себя стукнуть об этот же стол башкой. Это вообще другое. Это не секс. Это не поцелуй со сверстником. Со сверстницей. Антон пробует представить, как целует условную англичанку — она самая молодая в коллективе, — и кривится. Брови оставляют вмятину прямо на переносице. Других учительниц он даже ни на секундочку подсовывать на место Арсения в туалете не собирается. Горло начинает корябать тошнотой. Антон поднимает голову. Арсений уже стоит к нему спиной, зажимая телефон между ухом и плечом, а кончиками пальцев правой руки тыкает кактус. Не айкает, касается то одной торчащей иголки, то другой. Переминается на месте — словно стоит на улице и мерзнет. Он еще и в футболке. Антон лупит на его подкачанные руки. Невидимые пересечения родинок, тонкие темные волоски, островатая угловатость — такие руки, наверное, охуенно бы было изобразить на полотне. Масляными красками или акварелью. Антон… не уверен, как сделать это красиво, он вообще толком ничего не знает, но, может, умей он, как дед, писать картины, он бы… да. Прикольно. Антон трогал плечи Арсения только один раз, и, кажется, на ощупь они были такими же, какими видятся со стороны, — худыми, но крепкими. Он не знает точно, активно ли Арсений занимается спортом, но… физически он явно сильнее Антона. Они практически одного роста, у них, если Антон не ебется в глаза, одинаково широкий разворот плеч, но в некоторых ракурсах может показаться, что у Арсения он уже — особенно когда он стоит вполоборота. Трогать его приятно. Была бы антоновская воля, он бы, сука, полапал его всего вдоль и поперек — в одежде, без одежды, там же у окна или тут — на столе. Похуй на секс. Просто потрогать. Блять, спасибо, что Антон вчера подрочил. Щас бы захлебнулся в слюнях. — Мама звонила, — сообщает Арсений, подойдя ближе и положив телефон на край стола. Антон издает мычащее «угу» и смотрит на знакомый небольшой экран — с царапинами-трещинами на защитном стекле, с черным обрамлением чехла. Пока Арсений болел, было ли у него то «домашнее свидание», блять? Приезжал ли этот суженый-ряженый к нему? Антону надо знать. Имя, возраст, все, блять, надо. Сука, пиздец. Мужик. — Раньше, знаешь, когда я заболевал… и я оставался дома, если прямо су-у-упер сильной температуры не было, ко мне приезжала бабушка, и мы должны были заниматься… математикой там… поэтому ассоциации в принципе, блин, не самые приятные. Если заболеваю, триста, нафиг, раз подумаю, что хорошо, что я… один живу. Слова Арсения разъезжаются параллельными прямыми с картинками у Антона в голове. Арсений говорит о чем-то из детства, Антон думает, чем та свиданка могла закончиться: трахом в машине, совместной ночевкой, разговором в постели, в той же постели, в которой Арсений уже даже с Антоном по телефону говорил? Антону надо знать. Он складывает руки на стол. Боковушкой сознания: ебучий стол. Нахуй он здесь вообще стоит. Антон, столкнувшись лбами с чувством «я скучал — пиздец», хочет сбросить все, что на нем есть. Хочет: не думать о том, как он раздевает Арсения, когда тот говорит о себе маленьком. Если бы он был возраста Антона сейчас, вштыривало бы Антона так же? Может, тогда ему было бы стопроцентно, изумрудно, космически поебать? Он прокашливается и уставляется Арсению в глаза. Произносит, растягивая гласные, подобно резинке: — Это всегда хорошо? Арсений уточняет: — Жить одному?.. Антон кивает. Смотрит, как Арсений двигает ближе к себе телефон, жмет на экран, глянув что-то, и откладывает его в сторону — под черный монитор. Рядом с ним лежат зарядный блок, цветастая обертка от конфеты и простой карандаш. — Я точно не могу… сказать. Я же не живу совсем-совсем один, а жил один я недолго. Потом у меня появился сосед, и я не то чтобы… познал вот эту, блин, — Арсений смеется, — жизнь холостяка, кто-то все равно был внутри места, где я живу, но… — Арсений уводит взгляд в потолок, сжимает кончиками пальцев стол, — но да. Я лучше в болезнь буду один, чем… вот так. Но если кто-то есть… хорошо. Жизнь холостяка. Так он сказал? Почему «холостяка». Почему он связывает это с жизнью «соседа». Кто был до Марины? Был ли кто-то до нее? Он говорит о той же квартире, где живет сейчас? Антон несколько раз кивает, прикусив язык. Размыкает губы: — Болеть одному фигово. Типа… когда все сам. Антон вспоминает себя: как бы они с мамой могли ни пересраться накануне, она все равно заботится о нем — и таблетки с водой принесет, и градусник притащит, и поесть даст, если Антон не найдет сил спуститься или если начнет выебываться. Он все это может и самостоятельно, но когда организм хлещет сам себя, как, блять, плеткой, температурой, иногда даже перевернуться с одного бока на другой под одеялом — уже достижение. Медаль на шею, золотая рамка на стене. Арсений не болел прямо сильно. Градусник показывал не выше тридцати семи, но это все равно ебаная грусть-печаль-тоска: озноб, ломающиеся кости, жар, вся эта поебота, жизнь без которой ценишь только тогда, когда она приходит. Выламывает ногой дверь, вдавливает костяшки в висок. Арсений бы, естественно, не предложил Антону прийти. Либо ему и одному заебись, либо у него уже есть человек, который поможет. Та же Марина. Антон игнорирует животный, злостный порыв зарычать, но — ему, наверное… спокойнее от мысли, что кто-то точно у Арсения будет рядом. Любовно, не любовно. Просто будет. Его мутузит, но… ладно… Ладно. Пусть так. Главное, чтобы не мужик, сука, какой-то. Может, Антону давно не вправляли мозги, а то он со стороны выглядит как тонущий в собственных слюнях волчара, готовый разодрать глотку, пасть за «самку». Ревность ебучая. Арсений что-то ему сказал. Антон прослушал. Он просит повторить — Арсений улыбается, не бесится, и Антон говорит себе еще раз: я так тебя обожаю, это просто пиздец. Сам Антон ненавидит, когда его не слушают. Лицемер ебаный. Только и может, что отвлекаться. Внимательнее будь. — Я просто хотел сказать, что, когда кто-то есть рядом, всегда легче. Мне… по крайней мере. Ага. Понятно. Антон кивает. Видит в глазах Арсения отражение улыбки. Нежность, заливающая радужку. Он так и знал. — Мне тоже, наверное. — Антон сжимает губы. Все — одежда, ситуация, выражение лица, положение на стуле, температура — в один момент становится неудобным. Будто: Антону нужно быть не здесь. Будто: ему нужно быть не здесь с Арсением. Несколько секунд они молчат. Арсений делает тихий вдох — как перед какой-то фразой, — но Антон идет на опережение: — В этот раз ты не был один? Он специально говорит это именно так. Не был один. И смотрит в глаза. Арсений — быстро-быстро проморгавшись и глянув на компьютер — отточенно, пространно, неуверенно, вопросительно-утвердительно отвечает: — Ам-м… один. А что ты имеешь в виду? Антон пробует расслабить лицо. Губы точно сшили. Толстой длинной иглой. — Ну, наверное, Марина с тобой была? Тупица. Арсений непонимающе переспрашивает: — Марина? — Угу. — Антон и бровью не шевелит. — Нет? Серьезно? Может, он чего-то не понимает? Они не такие близкие друзья? Они игнорируют друг друга, когда случайно сталкиваются на кухне, разговаривают раз в неделю? Никто из них не помогает друг другу? Тогда — почему Арсений фоткал ее? Почему он был так рад, когда Антон согласился познакомиться с ней? Блять, Антон же вообще ничего не знает. Он думает, что раньше было хуже, но: раньше ему хватало внешних данных — статуса Арсения в ВК и людей, которых он лайкнул рано утром в Инстаграме, — но сейчас… чем больше он узнает, тем больше ему надо — и тем больше логических дыр, ям, пропастей-каньонов он находит. Слепошаро спотыкается об них, как об сучок в лесу. И когда слышит: — Она работает много сейчас. Я… я особо ее не тыркал, но она мне чуть-чуть помогала. Мне вообще не нравится, когда из-за того, что мне… не окей, условно, все бросают дела… Я могу сам о себе позаботиться. Мне не нужно, чтобы кто-то был блин-прям-щас. Антон сдувается. Той иголкой, что сшили его рот, протыкают слой уверенности — и он лопается, как волдырь, как гноящийся прыщ. И все, пиздец, ты уже весь в дерьме. Ты уже наговорил хуйни, а человек перед тобой, кажется, просто в ахуе. Он смотрит, как лицо Арсения приобретает странный оттенок: так выглядят люди, которые чем-то расстроены, но еще не поняли, из-за чего именно. Из-за кого. Они просто чувствуют: произошла какая-то хуйня. Антона можно послать нахуй — потому что он не думает, ебет в рот тактичность, не умеет засовывать глубоко в горло, в пищевод язык. Но Арсений же не пошлет его — он либо сейчас улыбнется и поменяет тему, либо дождется каких-то слов от Антона — слов, которых у него нет. Они кровоточат где-то на твердом нёбе. Дрожат. Антон просто не знает, что говорить. Он чешет нос, губы, три раза успевает посмотреть на окно. На кактус. Арсению в плечо. Почему между ними уже в который раз за последний месяц какая-то хуйня происходит? Ладно, сука, Антон — с ним давно все понятно. Он просто еблан помешанный. Но Арсений? Почему? — Я хрень сказал. Бубнеж, не успевший сбросить шерсть. Что-то типа: прости, прости, блять, я просто придурок. Антон даже не может улыбнуться. — Нет, это я не так понял… и загрузился. — Извини. Они встречаются глазами — одновременно поднимают головы. У Арсения мягкий взгляд, мягкая челка и мягкое выражение лица. Чуть выпяченная нижняя губа с косыми трещинками. — Мне не хочется, чтобы ты думал, что я… — Нет, все, — перебивает Антон, расправив плечи и выставив на мгновение руку. Арсений уставляется на его ладонь широко раскрытыми глазами, — все. Просто забудь, что я спросил. Это полная херота. Извини. Антон говорит так, как хочет говорить. Периферийно, не напрямую отмечает: Арсений не изменился в лице — растерянный, будто не понимающий, за что хвататься, но словно вообще не обращающий внимания на его мат. Так похуй уже, серьезно. Они, блять, недавно — какой-то ночью, что ли, когда Арсений еще болел, — обсуждали, как их обоих чуть ли не рвало с воняющих в автобусах людей, — о чем речь вообще. Начали с «а запахов я не чувствую сейчас!» — закончили за упокой, нахуй. — Может, мы друг друга просто… не поняли до конца? — Давай закроем тему, ладно? Арсений сглатывает слюну. Антон скользит взглядом по его шее. В футболке. Он. В гребаной. Футболке. Антон щас снимет толстовку и отдаст ему ее, серьезно. Уже не ебет, что было несколько минут назад. Антон все равно нихуя не исправит. Ревность видно за километры — особенно тогда, когда не особо пытаешься ее скрыть. А надо бы. Арсения это не должно касаться вообще. Пусть он хоть… с пятью мужиками, женщинами, всеми встречается одновременно. Арсений не должен знать, что Антону не все равно. И что он знает — возможно, знает. — Да, да… хорошо, — лепечет Арсений в ответ, — мне просто… хотелось сказать, что я не раз за ту неделю… вспоминал, что мы хотели организовать встречу и все так и не… решили с датой. Слукавлю, — быстро добавляет он, будто у его слов есть временный лимит, — если… скажу, что не хотел даже во время больничного тебя позвать, но так нельзя! Нельзя, конечно. Вот. Он складывает руки на столе. Антон может отзеркалить их положение — так же поставить локти на край стола и разогнуть их — уткнуться кончиками пальцев в пальцы Арсения. Трогать его приятно всегда — во все те моменты, когда Антону удавалось это, или оказаться близко, слишком близко, или дотрагиваться лишь на секунду, но ощущать Арсения хотя бы частично, во все те моменты Антон думал, что ему надо хвататься за это как в первый и в последний раз — с поцелуем было так, с их встречей на каникулах было так, всегда было так. В тот вечер у подъезда. В тот вечер на лестнице. Во время дискача, на который Антону изначально было насрать. Он, наверное, только ради пацанов туда поперся, не считая доебок от учителей, — и ради Арсения. Он хотел, чтобы они были вдвоем. Он, блять, делал все. Если бы они не столкнулись случайно, он бы пошел к нему в кабинет. Ему слишком надо. А потом он еще и слышит — я бы позвал тебя к себе. Он думал об этом. Антон в ахуе, что Арсений еще и говорит об этом вот так — вслух, не ночью, просто ему в лицо. Антон никогда бы не смог. Он кивает один раз. Второй. Потом странно, криво улыбается. Говорит: — Спасибо. Хорошо. Как только скажешь. Арсений расплывается в улыбке. Антону внезапно становится легче: и в одежде, и на стуле, и вообще — тревожность ебаная скрылась. Спряталась за занавеской. Стекла под плинтус, впиталась в стены кабинета. А потом Арсений предлагает: — Хочешь, на этих?.. Мы можем?.. Антон разгибает локти, смотря на родинки на чужих предплечьях. На извивающиеся под кожей сосуды. На браслет, задевающий косточку запястья. Смотрит на руки, которые хочет взять в свои. Между их пальцами поместится только один простой карандаш, тонкий карандаш, если положить его вдоль их пальцев. Средние уткнутся в гладкую деревянную оправу. И не раздражает. Нет. В любой другой момент Антон бы захотел разломать этот карандаш напополам, бросить его — лишь бы не видеть, но сейчас… нормально и так — тем более карандаша нет. Есть лишь небольшое пространство, которое схлопнется, если кто-то из них наклонится ниже. На столе нет ничего. Все словно само по себе разъехалось по углам. Бумажки, документы, ручки, файлы, папки, пластиковые, скоросшиватели, все-все-все — и пустой стол. Руки на нем. Арсений и его руки. Тонкие запястья. Антон облизывает губы. В висках шумит кровь, как если бы его ладонь сжимала член. И — вверх-вниз, вниз-вверх. Пот, испарина, жарко, хочется лечь — с Арсением, с ним рядом, и чтобы его дыхание было единственным звуком, который успевает обрабатывать разум. Антону кажется, что в кабинете темнеет. Кажется, что чужие пальцы дрожат. Мандраж, от которого холодеет в затылке. Антон сжимает и разжимает кулаки. Отвечает: — Да. Можем. Но не сейчас. Антон чуть толкает пальцы вперед. Он, наверное, мало понимает. Арсения — в частности. Он совсем ничего не знает, он придурок, он дурак, он либо залезает слишком глубоко, либо не может вглядеться в мутную поверхность, дальше, он, сука, готов задать Арсению десяток, сотню, тысячу вопросов — о них, о нем самом, о том, каким он видит Антона, что он думает об их чем-то-типа-дружбе. Спросить: почему ты всегда позволяешь мне делать все эти вещи? Ты не думаешь, что это пиздец странно? Наверное, ненормально? Даже сейчас. Антон соприкасается с его кончиками пальцев. Даже не вздрагивает. Никаких мурашек. Просто — чуть надавливает, чтобы показать: это не случайно. Я не уберу руку, пока ты не скажешь или не уберешь свои. Арсений выпускает из груди судорожный выдох — Антон специально не смотрит Арсению в лицо. В поле зрения попадают его руки, полусогнутые локти, мизинец, двигающийся ближе к безымянному, приподнимающийся, опускающиеся, словно теряющий опору. Антон замечает, как вздымается арсеньевская грудная клетка, как изламывается в районе живота ткань — и если Антон подастся еще сильнее вперед, он увидит его брюки, бедра, пах, возможно, выглядывающий из-под футболки ремень. Слишком много. Антон, ощущая, как трутся ногти больших пальцев друг об друга, нажимает подушечкой на кончик арсеньевского среднего пальца. В голове что-то трескается — как лампочка. От перенапряжения. От перепада температуры. Блять. Ноготь антоновского пальца задевает ноготь Арсения. Словно перехватывает его сверху, надавливает. Ногтевую пластину мгновением заливает белым — от края к середине. Слышится короткий треск — как если бы кто-то из них коротко, один раз стукнул одним только грифелем по столу. Ебучему столу. Мысли кажутся пластилиновыми. Антон двигается от истеричного «не понимаю» к «не понимаю», на котором срывается, в итоге пропадает голос, — его мутит как при ротовирусе, жарит — как при температуре под сорок, а клонит в сон — как во время сильной усталости. И снова хочется лечь. С ним. Так же прижимаясь — хотя бы — пальцами. Чувствовать под предплечьями прохладу стола. Сквозняк, скользящий между замедленных мыслей. И — блять, Антон аж забывает вдохнуть — что-то, что можно было бы назвать «ответное движение». Пальцев, рук, Арсения. Он не надавливает, практически не шевелит пальцами вообще, но Антон чувствует, он замечает, что что-то меняется — указательным Арсений дотрагивается до антоновского. Чуть сгибает средний, выворачивает правую руку. Куда он смотрит сейчас? Что он делает? Антон вскидывает взгляд. У Арсения полуприкрытые бледные, почти прозрачные веки. Ресницы напоминают нити с распушенными, чуть загнутыми кончиками. Он смотрит на их руки. Антон, сука, повторяет себе: он смотрит на их руки, на руки Антона. И пока левая арсеньевская, а правая антоновская лежат неподвижно, другие две съезжают с ровной линии — они будто готовы сцепиться, пальцами, ладонями, запястьями. Антон хочет обхватить кисть Арсения обеими руками. Прижать к губам. Близко, близко, пиздец как близко. Чтобы они оба охуели. Шаркает чья-то обувь. Не Антона — он все еще сидит с закинутой на колено ногой. Забывает, что может шевелить конечностями. Только руки, руки. Бля. Руки. Поволока перед глазами. Если бы он фантазировал о таком дома, за это время успел бы кончить несколько раз, но не здесь — здесь он сконцентрирован на другом. На том, как сейчас Арсений прикасается пальцем к Антону, к его ногтю, как он ведет вдоль, потом — выше, по заусенцам, зажившим, по коже, и это, вот, блять, вот это пиздец — у Антона дрожат голосовые связки, хотя он, сука, молчит, и его бы трясло, и он бы открыл рот, если бы вспомнил, что он все еще живой человек. Слюни забиваются под язык вязкой жижой. Антон следит за взглядом Арсения, за его лицом — и за пальцами. Он пытается успевать отслеживать: то, как Арсений покусывает губы, как на его щеки ложится мягко-розовый румянец, как двигаются его красноватые костяшки, запястье, ладонь, когда он чуть приподнимает ее, чтобы дотянуться указательным до ободка кутикулы, чтобы обвести вокруг. Единственное, в чем Антон осознанно, точно, беспрекословно, нахуй, уверен — так бы не сделал никто, кого он обычно зовет друзьями. Может, у Арсения в это понятие входят другие слова. Действия. Но. Бля. Антон облизывает сухие губы. Это снова происходит. Какая-то странная ебанина, которой нет объяснения. И Антон больше не может считать, что что-то не так только у него. Зачем Арсений делает это? Почему он все еще не отдернул руки? Он, блять, вообще первым положил их на стол вот так. И Антон хочет, блять, видеть в этом намек — и он будет видеть в этом намек, потому что его заебало считать, что все начинается только с него — может, оно так и есть, но, сука, вот она, реальность, которая ударяет шлакоблоком по мозгам, по черепу, по сердцу, когда Арсений тоже делает странное, когда он отвечает Антону на странное, ненормальное, пиздецовое, о чем стыдно, неловко, страшно думать, когда не ночь. Отвечает. Они, блять… что они делают вообще. Гладят друг другу пальцы? Блять? Антон открывает рот. Ладно. Он сжимает губы. Арсений, наверное, боится посмотреть ему в глаза. Тоже — ладно, пусть так. Его можно понять. Это просто пиздец. Особенно когда его указательный палец все еще выводит полукруглые пунктиры — то трогает, то нет, то есть, то нет — по кончику антоновского. Особенно когда вы уже минут, блять, десять, двадцать, сорок, час, сутки молчите. Ебануться. Антон думает: надо что-то сделать. Вдобавок, еще. Посмотреть, что будет. Очухается ли Арсений. Может, он забыл, с кем он сидит. Едко-гадкое, горькое, мерзкое «не с мужиком, с которым мог бы поебаться» рубит Антону другие мысли. Он еще раз смотрит на Арсения: у того опущены веки, кажущиеся, блять, реально тонкими, как раскатанное до миллиметров тесто: порвется, если дотронуться, — но глаза двигаются: видно, если присмотреться. Пиздец. Надо что-то сделать. Либо прекратить это, либо — да, просто посмотреть. Что будет, если. Игра, нахуй, не для слабонервных. Антон опускает глаза на их руки. Медленно отодвигает левую — на столе только его правая. Смотрит, как сразу начинают шевелиться пальцы чужой правой руки. Словно потеряли что-то. Оставшиеся без опоры спереди — натыкаешься только на воздух. Антон бы улыбнулся, но — он наблюдает: будто не за собой, будто не сам управляет тем, как движется его правая ладонь, как она уже успевает дотронуться до практически всех арсеньевских пальцев, скользя поверх, накрывая — и как сам Арсений отодвигает большой палец в сторону. Да. Да, молодец. Правильно. Антон прикусывает нижнюю губу, всасывает ее в рот. Прищуривается. Заползает большим пальцем в открывшийся прогал — между арсеньевскими большим и указательным: под ладонь, в пространство между ней и столом, самыми подушечками — по мягкой коже, по линиям-пересечениям, которые сейчас не видит. Скорее чувствует. Вот тут, наверное, линия жизни, здесь — сердца. Большой палец упирается куда-то во внутреннюю сторону арсеньевской ладони. Набатом — мысль: он позволяет Антону трогать его руки. Практически обхватывать ладонь. Остальные четыре пальца Антона лежат поверх — поверх костяшек, узловато-тонких фаланг, поверх светлой кожи, мягкой, и гладкой, и шероховатой одновременно — зависит от места, которое трогаешь. Антон, блять, трогает, он трогает, вообще не веря, что делает это. И что это — не мимолетное касание, не случайное столкновение рук во время разговора, ходьбы — это то действие, которое совершаешь осознанно. Каждой клеткой мозга осознаешь, что делаешь. Не вылетаешь никуда. И — наблюдаешь как со стороны. На лице напротив появляются, как следы подошвы — на снегу, еще более пунцовые пятна: если на них нажать, кожа на мгновение побелеет. Возможно, она горячая. Антон готов завыть волком — волком, который дорвался, вот, оно уже близко — можешь взять Арсения за руку, потянуть за себя, что-то, блять, даже, возможно, сказать, обратить его взгляд на себя — не только на их руки, и в этом может не быть абсолютно, нахуй, никакого смысла, но тебя это будет ебать только в самый последний момент. Не тогда, когда Арсений медленно убирает со стола другую руку. Той, что Антон касается сейчас — пальцами, с тыльной и внутренней стороны ладони, — Арсений даже не шевелит. Слившаяся с поверхностью стола глина. Трогай, мни, сжимай. Далеко идти не надо. Антон готов задохнуться. Он немного надавливает на арсеньевскую ладонь — хочет ее перевернуть, подвинуть ближе. Арсений и это дает сделать — даже ерзает на месте. И будто бы… все заебись — самая нормальная, самая не выбивающаяся, самая адекватная мировая ситуация. Чтобы появились сомнения, нужно, ну, наверное, наклониться над столом, отпустить Арсения и притянуть его за щеки к лицу — чтобы впечататься губами в его рот. Распахнуть его, надавив на линии скул, нажать, как на невидимую кнопку, на подбородок. И засунуть язык. Вылизать, блять, Арсения — нёбо, зубы, язык. Обсосать его губы. Вот как это делается. А Антон только переворачивает руку. Глядит, еле дыша, ощущая: запах, сладковатый, въевшийся в дыхательные пути, запах — сквозняков, увлажнителя воздуха, стирального порошка. Так пахнет в его кабинете — в его квартире. Так пахнет Арсений. Его руки, шея, губы, лицо, кожа — это просто полный пиздец, как Антона разъебывает. Он секунду жмурится. В животе водятся склизкие горячие змеи. И, когда Антон уже собирается провести кончиками пальцев по ладони Арсения вверх-вниз, по направлению к основанию его пальцев, он слышит стук — короткий, но отрезвляющий. Они оба дергаются. Арсений вырывает руки. Антон отрывает свои — вдруг вспоминает, какие они влажные. Кладет их на ноги, трет штанины. Блять. Блять, что он только что делал. Чувство смущения сжимает Антону горло. — Кто-то пришел, — шепотом произносит Арсений. И кажется, он сам в ахуе, что помнит, как разговаривать: потому что, когда Антон вскидывает голову, лицо Арсения бледное — выбеленное эмоциями: шоком, страхом, непониманием. Вопросами, которые он, наверное, хотел бы озвучить, если, блять, хотя бы что-то осознал. Их вопросы с Антоном звучат одинаково, он уверен. Программа «Точь-в-точь», блять. В кабинет никто не заходит — а мог бы. И без стука. Вот бы ахуй был. Антон не оборачивается, когда Арсений встает, чтобы посмотреть, кто пришел. Он зажимает между боковых зубов щеку, тупо пялит в окно. Мутное, как запаренное зеркало после горячего душа. Арсений с кем-то говорит — даже, кажется, улыбается. По голосу слышно. Потом объясняет, прикрыв дверь: — Это Дарья Николаевна, — бормочет он тихо, стоя позади. Антон все-таки оглядывается. Арсений кусает губы и, часто моргая, смотрит на Антона. Словно не решается подойти. Антон коротко кивает: ему похуй, кто такая Дарья Николаевна. Он даже не помнит такую. И не хочет спрашивать, кто это. — Узнала, нет ли у меня ключей от учительской. — Откуда им быть у тебя. Учительская эта — блять, Антона буквально огрели по затылку киркой: они же в школе, — была открыта, когда Антон поднялся на этаж. Нахуй эта Дарья-как-ее-там зашла к Арсению, если у него даже дверь закрыта. Почему не зашла к какой-нибудь Ксении Олеговне или Анастасии Михайловне. Они упиздили домой, да. А Арсений тут. С ним. Невероятная логическая цепочка. Антон хочет, чтобы ее внесли в красную рамку мировой энциклопедии. — Может, я их украл… Арсений медленно проплывает мимо — Антон усмехается. — Да уж. Ты же выглядишь как самый неуловимый вор. — Может, я очень хороший вор… Каждая фраза Арсения — протянутая. Она не заканчивается, когда он прикрывает рот. Он будто не дает себе договорить, и Антон не знает, хочет ли он, чтобы Арсений говорил все целиком — мало ли, что он услышит. Они оба сейчас в ахуе. Вот что Антон знает точно. Он сгибает пальцы правой руки. Они поблескивают. Влажные, липкие. Арсений ощущал это. — Вор, у которого ключ с розовым чупакабриком. Внутри вспыхивает спичка, когда Арсений начинает улыбаться — сначала неуверенно, после — шире, увереннее. И смеется. Заливисто, хрипловато. Антон любит его смех. — Или чупакрабиком… — Да, — фыркает Антон, вспоминая, как Арсению нравятся такие… м-м, шутки на уровне слов. Обстановка все еще видится натянуто-напряженной: — О твоем брелке в школе легенды ходят. — Я этого и добивался. И по лицу видно: нет. Он купил себе эту пушистую сиреневую хуйнюшку, потому что захотел. Антон улыбается, складывает руки на груди. Он думает, что им есть что обсудить: не считая того, что произошло, но Антон даже не собирается открывать рот — он ебаное ссыкло, — и Антон может болтать, бубнить Арсению о куче разных вещей, пока он работает, но почему-то сейчас его хватает только на молчаливую улыбку. Несколько слов, когда Арсений спрашивает, как прошла тренировка. Всего несколько слов. Хорошо, девятого декабря поедем в какую-то другую школу, а ты поедешь как болельщик? Потому что — почему нет. Арсений пожимает плечами — видимо, даже не думал о таком. Они договариваются, что Антон в субботу или воскресенье придет к Арсению домой. У Антона в этот момент схватывает дыхалку — будто физрук все это время гонял его по спортзалу и дал остановиться только сейчас. Перед Арсением, шустро набирающим что-то на клавиатуре, часто поглядывающим на Антона, пока они говорят. Первая мысль: я буду у него дома. Не с Макаром — его имя звучит в башке как выстрел, как напоминание о реальности, которая существует за дверью этого кабинета, — только один Антон. Его зовут. Его хотят видеть. Сомнений в этом ноль, нуль, зеро — просто, блять, улыбки Арсения хватает. Вторая: маме он скажет, что пошел к пацанам. Он еще не знает, на сколько часов. Надолго ли. Может, Арсений не выдержит и, схватив его взашей, выпнет из квартиры, потому что Антон его заебет. Все может быть в этом мире. Главное — начать мариновать маму уже сейчас. Отвратительная формулировка, блять. Темнеет быстро: когда они выходят из школы, небо снова выглядит как ранне-утреннее. Залитое черной краской в Пэинте. С Арсением Антон не едет — причина не в неловкости (Антону уже похуй, что он трогал Арсению руки, ему вообще срать, он готов повторить, блять), причина — в мамином звонке: она просит встретить ее у магазина с хуя-то недалеко от школы. Садиться в автобус, чтобы выйти на следующей же остановке, Антон отказывается — и Арсений смеется, когда Антон объясняет ситуацию, говорит, что Антон забавно обо всем рассказывает. Да. Забавно. Руки твои я тоже забавно жамкаю. Во взгляде Арсения при их прощании нет грусти, какая была, когда Антон пришел и начал нести хуйню дьявола, нет растерянности или усталости — только что-то светлое, дающее Антону толчок под жопу — мол, ща ты придешь домой, если не откинешься от холода, поешь, сгоняешь в туалет, а потом заляжешь. Снова поговоришь с Арсением. От этого ебать как активно начинает работать мозг. Хочется улыбаться как дебил. Вспоминать каждую секунду, пока Антон трогал Арсению руки. Прошурудить — нихуя слова — память настолько, что снова добраться до вечера, когда Антон провожал — да, блять, да, он провожал его — Арсения до подъезда в начале ноября. Две недели назад. Нет, даже три недели назад. Когда они почти-нахер-обнялись. Странность на странности. Но Антон доволен. Ему, блять, все нравится. Он мало что знает, понимает — особенно ответное поведение Арсения, — но ему все нравится. А подумать о том, что если Арсению все-таки реально-пререально нравятся мужики, то его поведение выглядит еще более странным, необычным, Антон еще успеет. Он уже об этом думает: когда ставит пакеты со жратвой на стулья, согнав котов, здоровается с Чупой и Сеней и идет в ванную — тут пахнет хлоркой и средством для мытья унитаза. Мама была сегодня дома — выдраила всю ванную. Пизда. Антон моет замерзшие руки, глядя в зеркало, и сам себе говорит: — А если он тоже в меня?.. Самый неожиданный вопрос — в студию. Между бровей — яма, которую с таким же успехом мог выкопать Радик. Бля. Антон, ты дурак. Тю-тю. Ку-ку, как сказал бы Арсений. Тоже в тебя. Тоже в тебя что? Вот что? Верь, не верь — никогда такой хуйни не будет. Это… это невозможно. Арсений просто в ахуе из-за того, что Антон вытворяет, и, может, находится на жестком приколе — попкорна не хватает. Бля. Быть не может. Скорее Сеня окажется собакой, чем это. На кухню Антон выходит новым человеком — с новой мыслью, с новой тревогой, с новым страхом. Потому что он только сейчас задумался, что реально делает. Он не понимает, зачем, но делает — и чего-то ведь добивается. Это же бессмысленно. Люби Арсений хоть каждого мужика на свете. Он никогда не сможет полюбить Антона. Эта никогда-мысль настолько обезаруживающая, что Антон на несколько секунд забывает, что его зовут Антон Шастун, что ему шестнадцать лет и что он, видимо, ебать как влюблен в Арсения — для кого как, но для него — Арсения. У этого Арсения нет работы, возраста, есть только его лицо, характер, все, что он делает и говорит. Жизнь, которую он живет и которая пиздец Антону интересна. Мама, уже переодевшаяся, сидящая за столом и жующая козинак, в привычной хамовато-наезжающей манере спрашивает: — Че ты как говна обожрался? Антон в привычной манере сына-клоуна отвечает: — А что, ты думала, я в туалете делал три часа. Мама слышала подобную фразу миллион раз, но Антону похуй — он хватает рюкзак и заваливается к себе. Телефон, стоит Антону пересечь порог комнаты, жужжит. На экране — буква «А». Наверное, антоновская любимая буква.

***

Когда Антона хотят доебать, у него всегда есть что ответить. Попробуешь выебнуться — пойдешь нахуй. Начнешь оскорблять — полетишь нахуй. Когда-то Антону было сложно в моменте, прямо в лицо посылать человека — нахуй, нахер, в жопу, за три пизды, но сейчас ему так срать: взрослые рядом, учителя, кто угодно — он готов задушить мораль сжатым кулаком. И говорить — членораздельно, проезжаясь языком по нижним зубам, верхушке нёба, говорить: иди нахуй. Раньше получалось только в сети — возможно, из-за мнимого ощущения безопасности. Сегодня посрешься с одноклассником в беседе, завтра вы сделаете вид, что ничего не произошло, потому что знаете: в школе вас сразу схватят за шкирку и бросят на ковер к директрисе. Ковра у нее нет, но есть холодный, местами промятый ножками стульев линолеум. Потом Антон будто… стал смелее. А еще — его реально заебало молчать в тряпочку. Может, дело в призрачной, иллюзорной взрослости. Кто-то готовится к экзаменам, сдает на права, переезжает от родителей в шестнадцать, а кто-то — учится посылать нахуй. Антон не попал ни в одну категорию, кроме этой. Не выбил комбо. Это ахуй, конечно. Он вдруг задумывается: а смог ли бы он жить отдельно уже сейчас? От мамы, от деда — от животных. И другой вопрос. Подчеркнутый дерганым пунктиром. А хотел бы он жить отдельно? Он же и так почти существует самостоятельно — эмоционально точно. У каждого в доме есть драгоценный уголок, в который все, бля, могут ворваться без предупреждения — мама говорит, что стуки в дверь — это все из американских сериалов, мол, в России эта привычка стучаться едва ли вклинится в менталитет. Антон живет и не тужит вместе с щеколдой. Ему заебись и здесь. А надо ли ему прямо… переезжать? Рубрика «вопросы, которыми задается мозг в полночь, нахуй». Антон вытирает льющиеся из носа сопли рукой, находит на тумбочке салфетки. В комнате холодно так, будто температура с нуля градусов резко опустилась до сорока. Никто не был к такому готов, а Радик, бегающий у Антона под окном — даже за закрытой форточкой слышно, — просто в ахуе. И каждый раз Антон ложится спать с забитым носом, хотя не болеет. Было бы кайфово, если бы их закрыли на карантин уже сейчас. В прошлом году его не было — с хуя-то. Полшколы, как и сейчас, вымерла с гриппом и простудой, но нужный процент заболевших так и не набрался. Медсестра написала все данные на бумажке, бросила в шампанское и загадала желание, чтобы ей никто мозги не ебал. А потом Антон проходит мимо мелкотни в школе и морщится, когда кто-то кашляет в его сторону, не закрывая рот. Вопросы нормального человеческого отношения. Умения закрывать ебаный рот. Это залезает в один отсек с людьми, которые не снимают в автобусе рюкзаки и игнорируют возможность обойти тебя на улице — попрутся прямо напролом, еще и посмотрят, блять, как на дерьмо вонючее, потому что ты занял полметра, когда тротуар — все три и больше. Поэтому Антону бы хотелось оказаться сейчас не здесь — хотя бы в деревне. Недавно Гугл Фото прислали ему напоминание о том, что было несколько месяцев назад. О голубом громадном небе, отломанном куске забора возле старого заброшенного дома и ярко-красной, как мокрый кирпич, клубнике. Антон обычно ест ее только в июне, когда она растет на грядках, а в другое время с осуждением смотрит на охуевшие цены на нее в магазине. Телефон ошпаривает руки оповещениями — и вибрацией, потому что Антон снова поставил беззвучку. Это один из тех дней, когда все внезапно становятся дохера активными, пишут чуть ли не в каждом возможном диалоге — удивительно, что никто не нашел, блять, их беседу времен пятого-шестого классов, куда Антон даже заглядывать боится, — и хочется от всех спрятаться, отовсюду выйти и залипать в какое-то тупое видео на Ютубе по типу «5 причин, почему у тебя все еще нет девушки». У Антона причина одна — и именно на нее он переключается, скрыв видос из рекомендаций, именно к ней — к нему — он идет, когда его все заебывает. Люди-придурки заебывают, школа заебывает, зима, которая еще не наступила, заебывает, животные, которые скребутся ему в дверь, организм, которому нужна еда, блять, каждый день по несколько раз, пацаны, бросившие Антона в конфе и решившие, что пообсуждать херобору в беседе класса — лучше, чем говорить с Антоном, — все заебало. И не хочется выделять кого-то — мозг противится, морщится, как от запаха варящейся требухи, — но в такие вечера, когда все громкое, все по-ебаному, когда Антон хочет, чтобы его ни для кого не существовало, с Арсением ему почему-то легче всего. Может, это все самообман, но даже если так — похуй, наверное. Антон все равно не узнает об этом сейчас. По крайней, блять, мере, Арсения нет желания посылать. Это уже зеленый свет. Красным горят все приложения, кроме Телеграма, оранжево-желтым — все, что есть в комнате, за ее пределами, на кухне и в зале. Им подсвечены оконные рамы, приоткрытая дверца шкафа, ручка двери, провода под столом, врубленный компьютер. Ни к чему прикасаться нельзя. Не хочется. Только на месте лежать. Все раздражает. Даже буквы в слове «раздражает» — особенно «ж», пчела ебаная — раздражают. До того как впасть в минималистичный экзистенциальный кризис, Антон минут сорок читал про странные русские традиции, потому что задумался, что пить водку и есть на кладбище — пиздец как жутко и крипово. Он записал Арсению несколько кружков, где распинался о том, что кладбищ вообще бояться не нужно, что, да, нихуя веселого там нет, только трупы, но так или иначе это никуда не деть — особенно когда ездишь туда раз или пару в год, чтобы помянуть родственников. Антон только сейчас думает, что, возможно, идея начать пиздеть на эту тему изначально не норм, потому что он не знает, норм ли самому Арсению, но — уже все, хлебальник не закрыть. Как не забрать понимание того, что у Антона почти четыре года назад умерла бабушка — и что он стабильно слышит от мамы фразу «завтра едем на кладбище» каждый февраль. В этом феврале, в день ее смерти они никуда не поехали — из-за погоды, грязи и дождей. Дед тогда болел и отвезти их не мог. А в родительский день в конце апреля мама с дедом поехали одни — Антон отказался. Не захотел или решил посвятить себя другому. Он уже ничего не помнит: весна была словно в прошлом году. Его шестнадцатилетие, поход к Арсению вместо субботника, последний звонок, экзамены, деревня — между воспоминаниями и моментом, где Антон залипает в диалог с Арсением, — обрыв, пропасть, овраг, и даже, охренеть просто, их гулянка в начале ноября была не вчера и не неделю назад — без полутора недель месяц. Если тыкнуть на иконку «фото» и пролистать все бесконечные скрины — смешных комментариев, домашки в беседе, мемов и переписок, — снимки и видео, а потом остановиться на начале ноября, поймаешь: Арсения, который сидит на краю каменного берега и пробует дотянуться до воды, Арсения, стоящего к нему полубоком, улыбающегося в объектив, — и только на одной фотографии самому Антону. Он обнаружил эту фотку только спустя несколько часов дома и смотрел на нее, то сводя, то разводя пальцы на экране. Мягкие очертания челюсти, полуовал ямки от улыбки, тени под воздушно-розовой нижней губой, островатый кончик носа, линия темных бровей — в цвет ресниц. Родинки, блядская дюжина родинок на щеке. Антон так хочет коснуться их. Руки, пальцы, запястья — он хочет еще дальше. Кому-то можно. Даже тем, у кого есть, нахуй, член, видимо. Вернувшись в переписку, Антон кидает взгляд на подпись под «А» — был(а) в сети час назад — и бездумно, почти на автомате долистывает докуда-то, где начинается ноябрь, где Антон, дурак, предлагает Арсению пойти гулять, где тот соглашается — и где они еще полчаса решают, где им удобнее будет встретиться: пойти ли Антону к школе, добраться ли ему до района Арсения, попереться ли им в парк. Антон так хочет вернуться в тот вечер: да, он как долбоеб — даже сообщения нормально писать не мог и делал кучу ошибок, — но в тот вечер он жил с мыслью, что они с Арсением пойдут гулять. И пусть тот потом сказал, что хотел бы еще раз. Антон останавливается на четырехминутном голосовом — палец на экране застывает. Арсений точно только вчера признался Антону, что соскучился. От этого приятно. Странно. Приятно. Непонятно. Антон хмурится телефону. Взгляд ударяется об собственное «я тоже скучаю». Антон уже и забыл, что написал это. Реально написал это. Он зажимает сообщение, видит опции — скопировать, переслать, удалить. Потом блокирует телефон: каждый раз, когда Антон вот так начинает уходить в дебри, его накрывает вонючим полотном разных чувств — от кринжа, который хуже, чем стыд, до идиотской, наверное, где-то детской тоски. Возможно, потому, что у него нет желания делать ничего, кроме общения с Арсением. Сейчас по крайней мере — когда все раздражают. И когда сам Арсений посмотрел (ну, или послушал — может, ему похуй, как воспринимать видеосообщения Антона) кружки, поговорил с ним, наверное, полчаса — и смотался заниматься какими-то делами, наверное. В закулисье арсеньевских слов, откуда Антон боится не выйти живым, он заглядывать отказывается: на сегодня с него, блять, хватит. Только еще разочек пролистает последние присланные в их диалоге фотки. И видео. И послушает голосовое Арсения — утреннее, еще когда Антон сомневался, что пойдет к Арсению в кабинет после тренировки, и когда ходил весь взбудораженный: реально, пиздец как соскучился — с прошлой среды Арсения не видел. Они договорились, что Антон придет к Арсению в субботу. Где-то после одиннадцати утра. То есть — нихуевый такой шанс, что Антона никто не выгонит минимум часов до пяти или шести. Охеренно. Ебать его втащило. Антон улыбается — чувствует, как все в нем плавится. Такая хуйня появляется редко, но когда она появляется — то Антон в ней буквально тонет. Он трет лоб ребром ладони и, не сдержавшись, издает вопль — сжав руки в кулаки и уткнувшись губами в запястья. Зажмуривается. По легким словно ведут перышками: щекочут, и хочется рассмеяться, отвернуться, улыбаться — как дурак. Со стороны он, наверное, выглядит как псих, но ему похуй так-то. Пока все бесят, есть хотя бы вот это. И Антон никому не собирается об этом — обо всем — рассказывать. Час или полтора спустя Антона будит оповещение. Он разлепляет веки, нащупывает телефон, валяющийся под углом съехавшей с подушки наволочки, и тыкает в экран. Мозг работает туго: сначала не понимает, какого хера Ира решила отметить Антона на фотке в Инстаграме, потом заставляет Антона поставить лайк — секунду-другую он смотрит на разукрашенное красным сердце под снимком (нихуя особенного — просто фотка их класса с линейки, и Кузнецовой, видимо, захотелось, чтобы додиков в ее классе увидели все подписчики: сам Антон там просто стоит возле англичанки и лупит в камеру, держа руку возле челки и не прикрыв до конца рот) и, уже собираясь его убрать, все-таки оставляет. Один хуй оповещение уже наверняка пришло, так что похуй. На Иру он не подписан — отписался в октябре. В комментариях под фоткой уже собралась еще одна беседа — словно это не фотография класса, а коллаж с котиками и собачками. Антон не считает себя любопытным, но иногда ему словно маминым сливовым вареньем намазано — и он не может пройти мимо. Как выясняется, блять, зря. Зевнув, Антон просматривает комментарии: видит смайлики от девочек, каких-то левых людей, Макара («ну как я хорош, спасибо что выложила)») и — вмазавшись, как грузовик, — комментарий от кого-то из уебков — то ли Дениса, то ли Никиты, Антон не помнит, а ник непонятный. «Сразу видно кто тут голубой». Когда Антон перезагружает комментарии, находясь будто в прострации, этого комментария уже нет — вместе с ботами и фейками, которые начали написывать Кузнецовой практически сразу после публикации. Он просто в ахуе. Возможно, речь вообще не о нем, но… сука, о ком еще. О Макаре? О самой Ире? Об англичанке? Они же Антона доебывают уже второй месяц. Он откидывает телефон, стучит локтем по стене. Хочет сказать: сука, идите нахуй. Он слишком много хочет сказать. «Голубой», нахуй. Это какая-то наебка для уебка. Попытка его спровоцировать. Привлечь, блять, внимание — его, всей общественности. Когда люди умные, они не будут страдать хуйней. Когда человек умный, он даже внимания на такое обращать не будет. Антон умный. Он знает, что не тупой, как бы он себя ни обзывал. Но становится мерзко. Грязно. Будто Антона обосрали словами. Вмазали ему прямо по грудине, испачкали ему лицо. Сказали, что он ущербный, что в нем есть что-то, за что ему — опять — должно быть стыдно. Антон пытается вправить сам себе мозг, но его почему-то все еще хуевит. Он встает с кровати, дергает щеколду на двери и, сжав кулак, слабо ударяет по косяку. Если его пытаются доебать, у него, блять, всегда есть что сказать — но не сейчас. И, может быть, это тоже самообман.

***

Антон не улыбнулся Арсению — когда Арсений привычно сказал «привет», представляя, что они в коридоре одни, что сейчас они снова начнут обсуждать разные штуки, представляя — может быть, уже субботу, когда, боже, блин, Антон придет к Арсению домой, домой, обалдеть, — и когда они столкнулись на лестницах между четвертым и пятым уроком. Арсений бежал к себе в кабинет, потому что вспомнил, что не закрыл его, блин (не так уж и мало в школе жуликов, хотя Арсений и старается всем доверять!), а Антон шел навстречу — вниз, перескакивая ступени, и они пересеклись взглядами, и Арсений, господи, даже… в какой-то степени ждал… чего-то. Наивно, скучающе. Тихого слова, может быть, случайного касания — их бы никто даже не услышал, никто не заметил; школа на переменах накаляется, звенит голосами всех возрастов. И там могло быть хотя бы что-то — там, между ними; что-то, что дало бы Арсению понять, что… все стабильно в порядке — и с каких пор Арсению вообще нужны эти знаки-напоминания, подтверждения? Однако Антон только… мазнул, как тонкой-тонкой, маленькой кисточкой с редкими щетинками, по нему глазами — задумчивыми, словно залитыми чем-то серым; льнущим к арсеньевскому чувству тревожности, потому что — да, блин, что-то точно не так. Антон прошел мимо. Арсений выстраивает, накладывая один мысленный кирпичик на другой, картинку, за которую ухватиться бы — пальцами, памятью, взглядом, да не получается — она рассыпается, оставляет пятно, украшенное додуманными вещами. Арсений знает, что не видел на лице Антона грусти, но сейчас вспоминает и ее, а еще знает, что Антон точно посмотрел на него (в разум всовывают, как бумажную рекламку на улице, мысль — он бы не смог не), но-о… Арсений выдыхает. Останавливается возле двери — глядит, как рука — будто отдельно от механизмов осознания — надавливает на ключ, проворачивает его в замке, потом — соприкасается с шершавой внутренней тканью карманов, одергивает рубашку. Заруби себе, нафиг, на носу: Антон точно посмотрел на тебя. Он не проигнорировал, не сделал вид, что тебя не существует. Он только не улыбнулся — да он и обязан не был, елки, повторяет себе Арсений, обходя ребят в коридоре и вновь оказываясь на лестничном пролете между третьим и вторым этажом. В одной рубашке прохладно, хотя обычно, когда школу отапливают, Арсению жарко; он перебирает пальцы, трет их между друг другом. Чувствует себя хорошо, физически хорошо — но чуть… потерянно из-за Антона; все в нем настроено на него — и его хочется отыскать, не написать даже… а подойти поближе, разглядеть его лицо вблизи; может быть, рассмешить, чтобы Антон улыбнулся? Почему он не улыбнулся? Арсений притормаживает возле ступеней, ведущих на второй этаж. Двери в коридор первого, где проводят небольшие линейки и где лучше всего слышно на переменах музыку по радио, как обычно открыты — и Арсений, проморгавшись, уставляется в самый его угол; в той части школьного крыла идут уроки у четвертых классов. Рядом — распахнутые двери кабинета химии. Рядом с ней — Антон, подпирающий плечом стену и что-то… читающий, кажется… да, читающий — зрачки двигаются — на экране. Если бы Арсению не нужно было изначально вниз — если бы он возвращался в кабинет, не чтобы его закрыть, — сейчас он бы… пошел на первый этаж, столкнись он с Антоном на лестнице?.. Все в нем отвечает, мигает сине-зелеными огоньками, обернутыми, как плетеные шнурки, вокруг сердца: да, блин, он бы захотел спуститься — потому что его тянет, но не как магнитом, против его воли, потому что так должно быть, а как… неведомо-загадочная дымка, ставящую перед глазами ширму, пелену, но ухватывающую Арсения за пальцы — как если от этого что-то в итоге зависит; и если он не узнает, что произошло, почему его так тянет, ему будет… несладко. К Антону… хочется. Арсений… он скучает сильнее, чем обычно; и это те вещи, которые будут в нем царапаться, трещать, пока он не даст им выхода наружу и пока не увидит ответной реакции; взаимной или… нет. Кто-то пробегает мимо так, что задевает арсеньевскую руку, висящую по швам — с бледно-красными пигментными следами на внешней стороне ладони. Арсений прячет ее в карман, думая, что вчера, когда Антон пришел к нему в кабинет после тренировки, Арсению тоже было прохладно — а потом перестало; не целиком, но… рукам. Им было тепло. От этого бросает в жар. Арсений точно наклоняется к свече — ему облепляет этим жаром щеки. Он делает несколько шагов, пощупывая в кармане гладкие железные края ключа. Антон стоит в нескольких метрах — Арсений бы мог подойти к нему и сейчас; но он замирает морской испуганной фигурой возле окна — не видит елей за стеклом, протоптанных грязно-снежно-дождевых дорожек к школе, кормушек, — и, пытаясь не смотреть, смотрит. И головой не вертит — пока есть несколько секунд, пока мозг, смятенный, не пошлет сигнал, что надо, нафиг, завязывать — отвернуться на пару секунд, чтобы никто ничего не заметил. Арсений не знает, откуда это в нем; и как он вообще умудряется отслеживать подобные… знаки, потому что хрупко складывается впечатление, что сейчас он не может ничего, кроме одного — кроме того, чтобы встать, как он и сделал, у окна, упершись в край подоконника боком, чувствуя, как сминается ткань хлопковой рубашки, как она впечатывается в пластик, чувствуя, как схватывает дыхание, его сердце… и просто наблюдать: вот что Арсений может. И пусть кто-то проходит, пробегает мимо, пусть его трижды окликнут по имени, в Арсении остается только оно — готовность на мгновение отвернуться, если Антон заметит его, и готовность смотреть. Арсений видит, как Антон, скрестив ноги и потеревшись левым виском об стену, медленно что-то листает в телефоне — то опускает, то приподнимает палец правой руки. Горло сухое. Хочется выпить воды — ледяной, так, чтобы все, боже, онемело. Протрезвило его, совсем уже… кикнувшегося, отлетевшего, с воздушной, сладкой ватой вместо мыслей, с — боже!.. — потеющими руками и лицом, на котором не хватает, нафиг, красной гуашью написать, что он… он… что ему неравнодушно… совсем. Арсений думал о том, что произошло в кабинете — начиная их очередным странным диалогом, где Арсений так и не понял, что Антон имел в виду, когда начал расспрашивать о том, один ли был Арсений во время простуды; и заканчивая… или снова, снова начиная — потому что вспоминать Арсений об этом не прекращает, он просто не сможет — тем, как Антон касался его рук. Пальцев? Запястья? Как он буквально — в животе что-то ветхо, дрожаще надламывается, как ветка осины, как леденец-монета, как только-только застывший воск, — как он взял Арсения за руку; и держал ее — не случайно, не просто, блин, так. И у этого есть то самое подтверждение-воспоминание: Антон же говорил ему — для него случайностей не существует; он знает, что он делает, и он, кажется, догадывается, что Арсений знает тоже — о мотивах его действий, о том, почему Антон так смотрит, и ведь он не может не знать, верно?.. И словно: как может быть иначе? Как Арсений вообще мог до этого… обманываться, самообманываться — просто постоянно?.. Антон перед ним был всегда — даже тогда, когда они не общались… вот так близко. Он был в коридорах школы, у школьного забора, кивающий ему серьезное «здравствуйте», никогда не радостное, словно летучее «здрасьте», как делают его друзья, — он был в его друзьях, он был поблизости — виртуально и в реальности, он… держался как под боком; не всегда что-то говорящий, но всегда — наблюдающий за ним. И Арсений ведь знал об этом все это время. Он… просто не хотел, чтобы оно пробиралось в него еще глубже, чтобы Антон становился прямой ассоциацией к тому, что было в прошлом: к месяцам уходящего года, к отдельным датам, к перепискам в социальных сетях, к неделям, когда… все, что Арсений делал, это думал о нем — как в марте; и снова — вот они, нафиг, скрепленные крохотными булавками, скрепками воспоминания — обо всем, что случилось в этом году. Там не только Антон… Арсения это успокаивает — но его много, его… изрядно много — в каждом месяце, в каждом, в каждом месяце. Особенно сейчас. Когда Арсений, нет, не слышит мысли, не отвечает внутреннему голосу, неловко замолкающему, потому что он в большом удивлении, — нет, когда Арсений только чувствует: все, что он ощущает, слышит, видит, — это жар, колотящееся, точно в тревожащем приступе, сердце, это влюбленность — и у нее несколько витков; она заставляет Арсения стоять здесь, она заставляет его не убирать руки, когда Антон дотрагивается до них, она шумит в ушах, она забирает у него возможность действовать как адекватный, нормальный, нормальный, блин, человек — человек, который не носит внутри… вот это; что-то, из-за чего он вновь опускает взгляд и смотрит в коридорную плитку, напоминающую — будь Арсений без линз — пыльные разводы на белой мозаике. Из вчера… Арсений, наверное, помнит только о том, что было на его сердце; не дальше, не глубже. Мысли размазаны, как остатки сливочного масла на тарелке, — и скоро их не будет тоже. А на сердце, в нем, по бокам, где-то в самой-самой глубинке — куда обычно не дотягиваются мысли, как бы они ни хотели, как бы ни хотелось Арсению оказаться там самому, — полыхало; не огнем, нет… чувством, желанием, чтобы время впервые за миллиарды лет остановилось; ради них, ради Арсения — и его скачущего в грудной клетке сердца. Касание Антона хотелось продлить. Хотелось… и хочется сейчас — возможно, коснуться самому. Тогда, когда Арсений признался себе, что не хочет их общение разрывать — вот тогда он уже… был в позиции невозврата, как подброшенный в небо — со всей дури — мячик, за которым никто больше не побежит: он рухнет где-то в другом районе, в другом городе, может быть, в воду или в чье-то гнездо — и никто уже не найдет его, не попытается вернуть; и Арсений тоже не попытается — потому что чувства сильнее, чем он, чем тот механизм, прозванный здравым смыслом, — и Арсению будет стыдно признать это, когда он останется один, когда вспомнит — если не забудет, — об этом вечером. Ему будет стыдно — перед собой, перед Антоном, перед всеми. Потому что он просто… Ему никогда не было все равно. Разве что… пару лет назад. Может быть, максимум — год назад; когда Арсений одинаково заботился, одинаково волновался обо всех. Потом что-то поменялось. В нем, вокруг, в ком-то другом — он, блин, не знает. Арсений, боже, сделал все сам — сам начал, сам продолжил, сам не порвал, сам дал этому идти дальше; и это плохо, это не может закончиться хорошо, но — Арсений вскидывает голову, покусывая сухую нижнюю губу кончиками верхних зубов и ковыряя ногтем гладкую поверхность стальных белых батарей под подоконником, и вперивается взглядом в глаза Антона — тот тоже смотрит на Арсения. Он тоже смотрит. Он заметил. Арсению страшно — до обморожения страшно; и взгляд сейчас может цеплять только Антона, фокусироваться только на нем, на его глазах — все таких же задумчивых, перекрытых сеткой чего-то… что так и говорит, намекает, дает Арсению понять: у Антона сегодня… нет настроения улыбаться — миру и… ему самому. Это нормально, конечно… однако так хочется узнать — что же случилось, почему Антону… грустно?.. Или дело в чем-то другом? Он злится? Он правда расстроен? Он устал? Ему чего-то не хватает? Или просто что-то… случилось? Еще вчера вечером, когда Арсений наконец-то дописал главу чужого диплома по нейропсихологии — он снова решил брать заказы, как делал это пару лет назад, — он сразу же схватился за телефон, еще даже не поужинав и не сходив в душ, ответил Антону на все сообщения… и ждал; но Антон появился онлайн только спустя час или полтора — и переписка у них была… пропитана чем-то грустным, точно что-то действительно случилось — но, когда Арсений спросил, Антон сказал, что все хорошо — и что он предлагает в субботу посмотреть вместе сериал, если они не «зависнут» на Гарри Поттере. Он… смеялся с Арсения, отправлял шутки… активно отвечал, но казался… погруженным во что-то другое — и Арсению что тогда, что сейчас хочется знать: что же там с ним такое? Его взгляд не подсказывает — только уводит Арсения в другую сторону; не дает ответов, но… словно заманивает, припечатывает Арсения к одному месту — и перемена длится уже не час и не два, и люди, сотни, тысячи пройдут мимо, а они все здесь — Арсений, застывший недалеко от лестниц, и Антон, упирающийся плечом в гладко выкрашенную стену. С телефоном в руках; в черных джинсах, в черной рубашке; со спокойным выражением лица — расслабленными губами, не сморщенным носом, ровной линией бровей, полуприкрытыми веками. Пока в Антоне будто все замедляется — и он даже телефон засовывает в карман в оттягивающей, лениво-флегматичной манере, в Арсении все загорается, заводится, вспыхивает, ускоряется — он не может больше стоять на месте, но и сдвинуться не имеет возможности тоже; ему нельзя — но очень хочется. К нему. Арсений складывает руки на груди, сжимает локти — ежится. Тогда — тогда ему хотелось, чтобы время застыло, как застыл у окна Арсений сейчас, чтобы Антон не убирал руки: может быть, даже… пощупал, не просто… прикоснулся — а сделал что-то еще; и Арсений бы тоже не сдержался: потому что физический контакт с людьми, к которым он неравнодушен — повторить, боже, пять раз, — ему важнее многих других вещей, и ему не так страшно в этом признаться, как страшно осознать: что ему хотелось… держаться с Антоном за руки. Хотелось… и хочется сейчас — возможно, коснуться самому. Первым. Арсений почти успевает улыбнуться Антону — до этого еще два раза уводит глаза в сторону, вздрагивает, когда кто-то, прошедший мимо, начинает внезапно громко разговаривать по телефону, до этого Арсений два раза меняет положение рук — опускает их, засовывает в карманы, вновь скрещивает на груди, — почти успевает, но тот отворачивается, потому что: — Вот ты где, ебать! Зашкерился! Арсений сглатывает. Ощущение, что он месяц не слышал речи на человеческом языке — выразительной, экспрессивной, а не эфемерной, тихой, создающей картинки в его голове; он слышал только себя самого. И, возможно, голос Антона: в отдалении, как если бы Антон позвал его, находясь на другой стороне улицы — через шумную, заполоненную машинами дорогу. Голос Антона произносит его имя, растягивая гласные, удлиняя их, превращая в бесконечности, которые слышишь, когда вы уже разошлись; голос Антона звучит разными фразами — ты красивее, от тебя вкусно пахнет, ты красивее, ты красивее… Под рубашкой собираются мурашки. Арсений оглядывается, одергивает рубашку, схватившись за ткань кончиками пальцев, и встает ровнее — до этого весь… сжался, сгорбился; будто это скроет его от других. А Антон разговаривает с Ильей и Димами — они окружают его, и Арсений видит только антоновское лицо: с приподнятыми уголками рта, медленно моргающее, смотрящее то на Диму, то на Илью, то на другого Диму — и не на Арсения. Он зажевывает губу, прикладывает указательный палец к краешку губ. Потирает — по контуру шрама, не осознавая. Потом заставляет себя выпрямиться, мотнуть головой. Быстренько посмотреть еще раз. Антон помнит, что Арсений здесь: он то и дело касается взором его лица — и хочется, чтобы перемена закончилась и чтобы она не заканчивалась никогда; и чтобы все ушли, и чтобы они снова были на лестнице — и никого, нигде, и Антон улыбается ему, и все хорошо; вот как Арсений хочет — но он глядит, как Илья, смеясь, потирается лбом об антоновское плечо, хлопает по нему рукой, на несколько секунд оставляя ее там, как Антон тихо посмеивается. Арсений не слышит их разговоров — только видит лица, беззвучно-шумные, сливающиеся с галдежом маленьких ребят, не слышит ничего, просто фоновое, неосознаваемое. Арсений достает из кармана телефон, снимает блокировку, нажимает на кнопку сверху дисплея. Промаргивается, водит кончиком языка по щеке. В животе — сгусток ревности. У нее цепкие, как самоклеящиеся, присасывающиеся, пальцы, которыми она надавливает Арсению на сердце: вынуждает его вскинуть взгляд — на Антона, который в этот же самый момент тоже смотрит на него, сквозь всех — до внутренней дрожи, — и, быстро прикрыв и открыв глаза, задеть глазами уже Илью — который обхватывает Антона за плечи и начинает… Арсений отворачивается. Илья треплет ему волосы. И Арсений слышит: — Да какого гоблина ващ-ще! Пошли! Илья рядом с Антоном. Он… Антон хотя бы немного улыбается… Арсений не может сделать ничего — только посмотреть и поймать чувство… ускользающе-невесомое, похожее на грусть, злость, смесь, которая еще пару минут будет дергать его изнутри; как больнючая пульсация, внезапно поднявшееся давление. Он глядит, как они разговаривают. И, когда Антон, кажется, замечает — еще раз, — куда и на что Арсений смотрит, Арсений резко опускает голову. Господи, что он делает… Он просто… ревнует… И!.. Его же ждут в библиотеке — боже, какой он дурачина, боже, блин, его же столько ждут, а он тут… Просто… Арсений уже собирается уйти, разворачивается — практически доходит до холла, как вдруг ощущает касание чьей-то руки к плечу — он вздрагивает и резво разворачивается: изо рта вырывается выдох — испуганный, облегченный. — Телефон. Антон. Он сжимает в руке телефон Арсения. Отстраненно от реальности, скрытое белесой пеленой: Арсений забыл его на подоконнике — когда поправлял рубашку и ремень, готовый уйти. Их обходят люди — ребята, кто-то из учителей, и Арсению нельзя больше тормозить, он сегодня офигел, обалдел, так нельзя — но он замедляется, наконец-то выдыхает. Все, что было в нем скручено — страхом, большим чувством, напряжением, растерянностью, — расслабляется: дает посмотреть Антону в глаза так, словно ничего не происходило — и они все еще в кабинете, все еще держат друг друга… держат за руки. У Антона теплая, влажная ладонь, которой он накрывает ладонь Арсения. Большим пальцем он водит по внутренней стороне, другими четырьмя — по тыльной. Он здесь. Арсений дергает губами, пробует улыбнуться: — Спасибо. Я… улетел. Антон ничего не отвечает — и когда Арсений выхватывает телефон, и когда они замирают друг напротив друга. Коридор шумит над ними, по бокам, внизу — но Арсений смотрит на Антона, и ему сейчас… ничего больше не хочется. Антон чуть щурится. — У вас все нормально? Хочется улыбнуться. Они с Антоном вот так больше не разговаривают. Между ними нет дистанции — есть близость, привязанность, от которой Арсению хорошо, есть мягкость; и есть желание знать, как он, что с ним, почему он вчера вечером казался таким расстроенным, почему сегодня… он чудится человеком, которого нужно поддержать, с которым нужно остаться рядом, а не говорить ему: — Конечно. Не давать ему просто кивнуть и уйти. Правда, с улыбкой. Антон соприкасается с ним самыми подушечками, настолько мимолетно, что Арсений аж не успевает осознать. Над головами бренчит звонок — прерывисто, поломанно. И — когда Арсений на секунду оборачивается, уже собираясь пойти в библиотеку, — он видит: Антон тоже обернулся. Он тоже хотел на Арсения посмотреть. Заруби себе этот момент на носу, Арсений. Он тоже хотел на тебя посмотреть. Он — тоже? — неравнодушен к тебе. А в субботу Антон придет к тебе домой. Придет… к тебе домой. Арсению… ему нужно это осознать. Он ведь сам этого хотел. Хотел, и хотел, и хотел.