Дать задний ход

Антон прикусывает пальцы левой руки. Смотрит в отражение. Оно как будто ревет, хотя глаза даже не слезятся. Свет так падает. Здесь он всегда какой-то полумертвый, съеденный цветами — по-горчичному зеленой ванной, голубой раковиной и серо-белым унитазом. Волосы вихрятся, торчат на затылке. Правая бровь превращается в один большой шрам, хотя его по факту там особо и не видно — чисто капля краски, разведенная водой, попала на кожу: увидишь, только если присмотришься. Но Антон знает, что шрам там. Он не превращает его в урода, но Антон замечает только его — кривого монстра, поселившегося в брови. Антон выпускает пальцы изо рта, медленно прикрывает губы. В голове — заевшая песня Грибов, которую давно надо было изрешетить на мелкие обрывки бумажек со словами в той части мозга, которая отвечает за запоминание и самопроизвольное проигрывание ебучих песен. Антон услышал ее утром: она играла по радио на кухне. Мама редко слушает его в последнее время, но, когда слушает, жертвой становится Антон. Только проснувшийся Антон — чаще, чем любой другой. Он вздыхает. Трясет башкой, почти слыша, как стукаются об раковину куски тающего льда, выпадающие из ушей невидимыми строками песен. Любыми другими словами, которые сначала пережимали жгутом ему язык. Антон словно уже, нахуй, у Арсения. Он все еще чувствует запах кошачьего говна в лотке, слышит громкий мамин голос, которая базарит по телефону, видит себя. В прямоугольнике старого зеркала, которое, наверное, и бабушку Антона в его возрасте видело. Все еще чувствует, слышит, видит — но словно, нахуй, уже у Арсения. Нос полон соплей. Антон высмаркивается, врубив холодную воду, и жмурится. Он хер знает, когда окажется у Арсения — может, Антона по пути людоед из «Изумрудного города» заберет и решит сожрать, как Элли, — но, блять, он уже реально как будто у него в квартире находится: думает, что говорить — и не знает, — как себя вести — не как еблан, спасибо-пожалуйста, — и как в принципе жить эту жизнь, когда до сих пор, блять, не осознал, куда сегодня идешь. Это хуже гулянок. И это — Антон дергает кругляшок крана, ванную затягивает тишиной — вообще не сравнится с тем, что было — когда там? — в мае. Тогда Антон нихуя не осознавал. Сейчас Антон тоже не славливается, но он уже точно мудрее, блять. Точно не будет разбивать чужие кружки хотя бы. Не нести чушню он не обещает. Дорога жизни может повести его в самые непредсказуемые чащобы… Дурак. В зал он выходит как на эшафот. Тут никого, потому что к деду пришла ученица, но Антон все равно притормаживает, словно кто-то остановил его, у дивана: трогает «сохнущие» на спинке полотенца, зарывается кончиками пальцев в мягкую обивку. Тоже вихрастую. Как его ублюдские волосы, не умеющие вести себя как нормальные люди. Антон, стоя посреди комнаты, упрямо водит ладонью по затылку, пытаясь избавиться от петуха злоебучего, когда в зал заходит мама. У нее в руках — пустой синий пластиковый таз. — Ты что, так пойдешь? Антон смотрит вниз. На футболке нет пятен. Просто белая футболка. Ее могли купить в охуенном люксовом магазе за сто-пяцот миллионов тысяч, а потом продавать на «Авито» в три раза дороже, а могли купить у бабки-колдуньи на ярмарке. Стоишь на картонке, а тебя еще святой водой брызгают — от сглазов и пинков под жопу. Вещи еще вонючие повсюду валяются, бумажки какие-то. И «шатр» скоро ебанется прямо тебе на потолок. Дождь собирается, смотрят все — и мама с бабкой, и люди, — как ты крутишься, «красивый-красивый мальчик». Ой, блять. Мерить штаны за полуоткрытой занавеской еще веселее. — Да? — На улице что, лето, по-твоему, блять? — Скажи спасибо, что я не закаленный нудист. Мама ставит таз на бывший компьютерный стол у окна — а потом дает Антону щелбан. Антон айкает. — И за многое спасибо мне скажи вообще! — Да, скажу спасибо, — бубнит мама, обходя его и начиная снимать вещи с сушилки, первым делом хватая антоновские трусы. Бля, он в них случайно кончил в начале недели — помнит, потому что, стоя голый в ванной, разглядывал структуру подсохшей спермы. Придурок, блять, — если ты там не обрюхатишь кого-то. От мамы это звучит в триллиард раз более отвратительно, чем от кого-либо еще. Антон дергает плечом. — Мам. Мама оборачивается, кривит губы в гримасе. На согнутой руке она собрала гардероб всей их семейки. Из кухни доносится мерзкий кошачий крик — Миша требует внимания. — Че. — Мама секунду глядит на Антона, после орет Мише, чтобы он заткнулся. — Я переживаю вообще-то. Антон приподнимает бровь, уперевшись жопой в спинку дивана, а руками — в его обивку. — Я же сказал, куда я иду. Сказал он на самом деле — как кот насрал. Много, но нихуя по делу. Полвечера терся возле мамы на кухне, а потом с самым тупорылым лицом жалкой прощелыги спросил, может ли пойти на практически весь день к Макару — не к Димке, потому что мама (хуй ее знает) может решить созвониться с его мамой. И не к Арсению. Кто этот ваш Арсений, нахуй. Сердце прописывает себе в апперкот. Антон мотает головой. — Кто вас там знает, блять. Потом еще ищи тебя по всему городу с какой-то шалашовкой. — Мам. — Че «мам», — раздраженно бросает она, — знаю я вас. Секунду назад она не знала ничего, и Антону смешно — когда он вырастет, он хочет быть как его мама: умеющая познавать мир за мгновение, а не как Антон — размышляющий об одном вопросе вечность и обрывок месяца. Это похоже на его сериально-игровые гиперфиксации. Гиперфиксации, которые задели и людей из его реальности. Не в плане его болтовни, а в плане… просто людей — одного человека. Да, у него гиперфиксация на Арсении. Тот ему ничего не сделает — он в другом районе. Антон тоже скоро там будет. Он быстро глядит на часы. Одиннадцать утра. Мама в ахуе тоже — она привыкла, наверное, что на выходных Антон выползает из пещеры к часу дня, завтракает в три, а раскачивается и становится подобием человека — вообще к вечеру, но… да. Сегодня жизнь трактует другие правила. Сегодня Антон решил быть клоуном от начала и до конца. Ему так легче. Главное — не объебаться перед Арсением. Поебаться было бы можно, конечно. Хоть на полу его прихожей. Бля. Мама успевает уйти на кухню и вернуться — Антон же успевает надуть слюнявый пузырь, натянувшийся шариком между губ. Тот держится три секунды. Почти рекорд. Че встал, блять. У мамы в глазах тот же вопрос. — Ты меня не обманываешь? Антон вздыхает, качает головой, посмотрев маме в глаза, и произносит: — Нет. Добавляет через секунду: — Могу дать номер Макара и его мамы. Это такой дешевый блеф, что Антону за себя почти стыдно — но только почти. Ему надо к Арсению… любой ценой. Странно, что мама вот так не верит ему — раньше она никогда не допытывалась и не считала, что вырастила пиздуна под крылом. Может, Антон ведет себя как долбоеб и это видно? Нет, он реально творит дичь иногда, но разве — серьезно, объективно — он где-то палился? Ему даже палиться не в чем. Он просто сутками сидит дома. Не шляется по заброшкам, не притаскивает в дом запах сигарет и не бухает в подворотнях. В последнее время даже спать ложится до полуночи. В школу мать не вызывают, мозги звонками не ебут. Он бы сказал, что он идеальный сын, но он — хуевый сын, и не хочется перебирать причины. Он просто хуевый сын. Мама пусть об этом не знает. Ей вообще… скорее всего похуй и будет похуй, пока Антон не скажет, что он потрахался с какой-то девочкой без презерватива. Звучит как сюр, конечно. И про презерватив, и про «потрахался». Антон себя максимум видит как дрочер со стажем. Покажите, кто может так же наяривать, нахуй. Арсению Антон отправляет короткое сообщение: «Скоро выхожу», — видя, что тот тоже онлайн. Общается с кем-то, наверное. Да, это разумно, Арсений, потому что хуй я дам тебе позалипать в телефон, когда приду. Заболтаю тебя, отвлеку, что угодно. Навязчиво долбится мысль: только со мной. Она словно вырвана из контекста, и Антон пытается присобачить ее хотя бы к чему-то, но не получается, она помятая, неразборчивая, — есть это: только со мной. Сегодня, все часы, пока я буду там. У тебя дома. Вот. Он долбоеб. Ревнивый долбоеб, и его нельзя подпускать к Арсению, но уже поздно. От номера мама отказывается, сказав, что она же не совсем маразматичка. Что она имеет под этим в виду, Антон понятия не имеет, но спрашивать не хочет — просто идет за ней на кухню, наливает котам в тарелку воды, подхватывает валяющийся на диване полупустой рюкзак и тащится в коридор. На комоде стоят банки-закрутки: с помидорами, кислющими, плавающими в мути огурцами и с патиссонами. Да, прикольная закусочка к «Сумеркам». Антон их не смотрел, за что его как-то забуллил Макар. Задумавшись, что в четвертой части Гарри Поттера совершенно с нихуя добавили Седрика Диггори, Антон запихивает ступню, обернутую в новый черный носок, в ботинок, и наклоняется, чтобы перевязать шнурок. В поле зрения вплывают мамины ноги. — На. Антон разгибается, физически ощущая, как скрипят мышцы. Хуй поймешь, че им надо, Антон и так пытается заниматься — потом, когда будет дедом, сможет сам себе стакан воды принести. Он моргает. Мама держит фиолетово-серую купюру. Антон вскидывает брови. — Мне в магазин зайти? — Просто бери. А то ходишь без денег у меня. — У меня заначка, — фыркает Антон, невольно улыбнувшись. Нет, деньги реально делают его пиздец счастливым — аж жить захотелось. Однажды он обязательно станет богатым. Главное, чтобы вселенная восприняла это как тыщу купюр в кошельке, а не невероятно развитую душу. Как у их физрука, ебать. Там такое просвещение духовное, шарики за ролики и коньки поедут. — Не надо. Мама дергает рукой. Кончики ее красных ногтей задевают края купюры. — Не беси, бери. — Ладно, — брякает Антон и запихивает деньги в карман джинсов. Теперь у него с собой пятьсот рублей и неплохое настроение. — А вдруг я щас пойду презервативы покупать. Без смеха сказать не получается — у мамы так угарно вытягивается лицо, что Антон думает, что ему сейчас дадут подзатыльник, но все заканчивается не так плачевно: мама просто цыкает и молча уходит к холодильнику, чтобы через мгновение вытащить оттуда палку копченой колбасы. Ща как ебанет его. — Я не буду покупать презервативы. — Уйди с глаз моих. Антон скалит зубы, но не как истинный волк, а как гороховый шут. Спасибо, что не рыбный. Все это — просто ебаная показуха. Стоит Антону повернуть ключ в замке воротной двери и засунуть в уши капельки наушников, на мозг накатывает — не осознание, нет. Просто ахуй. То есть он мог бы сейчас пойти в школу, к Макару, к маме на работу, за чипсами или проклятыми презервативами, но он идет к Арсению, да. Вот это реально ахуй. Он даже гулять с ним ходил. Да, пришло время сделать серьезный шаг в их отношениях. От этой мысли горит лицо. Антон опускает голову, быстро шагая по сухому асфальту, облизывает губы и вдобавок думает: это насколько его ебашит, если вчера, позавчера, всю неделю он ходил как эволюционировавшая, случайно мутировавшая амеба, а сегодня его вштыривает вот так — и об Арсении он думает меньше, чем, казалось, должен был. Просто проснулся, охуел, написал Арсению (не о том, что охуел), пообщался с ним и с Макаром, который только собирался ложиться спать, пожрал, сходил в душ, помыл голову, а потом завис — у него и у отражения случился кризис. Адреналин съебался восвояси. Сейчас вернулся. Заставляет Антона записывать Арсению голосовые — и сейчас, уже доходя до настоебавшего дорожного кольца, которое Антон в итоге решает обойти и пойти другой стороной, другим маршрутом — через частную клинику, вдоль жилых домов, через несколько пекарен и продуктовых, — и сейчас Антон понимает, что не помнит ни слова, ни одной озвученной Арсению мысли. В диалоге — дохуллиард коротких голосовых и куча арсеньевских ответов. Он все еще в сети и, когда Антон спрашивает, надо ли ему заходить в магазин, сразу отвечает: «Нет!» Ага, ага. Антон зайдет. Он окидывает взглядом небольшую площадку, парк перед школой — одна из самых выебистых в городе у них, — и останавливается. В лицо размашисто впечатывается ветер. Антон щурится, накидывает капюшон и, посмотрев налево и направо, переходит дорогу к бесконечному рою магазинов. Музыка в наушниках орет. Антон убавляет ее, нащупывая кнопку громкости телефона в кармане, и надеется, что, когда он придет к Арсению, не окажется, что он все, словно свалившись с луны, перепутал: носки у него порваны, штаны измазаны говном, а на футболке — жирные пятна от масла и кошачья шерсть. От него пахнет хозяйственным мылом, а шрам на лице в натуре трансформировал его в урода. Ебать, реально как с луны. Удивительно, что Лунтика не упекли в психушку местную. Антон фыркает, вытаскивает правую руку из кармана и переключает песню. Включается какой-то шаманский танец с бубнами, и Антон в ахуе, что у него в принципе в плейлисте такое есть. Настроение правда хорошее. Антон смотрит на слойку, стоя в самом конце длиннющей очереди, и спокойно сам себе повторяет: да, хорошее. Похуй на то, что было на неделе. Там вообще много херни всякой было. И еще будет, но… он щас пытается об этом не думать — только пялит на две слойки с малиной и заклинает народ, чтобы никто, блять, не позарился на них, а то он будет драться. А драться он не настроен. Он думает об Арсении. И спокойно так. В любой другой день он бы все высказал тетке, которая пытается невозмутимо протиснуться в очередь, но сейчас ему так насрать. Антон, шмыгнув, просто отворачивается, чуть шагнув вперед, и разглядывает карамельные леденцы, обернутые розовыми и голубыми ленточками. Надо будет в беседе уведомления вырубить. Сегодня он недоступен для этого злого мира. Никто его не достанет.

***

Это не похоже на порядок — это похоже на беспросветный, непомерный, чрезвычайный, катастрофический кошмар. Подушки лежат неровно, у боковушек, на диване вмятины, хотя сегодня никто, блин, на нем еще не сидел, на окнах подтеки — Арсений, нафиг, ты когда-нибудь научишься нормально мыть стекла? — а в голове — разбросанная мишура с торчащими блестяшками, об которую Арсений спотыкается, и спотыкается, и спотыкается; хватается за одно, отвлекается — и летит к другому! На кухне свистит чайник! У Арсения тоже, блин, свистит все. Он бросает квадратную диванную подушку — психованно, раздраженно, словно она его обидела, но даже если бы обидела, он не может так с ней обращаться, — и быстро шагает на кухню. Параллельно подмечает: крошек, грязи, острых пылинок на полу нет. Под голыми ступнями — гладкий линолеум. Прохладный… Антону нужно будет предложить тапочки; у Арсения есть еще одни, которые он недавно стирал, так что проблемы не будет… Блин, а если у Антона будут белые носки — чистые белые носки, а потом Арсений заметит, что его ступни потемнели?.. Он часто… переживает за чистоту; и это могло быть чем-то… не напрягающим, аккуратным — но оно ввинчивается внутрь тревогой, навязчивой идеей: нужно, чтобы ни пылинки не было; нужно, чтобы человек, который пришел, не смог ни к чему придраться, даже если сильно этого захочет. Старая… нафиг, древнейшая установка, взятая из детско-родительского взаимодействия: когда тебе все детство, блин, талдычат, что нужно быть чистоплотным, что ничего не должно валяться, а за разбросанные игрушки правда могут отругать (сейчас Арсений воспринимает это с таким… сырым, липучим скепсисом — он бы больше никогда не смог просто промолчать), когда идея… что ты хороший ребенок — только когда вокруг тебя все хорошо, вкручена в голову, как острый шуруп, вот тогда… тогда сложно — разорвать эту связь. Бросить — кинуть, пнуть — подушку к хренам так, чтобы она лежала криво. Он не всегда… такой. Иногда его будто бы отпускает: появляется возможность не душить себя — собственной, елки, рукой, — а чуть-чуть… подзабить. Не мыть посуду сразу, не протирать полы во всем доме, как только уронил что-то одно на кухне, не рваться менять постельное белье чуть ли не каждые четыре-пять дней… нет, Арсений не сильно брезгливый — наверное? — он может… выдерживать беспорядок вокруг себя, однако это не что-то, в чем он остается уверенным каждый день; то есть… он может, да… да, знать, что он не обязан, что он сам в ответственности за все, но иногда его, блин, перелопачивает — и вот он уже моет окна на балконе в зале, хотя прошло не так много времени. Сложнее, когда… состояние на нуле. Арсений давно не был в таком «на нуле», очень давно; наверное, прошло несколько лет — и вот тогда он мог… лежать в постели сутками, только иногда вставая в туалет и поесть, лишь бы желудок не всосал сам себя, как та алхимическая змейка, — пока вокруг копились вещи, грязь, пыль… пока постель под ним не пропитывалась его потом окончательно… Один раз Арсений, переступив через ощущение беспомощности, встав на слабые, едва ли не безнадежно слабые ноги, сполз с кровати, только чтобы сменить белье — на себе тоже. Мозгу… плохо, когда всю жизнь содержишь себя в чистоте, когда это — этакая… постоянная рутина сменяющих друг за дружкой дней, а потом обнаруживаешь, что не можешь выполнить «банальных», легчайших действий… и копится посуда, и раковина вся в желтых подтеках, и под пальцами на ногах — точки-крошки, микроскопические пылинки, и вроде бы они не мешают жить, но тело, привыкшее к другому, сразу посылает… сигнал: вот так быть не должно. Потом Арсений потихоньку расчистил пространство, затем — голову, пускай и никогда — до конца, и только совсем недавно… сердце; оно трепещет, ему ничего не мешает, и его… больше не хочется мучить, подставлять, предавать. Он слишком часто позволял себе это раньше. Но разве можно вот так играться с сердцем? Арсений вздыхает, расслабляет челюсти, чувствуя — не контролируя, — как рука скользит по столешнице, нащупывает холодную потемневшую губку и ведет, чуть сжимая ее — влажные пальцы, пена на коже, — по краям раковины. Осознать, что действие… бездумное, вытекающее из его мыслей о привычках, влияющих на его поведение, жмущих руку тревожности и визгливому волнению перед… ох-х, приходом Антона, — понять все получается, только когда за стеклом — резким выпадом, от которого обычно вздрагивают, подпрыгивают, — вдалеке раздается гром. Арсений поворачивает голову в сторону окна. Рука, полусогнутая, застывает над раковиной. Дождь?.. Серьезно, блин? Прогноз погоды одурачил всех: и Арсения, который чуть ли день ни планирует, исходя из погодных предсказаний от метеорологов, и Антона — тот же сейчас идет по улице! Арсений предлагал вызвать ему такси; надеялся, что Антон согласится — и окажется здесь быстрее; надеялся, что он откажется — и у Арсения будет время… подготовиться. Собрать разбегающиеся, верещащие мысли в плетеную корзинку — очередную; уже другую. В прошлой закончилось место. Антон… Арсений приоткрывает рот, смотря сквозь кружевные занавески кухни, и слышит — стучит мягким набатом сердце. Оглушающе, только оно, ничего больше нет; и гром не сотрясает небо. Не кружится голова, не тянет прилечь… все хорошо — он в порядке, он… он просто… Антон придет… сюда. Его словно никогда здесь не было; он не видел арсеньевской кухни, не стоял, растерянный, Арсений как сейчас, блин, помнит, и неловко-смущенный у него в прихожей, не сидел на стуле у стены и не шутил, ничего не рассказывал, не смотрел на Арсения — вообще-вообще; и взгляд у него был… равнодушный, проскальзывающий поверх Арсения, его лица, не пытающийся… что-то увидеть, заметить… для самого себя. Странно… осознавать, что сегодня Арсений его увидит — снова, здесь, и что все, что тут будет происходить — они собираются смотреть или фильм, или сериал, а еще, Арсений надеется, много болтать, — оно будет только здесь; и их объединяет… большее, чем место, где они видятся все остальное время, и так по-волнительному, будто даже… по-нежному тревожно поглядывать на время, знать, что, вот, он скоро придет — и они будут одни, одни… Арсений выпускает губку из рук, цепляется двумя пальцами за воротник футболки и притягивает ее к носу: мыло, словно медовое мыло, слитое воедино с запахом… одеколона — древесно-пряного, островатого, как саше у них в зале… Арсений почему-то соотносит этот запах с кубиком льда, хотя тот никак не пахнет; но разум воспринимает все фигурой — и интересно: а как воспримет его Антон? Арсения передергивает — не от грома; его нет. Он прикусывает костяшки правой руки, дотягивается левой до телефона — он лежал на краю тумбы возле холодильника, — и проверяет, не написал ли чего Антон; минут двадцать назад он спрашивал, надо ли заходить в магазин. Арсению ничего не нужно — он не голодный вообще, а если Антон проголодается, Арсений, конечно же, даст ему поесть — а то вдруг Антон думает, что Арсений будет морить его голодом… Вчера он запек курицу — она чуть не сгорела, правда! Потому что Арсений забыл поставить таймер, вспомнил об этом минут через сорок, но уже вдобавок забыл, сколько времени прошло; помогла Марина — она отключила духовку и вытащила курицу наружу. Арсений, когда Марина его позвала, выбежал, как черный таракан, из ванной — с мокрыми волосами, полураздетый и испугавшийся за курицу. Марине он сообщил, что к ним придет Антон — он так и сказал, так и сказал, без объяснений! — в субботу. Он знал… что Марина будет на работе, а еще — что она не особо захочет расспрашивать его сразу, потому что… почему-то. Блин, на самом деле Арсений готовился, хотел уже все (наполовинку, кусочками) рассказать — что это Антон, что он его друг, что он… они хотят посмотреть вместе фильм, — даже вслух под нос себе в комнате проговаривал примерные реплики, но Марина куда-то торопилась, а вечером, когда вернулась, уже больше ничего не спрашивала; Арсений не понимает до сих пор — радоваться ему или… нет. Он правда хочет, чтобы они познакомились — местами ему даже чудится, что Марина и Антон в чем-то похожи, совсем немножко, но что-то есть, возможно, они бы нашли что-то общее?.. Для Арсения это важно: особенно если… Антон придет еще раз, а Марина не будет на работе — как сегодня. Поддавшись дернувшему его порыву написать, во сколько она сегодня возвращается — хотя Арсений и знает, что, если Марина уходит рано утром, освобождается она часов в пять или шесть, — однако он все равно набирает, быстро-быстро нажимая на клавиатурные буквы: «А ты сегодня во сколько домой?» Ответит, Арсений думает, Марина нескоро — но под сообщением мгновенно появляется коротенькое «прочитано». Арсений широко открывает глаза, словно Марина сейчас подумает, что Арсений что-то замышляет, и крепче сжимает в руке телефон. О Господи я не хочу даже спрашивать, зачем ты это спрашиваешь 🙀🙀 Арсений сначала хихикает, а затем замирает — подняв брови и приоткрыв рот.

В смысле?..

Что она имеет в виду? Она подумала, что Арсений назвал «другом»… Антона, лишь бы только… прикрыть то, что он ему вообще не друг? Блин, нет. Так нельзя.

Ко мне правда друг придет.. пожалуйста, не шути вот эти шуточки, хорошо?

И, покусав губу, посмотрев в дверцу холодильника, Арсений зачем-то, не останавливая себя, дописывает:

У нас с ним ничего нет и быть не может, а еще- не все парни, с которыми я общаюсь, автоматически становятся моими потенциальными любовниками

И — ни слова о возрасте, о том, кто такой Антон на самом деле. Арсения трясет. Можно было бы сразу выйти — закрыть сообщения, встряхнуться, пойти сходить в ванную, куда Арсений собирался, чтобы умыться, помыть руки, чуть-чуть… поправить волосы, сейчас наверняка напоминающие вздыбленный кустарник, — можно было бы отвлечься; знать, что он сказал Марине то, что хотел, хотя и не получил ответа на вопрос; и можно было бы дать себе эмоциональный перерыв — за последние полчаса Арсений… слишком себя взволновал, расшатал, а ведь ему следует… дать себе время перед приходом Антона. Он себе это уже говорил… и сердце, бьющееся об ребра, как снежно-дождливые осадки — об стекла, просит его о том же. И все же… Арсений, на всякий случай проверив, не писал ли ему Антон, смотрит в экран телефона. Вжимает ступни в пол, пробует расправить плечи, постоянно поднимающиеся, горбящиеся, тыкает уголком ногтя указательного пальца по краю дисплея, задевая тонкую царапинку на защитном стекле. Марина отвечает ему через две минуты. Пишет: «Сорри». Пишет: Я вернусь поздно, расслабься И… вроде бы… расслабляться Арсению не из-за чего — даже если бы Марина пришла, никакой… большой проблемы бы не было, тем более Антон сам говорил, что не против… познакомиться с ней вживую, но… Арсений словно разжимает себе горло, делает глубокий вдох, которого ему явно не хватало, — он выпрямляется, отвечает Марине «понял!» и — расслабляется. Смотрит назад: в окно, заполоненное серостью, холодным воздухом субботы. Солнца не должно было быть, как и дождя, но Арсений все равно надеялся; он… ждал — как ждет сейчас Антона. Тот, должно быть, недалеко от его района — Арсений не уверен, он не спрашивает, не пишет и не уточняет, но… ему так чувствуется и еще — верится. Поставив снова чайник греться, Арсений убегает в ванную: там все это время был включен свет, и Арсений, бубня себе под нос, что он неэкономная простофиля, останавливается перед зеркалом и прижимает руки к щекам. Он весь какой-то… взъерошенный, влажно-вспотевший, словно… блин, он не знает… с кем-то долго целовался. Это лицо — с большими глазами, пунцовой кожей и обкусанными губами — напоминает только о таком; и не то чтобы вовремя… Боже. О чем ты думаешь?.. Арсений вглядывается в лицо в зеркале. Косым взглядом — от лба, полуприкрытого волосами, до подбородка. Почему ты такой… будто бы… очевидный? Очевидный… для себя или для него? Арсений не знает, смог ли бы что-то себе сказать в ответ на это, — он только наклоняется над раковиной, плещет ледяной водой в глаза и на щеки. В нос забивается запах стирального порошка и ополаскивателя — напоминающего мороженое. Он оглядывает ванную: пустую стиральную машинку, наполовину закрытую волнистой шторкой ванну, чистый — недавно постиранный — коврик под ногами, зеркало — по бокам. Там… трещинка, и она напоминает Арсению о том сообщении, которое он написал Антону; паучья паутинка-трещинка — Антон тогда посмеялся. Светлая плитка на стене не замызгана подтеками — Арсений протирал ее сегодня утром, еще когда Марина была дома. Уже собираясь уйти — выключив свет, безусловно! — Арсений замирает: взгляд утыкается в стоящее на зеркале массажное масло с абрикосовой косточкой — светло-оранжевый тюбик спрятался за другими, и Арсений, прикрыв глаза, пытается понять… нужно ли ему его убирать; даже если Антон его заметит, что он может подумать? Это даже не смазка… и не презервативы… ничего такого… Арсений хлопает себя по щеке. Во лбу — жарко. Пусть стоит, блин! Это просто массажное масло! Арсений им даже не для массажа пользуется — а просто… как кремом, как… средством от морщин. У него их толком нет, если не вестись на шалости тревожности, но… пусть будет — для самовнушения и успокоения, конечно же. Ожидание… невыносимо. Арсений несколько раз подходит к кухонному окну, смотрит, нет ли Антона возле подъезда, не идет ли он где-то вдалеке, несколько раз — возвращается в зал, еще два раза — меняет местами подушки на диване, проверяет, на месте ли пульт от телевизора, еще раз смотрится в зеркало — взбалмошный, но такой… красивый? Он… он выглядит красиво, правда же? «Может, Антон снова скажет мне это?» В глазах напротив — в отражении, в зеркальной реальности, где, возможно, до сих пор бродят Оля и Яло, — мелькает странная-странная надежда, сразу же скрывшаяся, спрятавшаяся, как небо — за козырьком остановки на улице. Ему хочется… услышать от Антона что-то… о себе; и Арсений впервые чувствует это желание вот так — явно, открыто, так открыто, что Антон, будь он здесь, заметил бы это на его лице — по выражению, по тому, как вновь розовеет лицо; и, боже, боже, как же это… как его трясет — он знает, что он этого хочет, но также знает, что он никогда не скажет вслух что-то наподобие: я кажусь тебе красивым сегодня? Я выгляжу по-особенному? Что ты думаешь… о том, как я выгляжу? Может быть… хочешь что-то сказать? Сегодня, мне, обо мне?.. Арсений трясет головой, следом — вытянув два пальца, поправляет рассыпчатую, волнистую челку, чуть уводя ее в бок. Он… определенно выглядит красиво — пускай и не как-то вычурно, невероятно… в белой футболке, в светлых велюровых штанах, без единого украшения — браслет лежит в шкатулке в комнате, — и кажется сам себе воздушным облаком, мягким и пушистым; обхватив себя за плечи, Арсений улыбается отражению — себе из той самой другой реальности, где все вывернуто наизнанку… где это Арсений идет к Антону, где это Арсений, возможно, все еще учится в школе, где Арсений в Антона… Боже. Думать о таком — нельзя. Это помноженное на вето правило; блин, и Арсений ведь его же и сломил, когда обозначил для себя, что ему все это не хочется ни завершать, ни останавливать… Когда он осознал, что… вероятно, движет им, когда он общается с Антоном. Блин! Арсений громко цокает языком. На футболке — желтоватое пятно; точно он оставил его, пока писал картину одной желтой гуашью, завороженный новой творческой идеей изобразить мир с точки зрения солнца… или капнул маслом — это вероятнее; но когда только успел!.. Кто-то звонит. Арсений, уже стягивая футболку за воротник, бежит, шаркая ступнями по полу, на кухню — хватает телефон, чуть не уронив его, и, увидев имя Антона, чуть не грохается на месте; сам себя — вновь — хватает за шею холодными мокрыми руками. Удивляться нечему — Антон действительно ему звонит, и это ожидаемо, это не что-то из ряда вон. Арсений просто… волнуется. Наконец-то сняв грязную футболку и смахнув по экрану, он на выдохе тянет: — Алло? — Выходит слишком громко, и Арсений, на мгновение скривившись, добавляет: — Антон? Все хорошо? А то там дождь… Ты пришел? Голос в трубке — прерывисто-рубчатый. У Арсения схватывает в груди. — Нет. Но скоро подойду. Я не помешал? Арсений, толкнув ногой дверь в спальню, залетает внутрь и подбегает к шкафу. — Нет-нет, что ты, я просто доделываю кое-что тут, надо сделать тут, да… Он пытается не звучать… как-то запыханно, бешенно, но дыхание подводит — под конец фразы голос превращается в прямую линию на звуковой волне: в один момент становится осипшим, полуиспуганным. Но Арсений не боится — его просто… потряхивает в глубине живота. И челюсть — ходуном, как при ознобе, при перепаде температур. — Понял. — Арсений вытягивает с третьей полки снизу другую светлую футболку, более растянутую и тонкую, — она сероватая, хотя была белой, пока Арсений случайно не постирал ее с черными вещами. Антон практически сразу, не давая тишине между ними стать… неловкой, копошащейся, как Арсений — в шкафу, говорит: — Я почти пришел. В домофоне квартира двадцать шесть? Арсений, поставив Антона на громкую связь и кинув телефон на кровать, буквально запихивает себя в футболку, просовывает голову через горловину и быстро-быстро одергивает ее — вроде бы не мятая. На фоне голоса Антона что-то шуршит. — Арсений? — Ой, да, — отвечает он, подхватив телефон. — Двадцать шестая. Как номер железа. Антон отвечает не сразу, и Арсений уже успевает себя обозвать неотесанным дурачиной. Потом — Арсений выходит в коридор, решив не закрывать дверь в спальню, чтобы проветривалось, и останавливается напротив входной, — потом Антон фыркает, кажется, улыбается, так как в его следующих словах проклевывается веселость, мягкость, какую приобретает улыбчивый, хихикающий голос: — Хорошо. Как номер железа. Арсений выключает громкую связь и прижимает телефон к уху. Губы разъезжаются в улыбке. Выдыхают одно-единственное «да». Из кухни льется тепло — светом и жаром еще раз закипающего чайника. Антон появляется в поле зрения буквально через минуты полторы, судя по внутренним арсеньевским часам, — Арсений сразу замечает рюкзак, который Антон держит в левой руке, и мокрые волосы… они похожи на распушенный замиокулькас. Потрогаешь — все пальцы будут в капельках, напоминающих раннюю росу. — Я прошел Афганскую войну, — сразу начинает Антон, стоит ему подняться по ступеням до квартиры Арсения. Тот пропускает его, прижавшись местечком между лопаток к дверному косяку, и сразу же улавливает запах — духов, которыми попшикали… что-то молочное. Арсений сглатывает, улыбается, когда Антон продолжает: — У вас в районе катаклизма не хватает. У меня есть мысль, что именно сюда и упал метеорит во времена динозаврской идиллии, иначе я не могу объяснить, почему везде такие ямы. У вас тут водятся лисы? Антон кидает рюкзак на пол, останавливается возле темного квадратного коврика у порога. Арсений закрывает дверь и, развернувшись, оказывается к Антону лицом к лицу. Изо рта вырывается выдох — выдох неожиданности, выдох, от которого что-то стягивает в груди. Арсений делает шаг назад и думает: блин, нет, он вообще не готов. Почему его так… кочевряжит? — Лисы? — эхом повторяет Арсений, показывая Антону, куда вешать куртку и ставить обувь. Антон согласно мычит и наклоняется, расстегивая молнию на ботинках. — Нет, у лис другие дела, я полагаю… Но мне нравится идея с метеоритом. Я один раз… чуть ногу себе не сломал… прошлой зимой, потому что когда гололед… тут вообще ходить невозможно — проломится еще под тобой все и угодишь прямо в яму за Белым Кроликом. — Я запрещаю тебе появляться на работе зимой, — вскидывается Антон и, подхватив ботинки, еще раз обернувшись на Арсения и без слов уточнив, точно ли сюда, ставит их на нижнюю обувную полку — рядом с осенними кроссовками Арсения. На лицо просится — без стука — улыбка. Арсений складывает руки на груди, обхватывая пальцами локти. Антон очень красивый — и хотя у него мокрые волосы, чуть затерзанный внезапной снежно-дождевой метелью вид, Арсения почему-то… ему почему-то очень это все нравится — и он даже не сразу понимает, что так ничего и не сказал в ответ. В прихожей полумрак, но Арсений видит, как поблескивают, как крохотные лампочки, у Антона глаза. Тот улыбается ему уголком губ. — Мы здесь будем? Арсений отмирает. — Нет! Ты не сильно замерз? Антон качает головой, закидывает рюкзак на плечо. Арсений подмечает, на секундочку скользнув взглядом ниже антоновского лица: они похоже оделись — но у Антона темные джинсы и серебряный браслет на запястье. Надо было Арсению свой тоже… нацепить. — Блин, мне все равно не нравится, что ты шел по вот этому. — Арсений взмахивает рукой, хотя вблизи нет ни одного окна, чтобы направление его движения было… определенным, а не размазанным, взволнованным. Между ними — расстояние в одну вытянутую руку. Антона или Арсения — не так… важно, они у них обоих… длинные. Арсений отрывает взгляд от запястья Антона. Он усмехается — и затем хмыкает. — Я ж не сахарный. — Почему? Арсений, выпрямив руки, сжимает пальцы в кулаки. Спрашивает себя, продолжая смотреть Антону в глаза: «Ты вообще понимаешь, что ты несешь, неугомонный? Какое «почему», блин?» — и продолжая чувствовать, чувствовать, как что-то в нем ворочается, шуршит, поскрипывает, как кресло-качалка, готова закрутиться каруселью. Небо сотрясается громом. Арсений вытягивает шею, чтобы посмотреть в кухонное окно через проем, а когда возвращается взглядом к Антону — видит, что тот все так же стоит на месте и высверливает в лице Арсения дырищу. Проходится глазами по щекам, по носу — по губам. Арсений поджимает их. Слышит: — Соблюдаю баланс вселенной. Хорошо. Улыбка на губах вновь появляется без разрешения — и Арсений ее не сжевывает, не прячет, только опускает взгляд, шаркнув пальцами по полу. Вспоминает: давай я тебе дам тапочки? А пить или есть хочешь? Точно… не замерз? На все — только мягкое качание головой в стороны. Невербальное «нет». У Антона… получается быть сдержанным. Он редко экспрессивно эмоционирует, обычно ограничивается тихими улыбками, тихими словами — но никогда: тихим смехом. Смеется Антон… заразительно, красиво, так, что сразу же хочется смеяться в ответ, даже если ты не понимаешь шутку, не понимаешь ничего, что происходит, просто… смотришь, слышишь, видишь — и уже хихикаешь, смеешься сам. Антон уходит мыть руки и оставляет рюкзак на полу — Арсений предлагает отнести его в зал, но Антон просит подождать — подождать и не трогать рюкзак или подождать самому Арсению, он не понимает, но останавливается в проеме ванной — глядя куда угодно, но не Антона на том же месте, где Арсений еще… полчаса назад… прихорашивался, нафиг. Смотрит на измятую местами душевую шторку, плитку — подобно сыщику, ищущему пятна-улики, которые как-то скомпрометируют преступника (самого Арсения, не сумевшего качественно помыть стены); смотрит на массажное масло, случайно — на антоновский бок, на то, как шевелится ткань светлой футболки, когда Антон чуть наклоняется над раковиной. Он такой высокий. Они… буквально наравне. Офигеть. Арсений вымахал таким только к концу одиннадцатого класса — перед университетом пришлось докупать одежду, которая стала ему короткой; а Антон… он же всегда был чуть ли не выше всех — Арсений не побоится предположить, что он… выше всех ребят в школе? Всех учителей?.. Илья Макаров тоже не низкий вообще! Но… Арсений почему-то не считает его, и это — блин — проблема; особенно когда знаешь, как важно учитывать нескольких людей, а не выделять только одного. Того, от кого схватывает дыхание, когда вы случайно пересекаетесь взглядами в отражении. Арсений сразу же сматывается — предупреждает, что идет на кухню наливать им чай. Чайник сегодня работает как вечный двигатель; Арсений проверяет, нет ли на кухне беспризорных фантиков и хулиганистых крошек на столе. Антон отказался от тапок, но он в черных носках. Не в белых. Арсений тихо смеется себе под нос, когда сзади раздаются шаги. Антон, кажется, хочет что-то сказать — по крайней мере он приоткрывает рот, — но Арсений, не успев сориентироваться и замолчать, предлагает: — А волосы не хочешь… феном высушить? Или давай я тебе полотенце дам? Большое или… — Да нет, — негромко говорит Антон, бросив взгляд куда-то в сторону стола. Арсений поворачивается к нему целиком, зацепляясь пальцами за край столешницы. Она кажется гладкой, скользкой — как свежий лед после морозной ночи. — Если тебя смущают мои волосяные культяпки, скажи. — Нет-нет! — широко открывает Арсений глаза. — Все хорошо. И у тебя… как ты сказал? — Волосяные культяпки. Они смеются — Антон прижимается плечом к стене, словно боится зайти в глубь кухни. В прошлый раз… он казался здесь… неожиданным, не чужеродным, но… непривычным, вырезанным из другой картинки и вставленным в эту, однако сейчас — ох, сейчас Арсений… чувствует, что Антону бы подойти поближе — а еще сесть, попить чай, возможно, что-то Арсению рассказать; не стоять вдалеке, словно сейчас май, словно… он пришел вместе с Ильей. Это… не похоже на то, что было тогда, в теплом, цветущем мае. Это вообще ни на что не похоже. Арсений вообще не знает, как себя вести, что говорить — у него в квартире, боже, блин, Антон, не просто кто-то… а Антон, — и они словно никогда до этого не общались, не виделись, и у них есть немножко времени, чтобы притереться… привязаться друг к другу; мозг не паникует — мозг разбрасывается словами, фразами, вопросами, которые Арсений держит во рту. Он хочет сказать и сделать слишком много, но стоит на месте — как Антон, сейчас водящий рукой у себя по волосам. — У тебя не культяпки, — кротко улыбается Арсений, вжав пальцы в края футболки и перекрестив ноги. Может, ему нужно было надеть носки?.. Прилично ли это — щеголять перед Антоном с голыми ступнями?.. Или… — Это же вообще руки, разве нет? — Да похрен. Волосы все равно теперь грязные. — Хочешь, дам шампунь? — Арсений, — фыркающе, со смешком, — умоляю, давай без ванных процедур. Он говорит… «Арсений». Это так… звучит. Очень… хорошо. — Хорошо. Антон наконец-то делает шаг к нему — останавливается прямо посередине кухни. Красивый, высокий, такой… Арсений чувствует, как его… ведет. Он опускает голову, просит себя не шалопутничать, а соблюдать, во-первых, рамки, во-вторых, границы дозволенного — и дозволенное — это, видимо, пялиться на Антона так, точно Арсения приворожили; и это кошмар, это крах — думать о подобном, когда Антон прямо перед ним, когда Арсений только-только себя успокоил, но… Голова — ватная. Арсений покашливает, поднимает руку и сразу опускает ее — бессильно, так, будто хотел что-то, не осознавая, сделать, но так и не сделал; боже, что же он делает, это же… — Чего завис? — А?.. Антон приподнимает брови — и приподнимает уголки губ. Они словно измазаны раздавленной малиной. Растушеванный на призрачных трещинках розовый. Арсений бы хотел, чтобы хотя бы раз в неделю или месяц у людей была возможность запечатлевать что-то зрением так, чтобы оно оставалось в памяти четким, как реальный момент, и сохранным. Сердцебиение бьет Арсения по ушам. Он слышит и себя, и голос Антона. — Ты завис. В квартире так тихо. Только они. — У меня какая-то каша вот тут, — Арсений тыкает пальцем в правый висок, — прости. — А вот тут? Над щекой колышутся воздушные частички — и через секунду левого виска касается антоновский палец. Арсений замирает, скашивает взгляд — думает, что Антон сейчас сразу же уберет палец, но он этого не делает: смотрит только на него как-то… тянуще, долго, прямо — без стеснения, которое самому Арсению выкручивает внутренний вопль на максимум. Щеки загораются — Арсений на секунду прикрывает глаза и, распахнув их, пробует улыбнуться. Он надеется, что Антону не заметно, как дрожат у него губы. Боже, убери палец, убери… это… — Нет, — не задумываясь, говорит Арсений, сглатывая, — здесь нет. — Ну и отлично. Баланс, че. Антон отстраняется. Сгусток теплого воздуха между ними замораживается. Арсений чувствует себя брошенной на полу игрушкой. Впрочем, это ощущение мгновенно затирается — когда Антон заглядывает ему в лицо с улыбкой. Так и говорящей, что… он бы не смог держать палец на виске и дальше — так нельзя, и это были бы арсеньевские слова, пройди еще секунда или две… да, Арсений бы точно что-то сделал — возможно, шаг назад или в бок. Да… это дело Арсения — стоять на месте или… он трясет головой, трет согнутыми пальцами щеки. — Че за каша-то? Блин, неужели… ты вообще ничего не видишь? Арсений не понимает, откуда у его мыслей такой… требовательный, где-то даже гневный оттенок, но все кажется настолько мимолетным, что уже через секунду он отворачивается, чтобы достать с полок кружки — и чтобы не смотреть Антону в лицо. Не давать ему… замечать, если он… если Арсений действительно очевидный. Может, он вообще все себе придумал? — Снежная, — мямлит Арсений и тянется к стеклянным баночкам с чаем. — Хочешь, мы ее растаем? Арсений невольно смеется. Антон подходит ближе — воздух позади теплеет, сгущается вновь. — Как? Махнув рукой, когда Арсений, подняв две баночки — с черным и бергамотовым чаем, — уточняет, какой из них Антон будет, Антон с особым… заговорщицким тоном говорит: — Можно, знаешь, как в «Смешариках», когда Бараш чуть не сдох в чучеле Масленицы. Поджечь изнутри. — Мне не нравится такой вариант, — тихо отвечает Арсений, заливая чаинки в кружках кипятком. — Не хочу сжигаться. — Извини-и, — смеется Антон, — я не это имею в виду. Я в том смысле, что нужно с такой хренью в башке бороться изнутри — кроме тебя, эту кашу снежную никто не разберет, но можно посодействовать снаружи. Мне, например. Арсений с улыбкой поворачивает к Антону лицо. — И ты все еще не говоришь, как. — Конечно. Я только удочку закинул, а дальше — секрет. Антон прижимает палец к губам. — Опять, — закатывает Арсений глаза. Когда он смотрит на Антона в следующий раз, тот что-то разглядывает у Арсения на плече. Во рту копится слюна — Арсений глотает ее, опуская взгляд и размешивая чаинки маленькой ложкой. От Антона пахнет одеколоном. Арсению нравится. — Конечно. Не все же тебе рассказывать. — А мог бы, — ведет плечом Арсений, зная, что Антон все еще смотрит куда-то туда. В зал чай уносит Антон — он почему-то отказывается от конфет, пряников и печенья, и Арсения это… немного смущает, потому что он сам хотел их поесть, но его… всегда чуть-чуть расстраивает, когда кто-то из его друзей не хочет есть то, что хочет Арсений, и это совершенно иррациональная штука, но — вот так оно работает; в итоге Арсений все равно притаскивает себе шоколадный пряник и карамельку. Антон поставил кружки на столик перед разложенным диваном — до этого Арсений успел его собрать и вновь разложить, подумав, что лежа смотреть фильм им будет, разумеется, удобнее; зал в этой квартире не супер-пупер большой, но и не маленький — по крайней мере есть свободное пространство между диваном и стенкой с телевизором. Стол отодвинут к комоду возле окна, возле которого как раз стоит Антон, покачиваясь с пятки на носок. Арсений улыбается ему, спрашивает: — Точно пряники не будешь? — Нет, — зевает Антон. Волосы у него уже подсохли, и теперь они… еще больше кудрявятся — кажутся темным облачком. — Бля… ой. Ладно, — машет рукой Антон, — короче, рюкзак там оставил. — Я принесу! — Да я сам. Антон обходит край дивана, шагает мимо вытянувшегося Арсения, мазнув по нему взглядом — так, что самого Арсения опять уносит куда-то… не туда; куда-то, где Арсений обычно оказывается по ночам в последнее время — после того, как они с Антоном поговорят, а у Арсения потом вспыхивает в груди жар-птица, греет края его сердца. Он аккуратно кладет конфету и пряник на мягкую боковушку и шумно выдыхает. Все. Антон уже здесь. Он… здесь уже не десять и не пятнадцать минут — перед тем, как пойти сюда, они еще были на кухне, решали, что будут смотреть, а потом случайно начали обсуждать антоновских животных — в частности его новенького котенка Сеню, который вчера разорвал в коридоре пакет с крупой и разнес ее по всему дому; у Арсения до сих пор побаливают щеки от смеха. — А это комната Марины, кстати, — показывает Арсений на закрытую в зале дверь. Антон, усевшись на край дивана со стороны окна и положив руки на рюкзак на коленях, спрашивает: — А где она. Вопрос кажется обычным — если бы не по-странному сжатая антоновская челюсть. Арсений мгновение глядит на шевелящиеся желваки, не понимая, что послужило этому причиной — разве что сама Марина, но она же… ничего плохого не сделала, — а затем отвечает: — Работает сегодня, вот. — М. А вы вдвоем только живете? Арсений аж опешивает. Он уже ставит колено на диван, чтобы улечься, но застывает — с растерянным выражением лица. Антон, прочистив горло, добавляет: — Мне просто интересно. — Ам-м… конечно только вдвоем. А с чего ты взял, что… — Понял. — Антон изгибает губы в улыбке. Арсений усаживается в угол дивана, подтягивая к себе ноги. — Ни с чего, — запоздало отвечает он, вздохнув. Арсений уставляется в его затылок. Ведет взглядом по позвонкам, виднеющимся под облегающей верхнюю часть спины футболкой, но прячущимся — ближе к пояснице. — Это… забей. Арсений, часто моргая, задерживает дыхание на пару секунд. Прислушивается: ни единого звука — ни с улицы, ни из других комнат, ни из ванной, ни от него самого. Только Антон тянется к замочку рюкзака и начинает чем-то шуршать — Арсений вытягивает шею, параллельно разворачивая хрустящий фантик карамельки. О. Антон достает пакет — из пекарни, где Арсений иногда покупает что-то им с Мариной. — Я взял нам жрачку. Арсений, начиная обсасывать конфету, сидит — в огромном удивлении, перемолотым с шоком. Он думает, что Антон не должен был тратиться на Арсения, что он мог, конечно же, взять что-то себе — если не хочет есть пищу из холодильника Арсения или просто хочет что-то еще, — чувствует, что ему неловко, что хочется закрыть руками глаза, что почему-то его так… переклинивает этой картинкой — где Антон, сидя к нему спиной, но повернутый через плечо к Арсению, держащий бело-розовый пакет, где Антон вот такой… такой… заботливый; а еще — офигеть какой милый. Одна прядка волос на его макушке торчит. Напоминает по форме полусогнутую запятую. — А что ты взял? Антон протягивает пакет ему. Арсений, улыбнувшись, запихивает внутрь нос — пахнет малиной, слоеным тестом и чем-то сахаристо-карамельным. — Я не знал, что ты будешь, надо было спросить, конечно, но я дебил, не обращай внимания. — Ты совсем, что ли? — с укором смотрит на Антона Арсений. Тот серьезно кивает. — Ну нет. — Ну да. — Антон мгновение молчит, пока Арсений ковыряется в пакете и пытается понять, что тут есть кроме двух малиновых слоек. — Ты бы знал, как я сдерживаюсь, чтобы не сказать «пизда». У меня аж селезенка отказала. Арсений поднимает взгляд, моргает и начинает смеяться — бумажный пакет хрустит между пальцев. — Так говори! — Уже ушел момент… Антон встает, бросает рюкзак на пол и заползает на диван, сразу взяв одну квадратную подушку, которая лежала между ними. Он прижимает ее к груди и утыкается в нее подбородком. Арсений вспоминает, как они с Мариной, смеясь, делили территорию дивана одной длинной подушкой — а сейчас о таком даже не хочется говорить; пусть Антон… сидит так, как ему удобно. Арсений вообще не видит проблемы в том, даже если между ними не будет никакой подушки вообще. И никакого другого… ограничителя пространства. Взгляд Антона направлен то ли на телевизор, то ли в никуда — Арсений, сглотнув, глазеет на прямо-островатый кончик его носа, на выпирающую нижнюю губу, на бледные щеки с мелкой царапинкой — Арсений бы предположил, что это сделали его котики, но… скорее всего, это след от бритвы — лицо Антона гладкое. — Там еще слойка с сыром. — Ты себе ее взял, да? Арсений кивает сам себе: хорошо, он тогда переведет Антону деньги за свою слойку. — Нет. И… почему-то не получается ничего сказать — Арсений уже хочет начать шутливо спорить, предложить разрезать ее хотя бы напополам, но Антон, оторвавшись от подушки, переводит взгляд на него: такой серьезный, похожий на тот, каким он смотрел на Арсения на неделе — когда ему показалось, что у Антона что-то случилось. Взгляд, в котором есть все и ничего — десяток эмоций или ни одной вообще. Вечером Арсений попробовал… спросить, все ли хорошо, но Антон сразу начал записывать кучу голосовых — на темы, не касающиеся его самого, и Арсений… он все понял. Сейчас — и в последние дни — Антон, кажется… в порядке. По крайней мере — когда Арсений смотрит на него, он не ощущает волнения за самого Антона — только разве что из-за него; как сейчас, когда сердце бьется где-то в горле, скачущее, отбивающее прерывистый ритм. Когда он пришел, Арсению хотелось потянуться к нему, подойти еще ближе — а не отходить, не отстраняться — и обнять. Он не знает, в каком положении были бы его руки, где бы была его голова — может, как тогда, когда… они гуляли, когда Антон проводил его до подъезда, когда Арсений… утыкался ему подбородком в плечо, — он не знает, не представляет, его просто тянет — и тянет сейчас, когда между ними — прогал для еще одного третьего человека, которого здесь нет; и быть, наверное, к счастью, не может. Арсений рад, что… они сейчас только вдвоем. Он поворачивает голову. Антон смотрит на него. С чуть изогнутыми бровями, полуобрамляющими прищур его глаз: если бы в них можно было окунуться, как в воду, они бы шуршали, шелестели — листьями, еще не готовыми сорваться с деревьев. Арсений кусает губы — Антон свои облизывает. Говорит: — Смотрим фильм? И он мог… сказать что-то другое. О них, о себе. Об Арсении. Однако он предлагает фильм — и рукой еще взмахивает, как бы… напоминая, ради чего они тут собрались; возможно, Арсений бы хотел, чтобы это был предлог — предлог для долгого разговора, для чего-то, в процессе чего забываешь о существовании телевизора, пульта, интернета, целого мира; где ваш разговор — это все… что интересует. Однако он предлагает — напоминает. Арсений рвется за пультом, впившимся Арсению в поясницу, молча щелкает мягкие клавиши — пока Антон ерзает, то садится, то полуложится, и Арсению хочется предложить ему плед, и еще подушки, и что угодно еще, чтобы Антону было удобно, но он сжимает зубы, утыкаясь подбородком в согнутые колени. Но он удерживает все слова — снова щекочущие ему губы — внутри: потому что знает, что может… сказануть лишнего; неуместного, совсем-совсем неправильного. И это… Это капец. Антон, когда Арсений, решив, что он может поболтать о другом — о том, как сегодня мучился с уборкой спальни, потому что «как можно прибираться везде, а одну комнату заигнорировать, блин», — убирает телефон, который до этого пару секунд держал в руках, и пододвигается ближе. Так, что пространство между ними сужается. Так, что Арсению можно положить между ними ладонь — и Антону… будет совсем-совсем легко дотронуться до нее в ответ; без причины, просто так, без при-чи-ны. — А я сегодня думал, какой Гарри Поттер на самом деле нелогичный. Типа… там появился этот вампирюга Седрик Диггори, а до этого он где был? Че за кроссовер безосновательный? Вот бесит, когда так: типа добавляют перса, а он с нихера появляется. Понимаешь? Типа ноль, ноль логических связей. Антон прижимает кончик указательного пальца к подушечке большого и двигается ближе к руке, заглядывая через получившееся «окошко», Арсений смеется и возвращается глазами к телевизору, продолжая набирать в поисковике буквы… «ф», «и», «л»… никогда сразу результат не выдает — приходится печатать, клацая по пульту, и дальше; когда телевизор не работал, Арсений смотрел все на телефоне или ноутбуке — может, им стоило сразу бросить затею с телеком… — Почему же? — отвечает Арсений, нажимая на круглую кнопку и смотря, как браузер пытается загрузить поисковую страницу. Антон издает непонятный вопросительный звук — что-то застрявшее между «м?» и «хм-м?». — Там просто… в книге он с третьей части уже появляется. Я не очень ее помню… вроде бы!.. он игрок в квиддич. Когда Арсений поворачивается к Антону, его лицо можно описать словом «сложное». Будто он высчитывает квадратное логарифмическое уравнение, в котором надо найти не икс… а ответ на вопрос, которым уже который… вечер, которую ночь задается Арсений. Вопросом, который не хочется озвучивать себе сейчас; но который заставляет его… откровенно залипнуть — на Антона, на его задумчивое лицо с чернильными отблесками уличного света. Незакрытые занавески. Серебристое небо — рвущееся на части, чтобы был снег. Антон, мнущий уголки диванной подушки. — Ты чего?.. — Меня всю жизнь обманывали. — Антон проводит ладонью по бровям, надавливает на них. Арсений чуть наклоняется, сдвигает стиснутые колени набок: упирается ими в сам диван; и расстояние сужается. Рамки, границы трясутся, готовые разбиться, сердце, наивное, всегда идущее за чувствами, трясется тоже. Как пальцы Арсения, вжимающиеся в колени. Как шевелящиеся на подушке пальцы Антона. — Или я сам себя обманывал. Экран телевизора горит открытой вкладкой с фильмом. Арсений пробует улыбнуться. — Почему?.. Все же хорошо. — Я чувствую себя неучем, — кривит губы Антон, — не люблю говорить что-то, а потом понимать, что я сказал что-то тупое. — Это не было тупое. Арсений цокает, трется щекой об спинку дивана. В этом ракурсе лицо Антона кажется темнее. Еще более задумчиво-глубокое, оно похоже на готическую фигуру — застывшую, всегда в одной эмоции, недоступное. Арсению хочется… знать, что там, что за ним; за этим красивым лицом, укрытым тяжелой тенью. — Нет, Арсений. Не тупое — когда делаешь выводы, сопоставив хотя бы какими-то мозговыми микрочастицами очевидные факты. Я вообще забыл, что есть книга. И я щас все равно буду считать себя диплодоком, так что… — И ты думаешь, что я просто кивну и все? Антон хмыкает. Внезапно — улыбается. Арсений тихо сглатывает. — Ну… спорить бесполезно. — Я же не спорю, а просто… показываю, как бы… м-м, освещаю тебе тот факт, что… ты не обязан сразу проводить невероятный когнитивно-аналитический анализ, а потом… пуляться уже триста, нафиг, раз обдуманными идеями. Антон вдруг кидает в него подушку. Арсений успевает ее поймать и замирает — с большими глазами и вскинутыми бровями. — Не надо так переживать за меня и мой акт самоуничижения. — А я буду, — Арсений кидает подушку обратно — Антон ее не ловит: она падает ровно ему на бедра. — Мне же не все равно. — И мне не все равно. Но не надо. — Что — не надо? Антон свистяще выдыхает. Кажется, они… никогда не начнут смотреть фильм; Арсений смотрит на Антона не отрываясь — пытается понять, что он имеет в виду и почему его так… пуляет от идеи, что ему нельзя сказать что-то, что могут посчитать «глупым», хотя Арсений все еще не понимает аргументативного фундамента в поддержку этих слов, — к идее, что он должен продолжать… оставаться в этом; не слушать Арсения, хотя он, блин, конечно же, прав; и это, возможно, узкое мышление, думает Арсений, сразу обрывая эту мысленную нить. Он не может заставить человека считать иначе — но и молчать… молчать, когда Антон совершенно несправедливо себя… ругает, тоже; у них уже был похожий разговор — давненько, может быть, в октябре… все свелось к шуткам, к чему-то забавному, а сейчас Арсению грустно — и оно вытесняет всю уверенность на его лице. — Мне… мне не нравится, когда за меня переживают. Арсений, отведя взгляд в сторону, тихо сопит — ему так много — вновь, снова, еще разок — хочется сказать; но он чувствует, как мир вокруг размазывается, теряет четкость, и только тянет что-то — в горле, на языке, в груди, на кончиках пальцев. Арсений чуть сдвигается, приподнимает колени, трется о них лбом. — Прости, — тихо произносит он. — Я просто… мне… мне вообще не все равно, вот, и я… я не хочу, чтобы ты на себя злился. В ответ раздается только молчание — Арсений уже думает, что его заигнорировали, что Антону нечего ответить, что он сейчас… вообще встанет и уйдет, но он, кажется, никуда не собирается; Арсений слышит шебуршание, скрип дивана, чувствует, как колеблется запахами — молочными, как снежок, древесными, как кедр или… что-то дубовое, — воздух, периферическим зрением видит: Антон смотрит на него. — Ты расстроился? Он спрашивает. Это серьезный вопрос — не смешливый, чудится, не настроенный на то, чтобы Арсения надурить, обсмеять; хочется доверять Антону — и не бояться, что он сделает что-то, что Арсения… отстранит, расстроит… обидит. Он не расстроился сейчас — нет-нет; он… ему просто… грустно, что он — вот, снова, как всегда — бессилен перед чужими чувствами, мыслями, установками. Так было, кажется, всю жизнь — и Арсений никогда не мог легко принимать тот факт, что он не может улучшить настроение всех близких, он не может изменить все целиком, разом, одними словами или парочкой действий — как бы ему ни хотелось поддержать, быть рядом, он не всесилен; и это бьет. Сейчас, в начале недели — в коридоре в школе, — всегда. Как всегда. — Нет… нет, все хорошо. Антон больше не двигается — но Арсений чувствует его прикосновение к собственному плечу. И он не вздрагивает, не пугается; только чувствует — ладонь Антона у себя на плече, на голой коже, потому что… воротник футболки растянут, и если Антон чуть дернет пальцами, чуть согнет их, он просунет их под ткань — и тогда Арсений задрожит, тогда он испугается… будет ли отталкивать? Ему… ему так не хватает физической нежности; в его окружении нет никого, с кем он мог бы… эти потребности — в ласке, в по-теплому платонической любви, в чем-то, где не обязательно нужны романтические подробности и последствия; где одно касание человека не равно его влюбленности в тебя, хотя Арсений и понимает… о чем антоновские прикосновения — что значит его рука, лежащая на плече. Рука, чуть мнущая кожу. Арсений выдыхает через нос, медленно переводит на Антона взгляд. Сталкивается с ним глазами — в сердце раздается глухое, но громкое «бух». Попадающее в живот. — Это все снежная каша, — едва шевелит губами Арсений. Телевизор освещает зал как электрическое искусственное солнце — его не хватает, думается Арсению, его так… не хватает сейчас. Он прикрывает глаза. — Не растаяла все еще? — Немножко. Антон не отпускает его плечо. Арсению хочется посмотреть на них со стороны. Ему… уже не так грустно; становится тише — снаружи, внутри. Антон чему-то тихо смеется. Арсений, моргая, глядит на него. — У тебя футболка наизнанку надета. И он проводит пальцем вдоль торчащего, лохматого шва. Арсений тихо стонет, прячет лицо между коленей. — Да ты чего-о, — тянет Антон, — это же просто футболка. Арсений подрывается с места, теряет руку Антона — она нагрела кожу, местечко, где шея перетекает в плечо, и его вновь трясет, как человека, у которого то ли озноб, то ли истерика, но — нет, он дрожит, потому что рядом Антон; и потому что Арсений пообещал себе больше не врать, не обманывать себя в причинах — он знает, что им движет, и это еще хуже, чем если бы он… не знал. Хуже — если бы он… поддавался. Он так боится себя. Антон садится ровнее, вновь жмет к себе подушку. У него красивые плечи и руки — браслет не обтягивает его запястье, а удерживается косточкой — и если Антон сейчас чуть двинет кистью, браслет скатится ниже. Арсений тихо вдыхает, говорит: — Пойду… переодену. — Давай. Спокойно-мягкий голос. Провожающий Арсения взгляд. Он чувствует, как тот греет ему лопатки, когда Арсений разворачивается и идет в спальню. Из нее не видно зала, а из зала — не видно комнату Арсения; и, чтобы увидеть, что там происходит, нужно встать в самом проеме, чуть вытянув шею; но Арсений все равно прикрывает створку двери, не хлопая ей, оставляя тоненькую щель, чтобы Антон не думал, что Арсений стесняется и прячется — и чтобы все-таки спрятаться. Арсений возвращается в зал не новым человеком — но хотя бы чуть более уверенно: он точно знает, что больше он не выглядит как неопрятный шкодник; спасибо, блин, что штаны ничем не заляпал. От непривычки зал кажется еще темнее, тише — как если бы это была не комната в жилом районе их города, а комната на самой верхушке маяка где-то… на острове Скай, далеко-далеко отсюда. Выглянешь в окно — никого не будет; только море, закручивающееся сферой вокруг вышки; море, море. Красивое, пугающее. Ночное. Хотя сейчас… даже двух часов дня нет — но мир уже блекнет, мрачнеет; словно ускоряет часы в сутках. Арсений, ступая чуть ли не на цыпочках, медленно заползает на диван и негромко, отрывисто выдыхает — одышка качает легкие. Голова Антона повернута в его сторону, а его правая рука что-то делает за пределами арсеньевской видимости: будто сжимает и разжимает обивку, или подушку, или собственные штаны. Пятки Антона свисают с дивана. — Успешно? — Проверь, — фыркает Арсений и, уткнувшись затылком в спинку дивана, касается Антона взглядом. Думается, что он подползет ближе, но: Антон, моргнув, уводит глаза вниз — скатывается по арсеньевской щеке, или носу, по губам, или подбородку, по шее, и ниже, потом — чуть левее; шва футболки там точно нет — а Антон смотрит с таким видом, будто сомневается. Легкий прищур, все еще шевелящаяся за ним, у боковушки дивана правая рука. — Ну что? — Подумал, таракан. Арсений дергается: взмахивает руками, вертит головой. Боже, если тараканы проникли в зал, все, все, больше Арсений не будет стараться — все бесполезно, он переедет, он найдет другую квартиру, заберет с собой Марину и… — Эй, я шучу. — Антон смеется. Арсений же сидит в полном афиге. Он сводит брови и уставляется на Антона со всем недовольством, каким может, — блин, это вообще не та тема, которую с Арсением можно обшучивать. — Испугался? — Ты просто… Слова не находится. Антон сдерживает смех — сначала хихикает, немного приподнимая плечи, а затем замолкает, но улыбка, смешинка все еще прячутся за его губами, прячутся — во взгляде, под полуприкрытыми веками, под «домиком» челки, в том, как у Антона елозит челюсть, будто… он правда себя заставляет молчать. — Тебе смешно, а у меня травма, блин. — Ты очень смешной. — Так и скажи, — чуть щурится Арсений и кривит губы — но не по-злому, совсем нет, — что тебе нравится хихикать надо мной. Антон прыскает. У Арсения дергается сердце. — Конечно. За словом теряется другое — «нравится». Конечно. Конечно нравится. Арсений сглатывает — рот полон слюней, а ведь он еще ничего не съел, не выпил, и вообще у него скоро высохнет Сахарой, — и облизывает губы. По сердцу стелятся бесконечные пергаменты, свитки с чувствами, через которые не пробиться; либо… их оставляешь — и боишься дотронуться, разглядеть их, — либо от них отворачиваешься. Даешь… всему закончиться, но Арсений не понимает, чему «всему», если… ничего нет. Он просто смотрит на Антона, а тот — просто смотрит на него. Ничего… такого. И Марина, блин, со своими шуточками… тоже ни к месту. Зачем Арсений вообще вспоминает это? Фильм они включают не сразу — Арсений еще раз убегает на кухню, чтобы подлить им в кружки кипятка, приносит тарелки — чтобы не крошить на диване и не созывать тараканьи стражи! — и наконец-то укладывается рядом — не прямо рядом, но рядом, ближе, чем когда-либо могло бы… быть, — с Антоном. Полубоком, лицом к нему и к телевизору, подперев щеку ладонью. Антон остается в том же положении — полусидячем, и когда Арсений предлагает тоже лечь (а еще все-таки принести плед и еще подушки…), Антон только мычит — мол, все хорошо и так; конечно хорошо. А как может быть не хорошо?.. Когда все вот так. Первую часть Гарри Поттера Арсений знает наизусть; реплики Хагрида Антон помнит лучше, чем Арсений, а еще, когда Арсений рандомно забывает, в какой части у Гарри наклевывался роман с когтевранкой — потому что Арсению важно узнавать, вспоминать что-то сразу, а не откладывать вопрос в ящик, который запылится, а потом еще и не откроется… и Антон вроде бы не против — он мгновение молчит, пока на экране «охреневшая» Шляпа «очень остроумно и о-о-очень необычно» (боже, Арсений хочет посмотреть с Антоном каждую часть) распределяет учеников, а затем произносит: — Это он в пятой части лизаться начал. Арсения ничего не смущает — он громко смеется, приподняв голову, чтобы поймать антоновский взгляд, и говорит: — Он же не лизун. — Да, в «Роспечати» такие больше не купишь. Блин, раньше прикольные такие были. Я себе нахрена-то покупал их постоянно. Потом повозюкаешь их на столе, а они уже все в шерсти. Кажется, Арсений улыбается уже несколько часов. Несколько дней. Он притрагивается пальцем к уголку рта, трет кожу, все еще смотря на Антона и не понимая: неужели его настолько… неужели он правда?.. Антон — весь, вот он, рядом, от него веет теплом, смехом, чем-то домашне-привычным — настолько внезапно, насколько… ожидаемо — и как это вообще возможно? — впечатался в его жизнь, он… он вызывает в Арсении слишком много. Это «слишком» не раскладывается на слагаемые, не разбирается на кубики, не раскалывается — ни ледышками, ни камешками. Оно просто… есть. Оно появляется, когда смотришь на него, оно остается, когда продолжаешь смотреть, разглядывать, оно трезвонит, подергивает тесемки нервно-чувственных окончаний, когда Антон смотрит в ответ. И Арсению — говоришь на Антона, переводишь на себя — почему-то хочется спросить: — Чего ты так смотришь? — Как? Арсений вдыхает. От телевизора отскакивают звуки аплодисментов и громких голосов. Антон ни разу не отрывает взгляд. Смотреть на него снизу вверх, чуть вздернув голову, упирающуюся и в руку, и в спинку дивана одновременно, — странно; и почему-то даже… клево. — Долго?.. — Потому что. Ты смотришь. Легкие перемалывает — Арсений забывает, как делать вдохи, как делать выдохи. Он мгновенно опускает голову, вжимает подбородок в грудь и нащупывает позади себя подушку, чтобы — уткнуться в нее носом, чтобы не знать, что Антон продолжает пялиться, чтобы не пялиться самому; и, возможно, не ощущать то самое «слишком». Но оно никуда не уходит — только шепчет Арсению в ухо, щекочет кожу словами: потому что… ты смотришь. Потому что я смотрю. Арсений не воспринимает происходящее на экране, он прячется, его здесь нет, он готов слиться с обоями в комнате Марины — розовыми, как смущенный румянец, — лишь бы только… не задавать такие вопросы — не слышать такие ответы. И не знать, что Антон все еще смотрит на него. Видно в отражении прозрачных стекол телевизорной стенки. А ведь Арсений… уже не смотрит. Он бы хотел снять линзы. Закрыть глаза. Спрятать странную, неконтролируемую улыбку. Не получается — и Арсений, бросив на Антона быстрый взгляд, убеждается. Да. Он смотрит. Ему — ему не нужен взгляд Арсения, чтобы продолжать смотреть.