Дать задний ход

Антон не готов. Вместо лопаток — магниты: хочется прижаться спиной к дверям, к стенам, идти на цыпочках, чтобы не слышать ни скрип половиц в коридоре, не привлекать к себе ебаное внимание. Подпрыгнуть, потому что здесь пол — это реально, нахрен, лава. Не знать, что у Антона даже не было времени, чтобы потупить около арсеньевской квартиры, не увидеть его сразу же — еще даже не поднявшись по ступеням на пролет третьего этажа, блять. Антона здесь нет, он не в этом доме, не-а, нихуя. И нет — он не стоит сейчас посреди узкого туалета, с одной рукой на ремне, другой — поверх холодного унитазного бачка. Нажимать кнопку — признать, что он реально поссал у Арсения в квартире. Это пиздец какой-то. Спасибо, что он хотя бы посрал дома, иначе бы вообще от стыда умер насмерть. Отличиться Антон уже успел: и ляпнул херню о Седрике Диггори, за которую до сих пор ебано — вот насколько узко нужно мыслить, серьезно, — и косолапо бросался заигрывающе-флиртующими фразочками, за которые уже не стыдно, просто… странно, потому что Арсений же понимает, да, что это за фразочки, для чего они, но нихуя с ними не делает — только подхватывает будто. И даже допрос с пристрастием устроил. Какая тебе, нахуй, разница, с кем Арсений живет. Это вообще не твое дело. В этой квартире нет ничего «твоего». Ты здесь никто. Помалкивай в вонючую тряпочку. А разум еще протестует, ублюдок. Антон бы с ним вышел раз на раз. Забайтил собственный мозг. Повод для гордости. Арсений, кажется, из зала не выходил: по крайней мере, пока Антон едва слышно прикрывал дверь, поворачивал металлический замочек, шутил себе, мол, не лезь сюда, оно тебя сожрет, — в этот момент до слуха доносился только грохот сердца, похожий, блять, на шаги мамонтов-спидранеров. Ничего больше. Просто тишина. Когда Антон спросил, может ли он сходить в туалет, Арсений сразу же поставил фильм на паузу — на моменте, где вонючему троллю вставили в нос палочку, — и спросил, нужно ли Антона проводить. Момента кринжовее в жизни, наверное, не было. А сейчас он просто не может выйти отсюда. Уже успевает все смыть и почувствовать буквально вмазавший по носу запах химически обработанного лимона — таблетки, присобаченной под крышку унитаза. Здесь даже Макар был. Почему-то смутившись этой мысли, Антон, схватившись за круглую дверную ручку, посылает все нахуй и прокручивает сжатой ладонью против часовой стрелки. Все. Он выбрался. Закрыл дверь. Антон Шастун и Туалет Арсения Попова. Драма в трех частях. Свет в ванной включается не сразу: Антон уже думает, что он к хуям уничтожил электричество в этой квартире, но тот загорается под потолком спустя секунду — и Антон, скользнув через дверной проем и задев стиральную машинку, стоящую параллельно ванне, сразу видит отражение в зеркале. Он уже был здесь сегодня, он уже успел подумать, что выглядит хуже, чем после сдвоенного урока физкультуры, где они сдавали нормативы — сразу на год вперед, нахуй, — и вот снова: теперь у него, блять, торчат волосы, а на затылке выполз петух. Пригладить его не получается. Антон выругивается, моет руки, повозюкав тонкий кусочек мыла под водой, а потом пытается прижать торчащий чубчик. Ну что за хуйня, блять. Он думает, что так и застрянет здесь, как вдруг слышит шаги — медленные, осторожные, словно Арсений решил, что теперь это не его квартира, что он тут лишний. Под ногами — ловушки, капканы, липучки, как для ловли мух. Но Арсений — не муха. Хотя иногда жужжит. Антону нравится. Он решает обыграть: — Арсений? Тот мгновенно возникает в дверях. Антон оборачивается на него с дурацкой улыбкой. Слышит: — Все хорошо? Твой любимый вопрос. Антон кивает. — Пришлось вступить в физическое столкновение с нерадивым бандитом. Петух все еще торчит. — Боже, — смеется Арсений и складывает руки на груди. — Ты об унитазе? — Хотелось бы. Зачем Антон позвал Арсения — он не знает. Арсений, видимо, не знает тоже. Мнется теперь на пороге, пытается — опять, как когда Антон только-только пришел, — пытается смотреть куда угодно, но не в сторону раковины. Антону хочется как-то пошутить — про паутиновое зеркало, массажное масло на полке или невидимых тараканов, ворующих из холодильника еду, — но он смыкает губы, еще раз надавливает ладонью на голову, пытаясь деморализовать волосяного петуха, и — все, все, нихуя дальше. Они просто молчат. Антон может сказать: пошли? Может улыбнуться: чего тут встал, погнали. Может: развернуться, подойти ближе, снова положить руки Арсению на плечи, на шею, на голову, на щеки, виски — кожа там мягкая, такая теплая, что Антон чуть не сдох от скрутившей ему живот нежности. Он вообще себя сегодня не понимает — ха-ха, конечно, — а еще нихуя не контролирует. Дикий зверь, вырвавшийся на волю. Зверь, которому бросили косточку, которую он теперь обгладывает. Причмокивает еще. Слюней полный рот. Блять. Это охуеть как неловко: просто стоять и ждать чего-то. Их же даже никто поторопить, подтолкнуть не может — людей нет, звонок не разорвет барабанные перепонки, Арсения никто, никто, никто не утащит. Антон, только Антон здесь. В квартире, в его квартире. Арсений негромко сглатывает, потирает большим пальцем, расцепив руки, уголок губы. Такой ты красивый. Антон чуть склоняет голову к плечу. Скользит глазами по чужому лицу — уже как-то автоматически. Выискивает что-то, сканирует. Но Арсений кажется… Арсением. Он, поймав антоновский взгляд, только тянет в улыбке губы — легкой такой, воздушной. От такой обычно улыбаешься сам, но Антон не может. Почему-то. Просто продолжает смотреть. Он бы, наверное, никуда не шел. Так и остался здесь. Разве что… Сделал бы шаг. Или два. Или три. Сколько позволит арсеньевская ванная. Лишь бы только тот не сдвинулся с места. Антон облизывает губы, когда Арсений говорит: — Мы… я только недавно здесь лампочку поменял. — Взмах кистью. Без браслета сегодня. — До этого… много лет в ванной практически темно всегда было. Я не люблю… когда темно. Вот. Честно — Антон бы хотел вжать его в эту стиралку. Были бы там вещи — скинул. Работала бы она — похуй. Просто… надо ему. Руки, глаза, пальцы, губы чешутся, ебать. Арсению был бы не нужен свет. Зачем он, если его целуют? Плечи передергивает. Антон сглатывает поток жидких слюней. — А ты давно в этой квартире живешь? Она… э-э, — Антон закрывает рот, забыв слова и нормальную речь, — твоя? Или как? — Съемная, — кивает Арсений, улыбнувшись. — Я живу тут… ой, блин, очень давно. Целую вечность! Антон прикусывает щеку. Перед глазами — не Арсений, который почесывает локоть, согнув руку и прижав ее к груди, а Арсений, который широко открывает рот, когда Антон засовывает в него язык. Какой же пиздец. У него же… наверняка широко открывается рот. Или он узкий? С языком… Арсений любит поцелуи с языком? Он вообще — любит поцелуи? Антону необходимо это знать. В реальности он говорит: — Так сколько. Пальцы Арсения упираются в край стиральной машины. Вообще не может на одном месте стоять. — Ам-м, наверное… больше шести лет уже. Я… летом сюда переехал. Я жил до этого в общежитии, а потом начал снимать квартиру вот тут, вот. Мне… помогали тогда, но потом я сам начал платить уже. Антон улыбается уголком губ. Кивает. Картинка с раскрасневшимся, возбужденным Арсением — блять, он, вероятно, охуеть красивый, когда хочет, — разлетается по ванной. Прячется за душевой занавеской, прыгает в приоткрытую стиралку, просачивается через арсеньевские ноги — облепляет стены квартиры. Да, Антон представил, как засасывает Арсения прямо, сука, здесь. Он не помнит, но, возможно, мозг выкидывал такое и в мае. Он в принципе… не особо соображает, когда Арсений рядом. Хочется себя настроить на нормальный разговор, но вместо слов вылетают какие-то опизденыши — короткие и бессмысленные. Угу, ага, да. Заебись диалог. — Ты жил один? — Немножко, да. Сука, ты что-то утаиваешь, нахуй. Антону кажется, что он уже что-то знает, но он как будто не знает ничего вообще. Щурится. Окей. Он предлагает: — Пошли еще чай нальем? Арсений быстро-быстро кивает и выруливает в сторону кухни, повернувшись к Антону спиной. Он весь так вдруг загорается, точно Арсению не чай предложили, а… бля, Антон притормаживает, понимая, что тоже не знает, что бы Арсения порадовало. Конфеты, пряники, сладкое, еда? Разве это вообще подарок?.. Сожрал — и будто и не было ничего. Бля, а у него ведь день рождения в марте. Сука, пиздец. Антон всегда чувствует себя ебланоидом перед лицом чужих днюх. Никогда не знает, что дарить, и, возможно, речь даже не об уровне… близости, знания человека. Речь больше о том, что все, что человеку реально могло бы понадобиться, стоит сто тыщ денег, а у Антона в кармане — сдача с пятисот рублей: три сотки купюрами и желто-золотые монеты. Дарить что-то, лишь бы подарить — сразу хуйня, улетает в стратосферу с поджопником в придачу. Антон так не делает. Это тождественно фразе «не хочу ничего дарить». А Арсению… ему бы хотелось сделать нормальный подарок. Денег бы еще найти. Антон надеется, что Арсению не нравятся сюрпризы. Блять, пусть они в этом тоже сойдутся, даже если это желание пропитано мерзким, гнилым эгоизмом — Антон просто ненавидит пустые интриги и сюрпризы. Только тревожиться начинает. Причинно-следственной связи между этим фактом и надеждой, что Арсений в этом плане тоже такой, — нет. Это просто «хочу», капризное и недалекое. На кухню Антон приходит позже — вспоминает, что они не забрали кружки из зала. На экране телевизора — все еще морда охуевшего тролля, на диване валяются подушки. Из-за приоткрытой форточки в комнату заскальзывает сквозняк. Антон надеется, что Арсений распахнул окно не потому, что в квартире теперь воняет его мочой. Или сам Антон… в принципе воняет. Он принюхивается к подмышкам, к воротнику футболки, остановившись посреди зала. Ничем не пахнет — только выветривающимся одеколоном. Блять, лишь бы тут камер не было. Арсений врезается в него носом на пороге кухни. Губы косятся в подобии ухмылки. — Кружки. Они допили чай не одновременно: первым, у кого опустела кружка, оказался Арсений — он выхлебал его практически залпом. Смешной. — Точно, — выдыхает Арсений, выхватывая их и делая несколько шагов спиной вперед, к столу, к стулу у стены. — Я как раз за ними шел, спасибо! Там я окна открыл… проветрить просто. На кухне форточка открыта тоже — Антону почему-то хочется улыбаться. Нихуя он, конечно, поехавший — как его развозит просто с того факта, что Арсению, блять, нравится промораживать себя изнутри. Антону-то похуй: он каждую зиму без куртки, с голыми ногами в галошах по сто раз выбегает в сарай, чтобы спуститься в погреб, где температура минус триста пятьдесят и ледяное цунами. Закаленный, хули. Квартиру продувает насквозь: Антон, стоя в проходе, чувствует, как холодит ему шею и руки. Вот как Арсений развлекается в холодное время года, понятно. Еще и спит голый, блять. О таком думать нельзя. Никаких голых Арсениев, ебать, пока тот вот здесь. Рукам снова хочется. Подцепить край его футболки, проползти пальцами под нее, к коже, по пояснице, по изгибу, по бокам — потом сжать. Разжать. Возможно, услышать что-то — и, возможно, Антон пересмотрел порнухи, раз ему впервые вот так осознанно хочется узнать, как звучит Арсений, когда ему хорошо. Антон надавливает пальцем на виски и подходит ближе, еще раз глянув в сторону окна: на подоконник с коричневым горшком и торчащим из него фикусом и чистые стекла — с растекшимися внизу вмятинами разводов. Арсений моет кружки в ядерно-желтых перчатках. Антон не знает, куда себя деть, чувствует себя куском говна, прилипшим к хвосту Персика, поэтому останавливается ровно посередине. Взгляд утыкается Арсению в затылок. Прямая спина, ровная линия плеч, рвущие футболку лопатки. И пахнет… пахнет им. Повсюду. Легким душно. В них — концентрат арсеньевского запаха. Блять, если бы Антону было можно, если бы ему позволили хотя бы на секунду прижаться к Арсению со спины и… повести носом — где угодно: вдоль шеи, ключиц, затылка, по макушке, — он бы все отдал, он бы взял все, а потом, сука, наверняка бы не смог отлипнуть. Не подберешь ключ от наручников, потому что ни ключа, ни наручников — просто нет. Есть только гребаное желание оказаться ближе, чем есть. Было. Или будет. Чайник закипает быстрее — слышно, как булькает, словно шурша, насвистывая, вода. — Мне нравится твоя квартира, — произносит Антон Арсению в спину. До него — три небольших шага. Он думает, что Арсений повернется к нему, улыбнется, но тот вскидывает руку, хватает с крючка возле раковины белое вафельное полотенце и всовывает его сначала в одну кружку, потом — в другую. Медленно, как-то слишком медленно вытирает. — Она кажется тебе уютной? Антон ждал не такого ответа — поэтому он выдерживает тихую паузу. В животе копошится нетерпение, торопящее Антона, подталкивающее его, а еще — волнение. Присасывается к нижним ребрам, постукивает по ним. Ебаный маятник. — Обжитой, — находит Антон слово и, облизав губы, подплывает к Арсению сбоку. Тот снова делает все то же, что и где-то час назад: заваривает им чай, стукнув дном небольшой чайной банки по столешнице, зависает маленькой ложкой над сахарницей, покусывая губы, а затем оставляет ее там же — окунутой в рассыпчатую сахарную кому. Челка Арсения накрывает ему лоб. Утром, наверное, она слегка лохматая, помятая. По утрам Антон первым бы хотел видеть не себя в зеркале, а Арсения — такого домашнего, медленного, в этой его белой футболке, которую он сначала напялил неправильно, или вообще без нее. Су-у-ука. Отстой. Антон просто проиграл жизнь. Ему отвечают не сразу: сначала Арсений заливает кружки кипятком и, схватив чистую ложку из первого ящика, размешивает чай — так, что некоторые чаинки подпрыгивают. — Мне… раньше она была вообще другой, — негромко начинает Арсений, на секунду посмотрев на Антона и сразу отведя взгляд, — холодной и страшной. Не страшной даже, а именно… жуткой. Лампочки в ней дурацкие были, обои везде-везде ободранные, полы скрипучие, — он приподнимает и сразу опускает ногу на линолеум, и раздается скрежет половиц, — и еще… мебель вся была неудобная. Дурацкая такая. Как будто сядешь — и она разломится. Антон слушает. Он, кажется, добился, чего хотел. Пальцы Арсения обхватывают кружку по бокам. Греется. Антон, поджав губы, отталкивается от столешницы и закрывает окно, вдавив пластиковую прямоугольную форточку в раму. Становится тише: будто заткнули пробкой весь мир. Стоять у подоконника нет смысла, поэтому Антон возвращается к Арсению в этот же момент — уже с другой стороны. Арсений приподнимает подбородок и улыбается. — Спасибо, а то я… иногда вообще не соображаю, что замерз. — Угу. Расскажешь еще что-то? Он не добавляет «о квартире». Словно… так Арсений может сказать больше — и уйти дальше. Мозг перестает воспринимать любую информацию извне: слышит только тихий, будто осипший голос, и, наверное, дело в самой теме — может, Арсений о чем-то жалеет? Почему он улыбается, только когда речь о чем-то другом? Антону это не нравится. Он поджимает пальцы ног, шевелит ими, чувствуя гладкую поверхность пола. Он бы простоял здесь до завтра. Просто вот так: смотря на Арсения, слушая то, о чем тот говорит. И нихуя больше не нужно, нихуя больше нет — так было в начале ноября, когда они гуляли, так есть и сейчас. Стоит им оказаться вдвоем, Антону становится насрать вообще на все. И опять: завтра не существует. Вечера, когда он поебашит домой, не существует, а все, что есть между ними, на этой кухне, сейчас, — ошметок растворяющегося настоящего. Бесит, что Антон это ощущает на ровном месте, бесит, что он нихуя — как всегда — не может сделать. Он берет вторую кружку и делает глоток. Чай обжигает язык, кажется — попадает прямиком в легкие. Вместо кислорода — кипяток и запах Арсения, его личный и одеколона, кажется. Заебись. И — тихо. Ни одной кричащей, как было в ванной или пару минут назад, мысли, когда Арсений продолжает, когда он размыкает суховатые губы: — Да, да… я тогда, когда переехал сюда, решил, что, если мне здесь понравится и если хозяйка не будет плохой, грубой… я попробую здесь все начать менять. Она мне… разрешила это с самого начала, вообще проблем не было — и сейчас даже никак не влезает, мы ей только раз в месяц переводим квартплату. — Арсений тоже делает глоток, шумный, быстрый. Смачивает губы кипятком. — В ноябре надо переводить на два месяца вперед, потому что она улетает каждый декабрь в другую страну какую-то… она не рассказывала, просто улетает… и нам удобнее разом все отдать, вот. В общем!.. Где-то в июле, по-моему, я уже… понял, что останусь, начал… думать, что и как. Это пипец какой-то, в голове столько всего, за что хвататься, как делать… до этого все так привычно… уже привычно, только-только выстроилось спокойствие, пусть и в общежитии… а тут вдруг все поменялось. Это… очень тяжело, но-о мне это нравилось. Улыбка, рассекающая лицо, как мягкие тонкие крылья — воздух. Грустный светлый взгляд, вскинутый к Антону подбородок. Губы — бледно-розовые снаружи, влажные, блестящие, гладкие — на внутренней стороне. Представить, что Антон целует их, в них, в уголки, в нижнюю или верхнюю, мало. Он крепче стискивает кружку. Прикрывает глаза, кивает, кивает, слушая, пытаясь не сдохнуть от огромного чувства, которое, блять, наверняка ощущается не как прикосновение к вулканической лаве одним только пальцем, а прыжок — возможно, сука, прямо в жерло. Потом из тебя получится подушечная лава или стекло, и оно рассыпется, расколется — нихуя от тебя после этого не останется. Вот что он, блять, чувствует, когда смотрит на Арсения, когда даже не трогает его. И Арсений стоит здесь и не знает. Говорит-говорит-говорит: — Я же так долго… мечтал о таком, когда я буду все сам, один, блин, и никто меня никак не… стесняет?.. Да, наверное, так. Я просто… я тогда считал себя самым умным, самым знающим, а сейчас мне только смеяться с себя хочется. Но я тогда… хотя бы пытался. Тот Арсений… он многое сделал для меня сейчас. Не хочется его ругать. Антон прикусывает губу. Он хочет запомнить каждое слово. Думает: охуеть, Арсений же реально… взрослый. Он уже университет закончил, от родителей давно отдельно живет, платит, блять, деньги за аренду квартиры — и никто, никто, сука, не будет звонить ему, наверное, вечером, если он задержался. Арсений может пойти набухаться, может не ночевать дома, может смотаться куда, нахуй, угодно. Он взрослый. Он… Антона вмазывает в эту мысль так, что она натирает ему нервные узлы. А Антону еще дохуя лет до такого. Он, наверное, и при сильном желании не сможет в восемнадцать лет содержать себя целиком сам. Кажется, что у него даже череп болит: настолько он терпеть не может думать о таком. Глаза ввинчиваются в глаза Арсения — подернутые чем-то сияющим, как от фильтров в Снэпчате, похожие на мамины дельфиниумы, невъебенно красивые, и это хочется произнести вслух, — но Антона отвлекает мысль: Арсению же тоже было шестнадцать. Четырнадцать, десять, шесть. Когнитивный диссонанс в действии. Лучше он подумает об этом потом. Разомкнув челюсти, вжатые друг в друга, Антон быстро облизывает губы и говорит: — А зачем того Арсения ругать? — Не знаю, — с улыбкой пожимает плечами Арсений. — Наверное, мое «не знаю»… здесь многое объясняет. Антон едва кивает в ответ. Ругать себя из прошлого — это он умеет и успешно практикует каждый день. Кажется, если Антон не даст пизды сам себе, ему никто не даст — возможно, буквально. Нет, ну а нахуя человеку ебантяй какой-то. Справедливо же. Под ухом — шелест: — М-м… О чем я говорил? Я… Антон разглядывает белую кружевную скатерть на столе. Отсюда она похожа на лен. Хуй такую порежешь, конечно. — О переезде и ремонте. — Точно! Там… Это недолго я один был… здесь, имею в виду. Потом у меня появился сосед и мы… я и он вместе все это начали, вот. Антон успевает представить, как, наверное, Арсению и Марине иногда бывает тесно на этой кухне — хотя она объективно больше, чем та же кухня в квартире Журавля, где прогал между столом и тумбами напоминает выкопанный в земле проход для муравьиного семейства, — потом задумывается, что нихуя им тут не тесно, заебенная кухня, они могут даже Антону здесь постелить, как вдруг вслушивается в ускользающую от слуха фразу. Арсений продолжает дальше — что-то о спальне, о «кикнувшейся» двери, о каких-то жуликах… Антон резко переводит на него взгляд. Сосед. Чего, блять. До Марины здесь кто-то еще был? Разумная, еще не до конца одичавшая часть мозга отвечает ему сама: да, сосед, просто сосед, блять, что в этом такого, все живут с соседями, кто-то — через лестничную клетку, кто-то — через забор, а кто-то — вот так, через стенку. Антон себя щас ебнет. — Подожди, — останавливает Арсения Антон, жопой чуя, что потом себя захуесосит. — Сосед? Ну нихуя ж себе. До Марины, да? Кто? Антону кажется, что он уже об этом слышал. Буквально недавно. Но ебашит как в первый раз только в путь. — Да, — спокойно отвечает Арсений. Антон прикусывает нижнюю губу изнутри, чуть втягивая ее в рот. — А что?.. Да, Антон реально добился своего. Узнал что-то, о чем теперь странно спрашивать, даже расспрашивать — да и на какой член ему это спрашивать. Это все равно ничего не даст. И Арсений еще подумает, что он ебанулся. — Ничего. — Все в порядке? Почему ты спрашиваешь вообще. Антон пытается расслабить рот, лоб, лицо, прижимает край кружки к губам, верхней чувствуя, что чай в принципе остыл — теперь не сожжет Антону пищевод. Живот под футболкой подрагивает, и Антон напрягается, переставляет ноги. Он не голодный, уже съел слойку, но его тошнит так, словно внутри нет ничего. Из него польется желчная водянистая слизь. — Да, — бросает Антон, сделав два глотка и вздохнув. Хочется себе сказать: ты че, совсем шизанутый, ревновать к какому-то левому челу-соседу, который здесь уже давно не живет? А у Арсения хочется спросить: у вас что-то было? Наверное, Антон тупой, раз думает, что, если Арсению реально нравятся мужики (просто пиздец), тот теперь готов потрахаться с каждым и влюбляется он тоже в каждого. Влюбляется. Антону бы на воздух. Превратиться в ледышку, поморозить себе жопу год-другой, может, отпустит — или он хотя бы поумнеет немного. Перестанет сбивать Арсения с панталыку. Тот только говорить начал, а Антон все испортил тупым вбросом-тупиком. — Пойдем в зал?.. Как неуверенно это звучит. Антон кивает, идет за Арсением по пятам — готов на пятки ему наступать, лишь бы тот обернулся, посмотрел на него, хотя бы что-то. Но Арсений — все такая же прямая спина, полусогнутые руки, сжимающие кружку, мягкие темные волосы на макушке — глядит на Антона, только когда они заходят в комнату, когда Антон ставит на небольшой стол чай, когда он плюхается в тот же угол — ближе к окну. А Арсений все смотрит — пялится даже. Антон лупится в ответ. Его тянет улыбаться — внезапно, не особо контролируемо, но губы разъезжаются в веселой улыбке, как уже было сегодня несколько раз. — Ты каждый раз так зависаешь прикольно. — Это не прикольно, — отмирает Арсений, словно кто-то пощелкал у него перед лицом пальцами, и смеется, — прости, что я так… Антон приподнимает бровь, вздергивает уголок рта выше. Арсений договаривает: — Так смотрю. — За просмотр платят. Мама так говорит про незнакомых. Типа с хрена ли пялишься. — Мне тебе заплатить? — смеется Арсений. Он садится рядом, кое-как удерживая кружку в руках, и Антон уже даже дергается, чтобы помочь — но уползает обратно в угол, прижав к груди квадратную подушку. У Арсения в квартире так вкусно пахнет, здесь чисто, все так… опрятно, уютно, что хочется зависать здесь постоянно — всегда, блять. — Ты и так мне желание должен. По разуму проезжается, как на скоростных роликах, мысль, что Антон Арсению наверняка должен уже миллионы, миллиарды рублей, долларов, евро. Не сразу получается сообразить: Арсений смотрит на Антона. Он делает это часто, чаще, чем раньше, и это не просто… ну, посмотрел и отвернулся, а именно залип — он, блять, реально залипает, зависает на Антоне, нахуй? Или это совпадение? Антону нельзя ни на что надеяться, но иногда ему кажется, что это не он сходит с ума, а окружающий мир, но не учебник за четвертый класс, а реальность, в которой Антон… что-то делает с Арсением — точно влияет на него. Блять, Антон даже не о взглядах. Просто о чем-то, что не видно, но оно между ними есть. Все эти предположения такие хрупкие, что на них наступать не нужно, чтобы они разбились, — просто выдохнуть, и оно пойдет трещинами, как любая антоновская надежда. Серьезно, он бы и дальше сидел на своей помойке и орал, что это его мусор, а не доходил до того, что кто-то этот мусор ему специально подкидывает — или пытается залезть сюда, к нему. Арсений… он не создан для такого. Мысль такая странная, и какая-то некрасивая, и нелепая, и ни пришей ни пристегни, что Антон на секунду жмурится. Вообще ничего не понимает. Он стискивает пальцами уголки подушки, вжимается в нее подбородком. …бля. Просто слов нет. Антон ловит взглядом чужую улыбку, и в сердце закручивается разноцветная юла. — Я, блин, кстати, жду, когда ты его озвучишь уже! Кружка Арсения опускается между ними. Арсений ставит ее около спинки дивана. — Совсем уже невтерпеж? — Ну откуда я знаю, — дергает рукой Арсений, — может, ты там что-то… жуткое готовишь. — Да, попрошу тебя выпить чай с тремя ложками сахара. — О боже. Антон несколько раз кивает, мол, да, вот это крах мирового масштаба. Хочется посмотреть ниже арсеньевского лица — куда-то ему в шею, или в живот, или в ноги. На колени, спрятанные под мягкой тканью светлых штанов, на его голые ступни. Антон не ожидал, что, когда увидит их вот так — без носков, тапок, без ни-че-го, — его настолько унесет, блять. Унесет дрочить — обратно домой, к себе в комнату. В здоровом теле — здоровое желание трахаться. Ты прекратишь. Дикий. Следующие пару минут фильм они смотрят под хруст пакета из пекарни и арсеньевское жевание — он не чавкает, еле челюстью двигает аж, будто боится Антону помешать, но тот ничего не говорит — он же не пуп земли, с хуя ли Арсению о нем настолько печься. Очков на его лице нет — значит, сидит в линзах. Никак не щурится. Антон допивает чай, на автомате проверяет телефон, не пропал ли тот — он заперт в кармане, — зевает и трется затылком об спинку дивана. Дверь на балкон закрыта, но Антон все равно видит какие-то темно-коричневые коробки и осколок темно-серого неба, перечеркнутного линией оконной рамы. Как же ему заебись. Когда никто не дергает, когда сам себя, блять, пока не дергаешь. Просто сидишь, пялишь в экран, а под боком — Арсений, от которого бы уже давно унесло крышу, если бы не умение Антона хотя бы иногда отводить, сука, взгляд. Тут, конечно, только смотреть и смотреть. В зале пахнет немного иначе, чем во всей квартире, — везде пахнет Арсением, как кажется больному мозгу, а вот тут… Антон чуть ведет носом, типа шмыгает, чешет переносицу: похоже на что-то травянистое, фруктовое. Пахнущих цветов в комнате нет, ароматических свеч или палок — тоже, поэтому Антон не в курсах, откуда этот запашок. Аура здесь такая, ебать. Арсеньевская. Будто он тут один живет. Антон кидает на него взгляд. Тот пялится в экран с приоткрытым ртом. Под губой лежит махонькая тень. Только посмотри на него — какой внимательный, не оторвешь его. Даже не замечает, наверное, что Антон опять просверливает у него в щеке кривую, размазанную дыру, потому что взгляд скачет — снизу вверх, по овалу профиля, скатываясь по линии куцего носа. По подбородку, с которого бы, наверное, капали слюни, если долго Арсения целовать. Антон такое в порно видел — специально находил такое, где челы… не сразу лезут друг к другу в трусы, а только… Мысль схватывается другой: Антон хочет Арсения сожрать. Смотреть на него. Трогать его. Поцеловать, обнять, прижать к себе, прижаться самому. Хочет, сука, пиздец. Между ними вообще нет как такового расстояния, они, блять, на одном диване, в одной комнате. Не в школе — в квартире Арсения. Антон бы мог поцеловать его сейчас. Реально поцеловать. Тут бы их никто не увидел. И это… же так легко, да. Просто откидываешь подушку, подползаешь, хватаешь Арсения за лицо, вцепившись пальцами в щеки, поворачиваешь к себе и — вот, все, дело в шляпе, как у Макгонагалл. Другой вопрос — как Арсений отреагирует. Антона, блять, почти трясет. Он ведет языком по губам, на мгновение уводит взгляд в телевизор — Поттер шкерится в библиотеке под мантией, — а после снова смотрит на Арсения. Нет, он точно замечает. Просто делает вид. Щеки у него будто размякли — порозовели, посветлели. Губа прикушена, взгляд застывший. Все ты видишь. Ты, наверное, всегда все видишь. Все хорошо у тебя, да? Ничего не происходит, да? Антон задерживает дыхание, отворачивается, жмурится. Диван под пятками превращается в кварц — аметист, кремень, хрусталь, подушка в руках — в ту самую застывшую лаву. Об нее отбиваешь, карябаешь пальцы. Внутри — качающий кровь кусок мышцы с трубками, который продолжает ударяться об решетку ребер. Зачем-то даже ускоряется. Его, наверное, тоже можно было бы заморозить. Антон опускает правую руку и натыкается на кусок какой-то мягкой ткани возле боковушки дивана — он мацал ее до момента, пока не поперся в туалет, а сейчас забыл. — Знаешь, — говорит Арсений спустя пару минут после того, как Антон шутит, что он бы в зеркале Еиналеж увидел себя с кучей мандаринов и был бы мандариновым магнатом — первым в мире, — я давно… я что-то сейчас немножко вылетел и подумал о том, что мне нравятся самодельные украшения. И… у тебя же была фенечка, да? Антон поднимает брови. Нихуя Арсений далеко от фильма улетел. На деле он только один раз кивает, невольно посмотрев на пустое правое запястье. На левом, лежащем на подушке на коленях, — тонкий ободок серебряного браслета. Антон носит его пару раз в неделю. Арсений же — Антон знает, он видел — обычно свой не снимает. Сейчас у него просто голое худое запястье — с торчащей косточкой, родинками, напоминающими потемневшие веснушки, и просвечивающимися полосками вен. Антону нехорошо. — Так вот. Мне она очень-очень нравится. Улыбка врезается в глаза вспышкой. Антон чуть улыбается в ответ. Ему почти больно. — Тебе… нравится фенечка? — Да, очень, — выдыхает Арсений. Антон уже не понимает, что происходит на экране: смотрит только Арсению в лицо, в глаза — думая, что после такого он точно не жилец. Охуеть. Ему нравится фенечка. Он смотрел Антону на руки. И… похуй, что речь о фенечке, — он ее заметил, он, видимо, давно хотел об этом сказать, он думал о том, как эта фенечка смотрится у Антона, блять, у Антона на запястье. Пиздец подобрался оттуда, откуда его совсем не ждали и где не заблокировали двери. Не подперли их антоновским креслом-пандой или не взмахнули куском дерева, чтобы хотя бы создать видимость ебучего волшебства. — Но я заметил, что ты ее не носишь в последнее время… Последнее время — это буквально пару недель. Антон почему-то каждое утро примораживается взглядом к камню, на котором лежат все украшения, на полке и берет только один серебряный браслет — либо вообще уходит, оставляя руки голожопыми. Он не знает. У него нет мыслей. Он просто в ахуе. Левая ладонь опускается на диван — на пустое место между ними. Арсений выпрямляет колени, шевелит пальцами на ногах. Сука, он устроил откровенное порно, стриптиз для футфетишистов, и Антон уже не уверен, что ему, ну, просто «нехорошо». Ногти подстриженные, естественно. Ухоженные. На ногах и на руках. — Все зависит от настроения. Оно меняется в зависимости от положения Луны. Со стороны звучит мягкий веселый смех. — И какое же у тебя настроение сегодня? Там, где Антон с Арсением, — там хорошо. Только они. Антон видит, слышит, может коснуться его. Без лишних глаз, ушей, внимания. Только, блять, они. Он на секунду прикрывает глаза, скребет пальцами по ворсинкам дивана. Он только сейчас начинает ощущаться реально как камень — до этого жопе было мягко, а теперь хочется просто разлечься тут, как у себя дома. Но Арсений сидит — если бы он лег, Антон бы тоже лег. С языка спрыгивает короткое: — Хорошее. — Из-за?.. — Скорее благодаря. — Резонно, — кивает Арсений и вдруг тянется к пульту, ставя фильм на паузу и оставляя Потного Поттера наедине с трупом единорога. — Благодаря?.. Бля, вот ему все надо. Любопытная Варвара. Антон перекатывает «тебе» на языке. На секунду сжимает слова между зубов, словно проверяя их на прочность, а потом вздыхает. Благодаря тебе. Из-за тебя, Арсений. Он хочет сказать именно это — но замирает, повернувшись, уже открыв рот. Арсений глазеет на него так открыто, что становится опять, сука-сука, странно. В последние недели Арсений смотрит на него так, как не смотрел никогда до этого. Либо: Антон уже поехал и видит то, чего нет. Либо: это все галлюцинация, которая разрушится, стоит Антону ущипнуть себя, моргнуть, попробовать найти выключатель или взять все под контроль — как в каком-то осознанном сне. Но это же реальность. И в ней Антон молчит уже минуту. Громкую, костлявую, пропитанную антоновскими вздохами. Даже Арсения, бля, тишина начинает смущать — он прижимает к груди руки и переминает пальцы. Иногда у него щелкают суставы, точно он намеренно вытягивает их, хрустит ими. Кого-то это бесит. Антону норм. Он ловит рассыпающееся перед глазами время: — Ты. — Добавляет: — Ты и так знаешь. Ответ — тихий, внезапно — севшим голосом. — Я… я не знаю. Откуда мне?.. Откуда ему? Арсений тянет гласные, прикрывает губы, скользнув по нижней кончиком языка, еще крепче стискивает тонкие узловатые пальцы. Без браслета его запястье почему-то кажется еще тоньше, и Антону жизненно необходимо узнать, какое оно, — на ощупь. Он тянет вперед руку. Думает: если Арсений как-то пошевелится, я не буду ничего делать. Пауза. Щелкнутая круглая кнопка пульта, сомкнутые губы Арсения. Его светлая радужка. Антон медленно сглатывает. Антон говорит: — Вот здесь, — он тыкает, не касаясь, Арсению в кисть, которую тот держит у груди, пока левая лежит поверх — поверх полусогнутых пальцев правой, — ты тоже носишь браслет. Мне он нравится. Такой он… твой. Прям твой. — Антон облизывает губы. Арсений не отрывает от него взгляд, и Антон об этом знает. — Я обычно не сильно застежку застегиваю, а у тебя он прям… сжимает руку. — У меня вечно все теряется, хотя я пытаюсь, блин, следить за всем, но, — торопливо, быстро-быстро вставляет слово Арсений, — мне только так и можно что-то… носить. Последнее слово съедает приглушенный шум где-то над головой. Или Арсений реально слишком тихо, слишком неуловимо говорит. Антон кайфует с него. Он продолжает, кивнув, все еще с вытянутым указательным пальцем, в попытке не дрожать, блять, как возле открытого окна: — Это выглядит прикольно. Как твоя красная нить. — Я ее давно не носил… — Или зеленая. Но там не нитка была, а резинка. Антон дотрагивается подушечкой указательного пальца до косточки на запястье. Вспоминает вторник: большой под ладонью, четыре остальных — на тыльной стороне. Молчащий Арсений, как будто даже не дышащий Арсений. И сейчас — сейчас он тоже краснеет. Свет от телевизора, свет из окна застилает ему щеки, перекрашивает розово-пунцовый. Тогда Арсений молчал — ни слова не говорил, ни одного, нахуй, слова. Сейчас — не так. — Как ты это все помнишь?.. Я не носил зеленый браслет уже… долго. Антон ведет плечом, чуть сгибает указательный, точно подцепляя запястье ближе, чувствуя, как кончик пальца утыкается в арсеньевскую левую руку. Его ладони все еще прижаты друг к другу, колени — выпрямлены, а подбородок то потирается об пальцы, будто падая, то вскидывается. Затылок вжимается в диван. Арсений вообще, блять, не может сидеть ровно. Губы покалывает в самом уголке. — И все они, — тише произносит Антон, делая паузы между словами, — никогда не мотыляются. Всегда вот так. — Он резко обхватывает запястье пальцем, протиснув тот между двумя скрепленными арсеньевскими руками, и скрепляет подушечку указательного с большим — так, что получается кольцо. Оно, сука, идеальное. Не разрывается. Запястье Арсения попадает ровно в прижатые друг к другу пальцы. А Арсений вдруг вздрагивает. Точно в тот момент, когда Антон хватается за его запястье крючком. Вздрагивает заметно — не всем телом, но дергаются плечи, немного — голова. Будто его током шандарахнуло от наэлектризованного одеяла или шарфа. Антон сглатывает. Его интересует только одно — то, как Арсений перестал вбрасывать какие-то фразочки, которые Антон уже успел забыть, и то, как он сейчас, чуть приоткрыв губы, так, что, наверное, если приблизиться к ним, ощутишь струю теплого дыхания, смотрит на Антона. Выражение полнейшего ахуя, который он не останавливает. Которому он дает, блять, случаться. Антон чуть ерзает и упирается левой рукой в выемку возле спинки дивана. Пальцы в ней тонут, шуршат какой-то мягко-гладкой подкладкой. Говорить больше нечего. Еще раз: он же, сука, этого и хотел. Он держит Арсения. Всего двумя пальцами, но этого уже охуеть как достаточно. Пока. Три других пальца вжимаются во внутреннюю сторону ладони, утыкаются костяшками, фалангами Арсению в руку — замершую. Его сцепленные кисти слегка разъезжаются, словно он уже готов их расслабить, оторвать друг от друга, но что-то его останавливает. Возможно, сам Антон. Будет странно — куда еще страннее, нахуй? — если Антон продолжит его держать, но он не может, не может сдвинуться с места, не может даже пальцами пошевелить, просто пялит Арсению в глаза — пока тот смотрит то на их руки, то Антону в лицо. Уже привычная картина. Пиздец. Но он замолчал. Говорил-говорил. И замолчал. Антону хочется задать вопрос: почему не говоришь, Арсений? В чем дело? Неужели тебя останавливают мои руки? Или я? Ты можешь говорить дальше. Я слушаю тебя. Говори. Язык утыкается в верхнее нёбо, изгибается змейкой, трет его — туда-сюда, туда-сюда. Антон мог бы так двигать языком не у себя во рту — а во рту, из которого сейчас выходит то ли вздох, то ли хрип, то ли подобие кашля. Ни одного слова. В следующую секунду Арсений расцепляет руки. Антон отстраняется тоже. Садится на место. К губам прикипает улыбка. Он ее даже не хочет убирать. Отшучивается: — Вот такая реклама должна быть у «Санлайта». Когда он закроется уже. Арсений фыркает. Или смеется. Или ржет. Антон вжимает руку в непонятную ткань между ним и боковиной дивана. В грудине скребется любопытство, но если это что-то, что Арсения может смутить — не так, как смущает его Антон, ага, — то лучше он… оставит это там. Главное, чтобы это были не трусы. Или Маринины трусы. Антон отрывает руку, упирается локтем в боковушку. Бешено колотится сердце. Антон вспоминает арсеньевское «откуда мне», сказанное так растерянно, будто он реально до этого ничего не осознавал и не понимал. Нет, он не может не видеть — и Антон не может не замечать, что Арсений тоже… что-то. Он не знает. Но это странно. Он так реагирует… непонятно. Будто перед ним не Антон, а кто-то… еще ближе. Охеревает Антон сегодня, видимо, бесконечно. — У меня есть и другие браслеты, — произносит Арсений, — но так получается, что я ношу только тот, который серебряный, вот. А остальные лежат. У меня тоже все от настроения зависит… только тут прямая зависимость не от Луны, а от Солнца, блин. — Которого щас вообще нет. Эхом, растянутым и тихим: — Которого вообще… нет. Антон улыбается. Арсений кажется грустным — не хватает человеку солнца. Антону тоже. Он прикусывает губу и выставляет перед собой правую ладонь. Сгибает пальцы, стискивает их в кулак. Арсений же, будто только сейчас осознав, что только что было, прижимает к себе запястье — и потирает его средним и указательным. Антон еще раз сглатывает слюни. Он хуеет. — Извини. Арсений сразу смотрит на Антона. — За что? — Что я, — Антон на мгновение прикрывает глаза, — лезу. — Ты не лезешь же. — Лезу. В Антона снова прилетает подушка — как было еще часа полтора или два назад. Антон опешивает. — Потому что не надо спорить. — Ты сказал это человеку, который считает, что его вообще ни в чем переспорить нельзя. — Это… громкое заявление. Ты прямо-таки упрямый? Арсений такой смешной. Хочется улыбаться, а еще немного — его обнять. Необязательно даже… в каком-то романтическом смысле. Просто обнять. Он выглядит как человек, которого приятно обнимать. Антон отвечает, сощурившись: — Очень. — Хорошо. Че хорошего-то, нахуй. Я тебя когда-нибудь из-за бараньей упертости случайно еще раз засосу — и что ты будешь делать? Вот что ты, блять, будешь делать? Дашь мне свалить? А я ведь, сука, не уйду уже. В глазах Арсения нет ответа на его мысли, но есть что-то другое. Что-то, что заставляет Антона выдохнуть — и опять, опять улыбнуться, потому что это самый легкий путь. Зачем лишний раз Арсения волновать. Он и так весь какой-то… наэлектризованный. Взбудораженный. На краю дивана лежат белый пакет с розовой надписью и пульт. Антон скользит взглядом ниже: по полу, на котором виднеется уголок светлого ковра, вдоль стенки с телевизором, на которой только сейчас замечает темно-бежевый приоткрытый мешочек, и от него, наверное, и исходит этот цветочный запах, — ползет дальше: по стоящим на полках по бокам телека книгам, каким-то цветастым коробочкам, похожим на диски, папкам. Это все — Арсения? Или Марины? Какова вероятность, что Антон с ней пересечется? Вдруг она сейчас придет? Антон не помнит, говорил ли Арсений что-то об этом. Блять, лишь бы они так и были одни. Он не хочет видеть новых людей, хочет быть только с ним. Арсений в итоге сматывается поссать, видимо, и потом показывает Антону все, что есть на балконе. Обзор, который они вдвоем заслужили. Ничего особенного, как Антону скромно показалось, там нет — честно, он бы лучше прошелся по арсеньевской спальне, посмотрел там что-нибудь… на Арсения, например. Переодевающегося. Нагнувшегося перед шкафом. Перед Антоном. И ваще: мог бы и тут футболку нормально надеть — нахуй уходить, все свои. Балкон холодный. Антона это не удивляет. Он останавливается на пороге, не шагая вслед за Арсением, потому что места тогда не будет вообще, — на сегодня его миссия по домогательствам до школьного психолога — Арсения — выполнена уже. Он чуть не начал откровенно лапать его и в ванной, и на кухне, и здесь. Везде, блять, отличился, гений. Как его не выгнали еще. Арсений тыкает в окно, которое выходит на две широкие дорожные полосы и на муравейный поток ускользающих вдали кирпичных зданий. Они укрыты дождливой дымкой. Арсений еще пару минут выискивает на небе радугу, но Антон ломает его мечты — сбрасывает Арсения на землю, дурак, — словами, что в ноябре, когда уже холодно, радугу можно не ждать. Арсений не расстраивается, даже лыбится — говорит, что знает, но все равно надеется. Район, конечно, пиздец активный — тут куча парков, магазинов, многоквартирных домищ, парковок и дорог. Антон живет в частном секторе, и когда мимо дома проезжает хотя бы одна машина, Антон уже готов выбегать на улицу и гавкать на них вместе с Радиком. Хотя пожить в квартире — без огорода, двора, который круглый год страдает то от листопада, то от снежных заносов и метели, то от грязевых ванн, в которых купается Радик, — хочется. Во дворе асфальт потресканный, и весной-летом через него часто прорываются сорняки — не одуванчики даже, а эти мерзкие уебища, от которых потом руки желтеют или чешутся. Антон любит хардкор — мама надевает перчатки, он же делает дела голыми руками. Он смотрит на Арсения. А какие цветы нравятся тебе? Он даже думает об этом спросить и вдруг чувствует, как краснеют щеки. Нихуя ты, ловелас позорный, сам себя подставил: лапать Арсения — дайте два, спросить о любимых цветах — до свидания, я в коробку. А коробок на балконе дохуя. Просто склад. Здесь — пустой цветочный горшок, запечатанный рулон обоев («Это я хотел ремонт у себя устроить… а потом резко передумал, поэтому хорошо, что только на пробу обои купил! Мне и так все нравится!»), высокая коробка, видно, миллион раз залепленная сверху скотчем («Это искусственная елка — у нее уже поотваливались иголочки сверху и снизу, но я все равно очень ее люблю… новую не хочется… они еще и дорогущие — пипец!»), упаковки с одноразовой посудой, черная махина — музыкальный центр, и у Антона был похожий в детстве. Еще — стопка музыкальных дисков с рамкой пыли, словно протерли только по центру, плюшевый медведь («Не пугайся его глаз… А то я один раз ночью испугался и сюда его вынес. Это Марине подарили… но выбрасывать она не хочет») и мешок с удобрениями («А у вас есть дома удобрения? Ой, навоз — это хорошо»). Никакого навоза у Антона нет — но Арсений посмеялся, а Антону другого и не надо. На балконе нет никакой пепельницы, даже ее подобия, нет как такового мусора, даже подоконники не грязные — либо Арсений драил квартиру перед его приходом (офигеть), либо у них просто… всегда так чисто. Антона это откровенно восхищает. Он даже не скрывает этого — говорит, когда они возвращаются в зал: — У тебя не квартира, а вылизанные как у кота яйца. — Бо-о-оже, — хихикает Арсений, встав перед телевизором к Антону лицом. Антон прикусывает губу, разглядывая его улыбку. — Какое неожиданное сравнение. Охуеть, это так несправедливо — что ему сегодня придется вернуться домой, что Арсений не будет в поле его зрения до самого конца дня. До полуночи. Вот бы было охуенно. Антон не любит ночевать вне дома, но сделал бы исключение ради Арсения. — А по-моему, самое заурядное. Арсений сцепляет руки в замок и чуть наклоняется. Антон продолжает стоять на месте — с запахом пахучих цветов из мешочка возле телевизора и запахом Арсения в носу. — Не говори так. Антон вскидывает бровь. — Ты что, никогда не слышал фразу такую? — Нет. — Ты орешь? — В смысле?.. Нихера. Антон секунду думает, что Арсений совсем, что ли, в глубине пещеры живет, глубже Антона, а потом вспоминает, что этот человек… он другой — не как Антон, не как все у него дома. Он матом не ругается, пивас не гоняет, пусть дело в здоровье, о яйцах кота не думает. Он вообще другой, и Антон… он дурак, если думает, что все вокруг думают так же, как он сам. Кто-то не будет сравнивать мир с лотком, заполненным кошачьим говном. Арсений реально не такой. Наверное. — Сорян, — брякает Антон, — давай я покрасивее что-то придумаю. — Мне и так все нравится. Он заглядывает Антону в глаза — до этого то и дело пялился куда-то ему за спину. Красивый ты такой. — Точно? Арсений угукает, активно закивав. — Хорошо. — Хорошо. Подождешь меня? Мне нужно в ванную. — А, — выдает Антон, отшагнув. Пиздец его повело — он даже не понял, что уже стоит на шаг ближе, а лицо Арсения маячит уже прямо перед носом практически. — Да, да. Подожду. Куда я денусь. Он залезает обратно на диван, пока Арсений сайгаком ускакивает в коридор. Нахуя ему в ванную — вопрос интересный, но, прислушавшись, Антон понимает, что хлопнула более дальняя дверь — значит, точно не срать пошел. Дверь на балкон остается открытой. Экран телевизора не потухает. Они вообще, блять, фильм досмотрят сегодня или нет. Антону даже забавно с этого — он, возможно, этого и хотел, нахуй. Просто быть с Арсением. В пизду вашего Гарри Поттера, у Антона есть что-то интереснее — и оно заставляет его метаться от «сука, я пиздец как хочу» до «сука-сука-сука». Границы нет. Это практически одно и то же. Антон просто ебанулся. Он в квартире Арсения. Добрый день, блять. Телефон к карману уже прилип — Антон вытаскивает его, смотрит на время: 15:36. Охуеть, а как так вышло. Он же только пришел. Хуйня полная. Ему так не нравится. Бесит, блять, что его ограничивают и что хотят, чтобы он вернулся домой тогда, когда этого захотела мама. Она, конечно, ни слова о времени не сказала, но Антон же не тупой — это просто ебучий домашний закон: сматываешься раньше обеда — возвращаешься точно до шести. Антон может упиздохать в половине шестого, но тогда припрется точно позже, а ему нахуя мамины оры. Она еще и дома сегодня весь день. Впихнула ему эти пятьсот рублей несчастные — и он купил на них Арсению еды. С другой стороны — а не похуй? Она всегда будет орать, а у Арсения Антон никогда не был и не факт, что будет еще. Даже если мозг впервые не поддерживает это предположение и бросает в Антона идею, что: нет. Это не в последний раз. Если только тебя не разъебет на пешеходном переходе фура какая-то. Или не начнется землетрясение. Или не случится зомби-апокаплисис, а в таком случае Антон знает, что делать. Он только недавно опять с Арсением обсуждал, что безопасно будет поселиться на четвертом этаже у них в школе: дотуда сложнее всего добраться — плюсом можно отстреливать бошки зомбярам свысока. Арсений сказал, что не хочет драк, а Антон ответил, что сам займется этим. Арсений же возьмет на себя ответственность за обустраивание жилища и прорабатывания маршрута — они оба захотели двигаться в сторону тайги: там опаснее, но холоднее. Бля, ну охуенная же команда. Антон приоткрывает глаза — в зале все еще никого. Из-за полуовального арочного прохода видно еще самый угол двери в конце прихожей — туда Арсений зашел, когда пошел переодевать футболку. Его комната. Пизда. Облизав губы, Антон потирает щеки, лоб, брови. Опускает руки по бокам. Бля, он уже успел забыть. Прислушавшись, Антон хватается за непонятную ткань, которую то мацал, то просто держал, и вытягивает ее перед собой — лишь бы не трусы, нахуй, лишь бы не трусы, особенно не девчачьи, — а потом облегченно выдыхает. Просто серая футболка. С хуя ли она вот так мято и скомканно лежит на диване — Антон не знает. Он расправляет ее, щупает — у воротника, по бокам. Пальцам мягко, шершаво. Они проползают внутрь: щупают мохнатый шов, натыкаются на гладкую, словно шелковую бирку, вытягивают ее наружу. Эм-ка. Футболка огромная, точно не в обтяг. Антон Марину не видел, но ему почему-то кажется, что это точно… не ее. Он не гадает, он, блять, уверен — запах Арсения он почувствовал бы из дома. Сглотнув, Антон прикрывает глаза, продолжая мацать ткань. Да, это точно арсеньевские пожитки. Он, кажется, даже видел ее на нем — не в школе, не где-то вне, в домашних условиях: когда тот присылал фотку, сделанную в зеркало, на нем была она — мокрая, влажная, наверняка липнувшая к его спине и плечам, — и когда записывал ему видеокружки, пока что-то готовит на кухне, а телефон прислоняет, наверное, к стене. Бля. По низу живота прокатывается дрожь. Антон буквально слышит рокот ворочающегося сердца. Он тихо сопит, сжимает зубы и перехватывает футболку — теперь та лежит на его подогнутых коленях воротником вниз. Запах Арсения, запах Арсения, он везде — он на одежде, он на пальцах, в носу, почти — на губах, потому что Антон зажмуривается и подносит футболку ближе к лицу. Почти сминает ее в один мягкий ком. В кулаке — тепло ткани, шорохи, запах. Антон зарывается носом в складки, втягивает их в себя до боли в легких. Сука, сука, с-сука. У него щас сведет судорогой ноги, живот. Это не охуенно, это больше, чем это, и Антон, чуть оторвавшись, водя кончиком носа по футболке, пробуя в нее буквально, блять, заползти — по кромке, швам, щекочущим кожу, вслед по этой-блядской-сердцедробительной сладости, — чувствует, как щиплет глаза. Он размыкает губы, не слышит ничего — все в нем стянуто статическим напряжением, — и еще крепче сжимает кулак, просовывая нос глубже. Это не мед, не карамель, не конфеты «Коровка». Это гольный сахар. От него появится кариес, заболят зубы, слипнется к херам жопа. Треснет ебальник, вылезут прыщи. Антон дергает ногой, выпрямляет левую — пятка свисает с края дивана. На воротнике — Антон выныривает, делает глубокий вдох, медленно моргая, — самый яркий, вшитый в футболку вместо нитей. Одуряющий, почему-то напоминающий что-то такое же гладкое, как бирка, и такое же мягкое, как сдоба, он проникает глубже носоглотки, вскользь легких, куда-то в низину, под скат ребер. Кровь в нем ебашит как летом после пробежки с Макаром. Не хватает только испарины, хотя щеки уже красные — Антон сглатывает слюни и вжимается лицом в футболку, делая еще один хуев вдох. Он даже не думает, что будет, если Арсений его увидит. Антон просто, сука, в обморок упал. Отморозил себе мозг, ебать. Умеет теперь только одно — шевелить носом, стягивать и раздувать ноздри. Ему почти смешно. Почти больно. Почти охуенно. Какая-то периферия невозможного. И запах — он везде. Еще хлеще, еще острее. Не помогут кофейные зерна, чтобы избавиться от него. Антон поедет, свихнется, ебанется на этом запахе, а потом кто-то спросит, нахуя его упекли в психушку, и ему ничего не ответят — потому что о таком, блять, даже говорить стыдно. Но Антону похуй. Он отрывается, закинув голову и шумно, тяжело дыша. Взгляд разрезает на куски расплывающийся потолок. Член давит на ширинку, и Антон чуть ерзает, жмурится. Рукой — рукой хочется заползти под ремень, хотя бы оттянуть трусы, что-то сделать, блять, но он не совсем помешанно-тронутый, наверное, — чтобы дрочить в чужой квартире на человека, кому эта квартира принадлежит. Бля. Антон в последний раз стискивает футболку — ее рукав и скривившийся складками воротник — в кулаке и убирает ее туда же, где она была. Думает: если здесь есть камеры, Антон в рот их ебал. Он закрывает руками лицо. Он не долбоеб. Нет. Он долбоящер. Таких даже в террариум не посадишь — надо сразу обратно куда-нибудь в пустыню: он залезет в перекати-поле и устроит акробатическое представление для местных гадюк. Вот они его примут. Да. Гадюки, саранчи и тушканчики. Пальцы давят на брови, ноготь проезжается по шраму. Он почти готов завыть — блять, у него член щас самоуничтожится, и им с Арсением придется идти его хоронить. А он ведь даже не успел ни в каких местах побывать. Антон опускает и вновь сразу закидывает голову, начиная смеяться. Тянет, жмурясь, к себе квадратную подушку. Блять. Прикол в том, что он даже не думает, что то, что он пытался сожрать арсеньевскую футболку, — мерзко. Он просто… блять, да, он это сделал — и что, блять. Вот и что. Мир нихуя не изменился. Арсений об этом даже не узнает — будет ходить снова улыбаться, радоваться, давать Антону себя трогать — пизда пиздейшая, а можно еще, а? — что-то болтать и ни о чем не догадываться. Антон бы его запах выпил. Заморозил. Держал всегда в кармане. Ничто не пахнет так, как Арсений. И он никогда не думал, что станет таким повернутым на этом. Он вообще… того-этого. Не норм. Нюхает футболку Арсения, пока сидит на его диване, на котором тот, возможно, с кем-то ебался, целовался, на котором сидели другие люди, наверняка не только Марина и тот какой-то — Антон выгибает, кривит губы — сосед, возможно, еще и ноунейм-Саша, блять, блять… или этот Саша и есть сосед? Кто это, сука. За все эти года здесь точно был кто-то, кто не называл Арсения другом. Кто-то, кто трогал его. Лапал. Целовал. Мог нюхать его напрямую. Арсений заходит в зал так внезапно, что Антон не успевает вернуться в нормальное человеческое состояние: сидит, сжимая подушку, один раз случайно дернув бедрами так, что потирается об нее пахом, и приоткрыв рот. Губы сухие. У Арсения же, застывшего на пороге, влажный подбородок и блестящая шея. Умывался? Антон, чуть улыбнувшись, негромко спрашивает: — Умывался? — Агась, — отвечают ему. Прикольно, а я нашел твою вещицу и чуть не задохнулся. Хочешь посмотреть, насколько сильно? Могу, сука, штаны снять. — Когда я на холоде даже самую капелюсечку нахожусь, — Арсений делает легкое движение рукой, показывая на балкон, и проходит мимо дивана, склоняя шею то вправо, то влево, — у меня кожа грубовеет, а я ведь люблю быть на холоде, понимаешь парадокс? — Он прижимает дверь к пластиковым проемам, чуть нажав на нее плечом. Громко выдыхает. — Или это не парадокс, а просто?.. Антону почему-то хочется сказать-уточнить: — У тебя чувствительная кожа? Восприимчивая. Вот что он хотел сказать. Арсений кивает, ничего не сказав, и прыгает к Антону на диван, убрав с края пакет от слоек, — прыгает, к сожалению, блять, не на колени, не на член задницей, даже не перелезает через него, а лезет с середины. Коленями, руками в диван, два рывка вперед, переворот — и вот он, молодой-красивый суженый-ряженый. Дует на пушистую прядку волос, поправляет ее, полусогнув два пальца, и с улыбкой смотрит на Антона. — Я не лохматый? — Нет. — Самый красивый. — Все хорошо. — Ты смотри, не обманывай меня. Антон поднимает брови. Что… что он только что сказал? Нихуя себе. Не обманывать его? И тему еще переводит, да. Ну-ну. Антон облизывает губы, отрывает подушку от колен, приподнимает теперь только одну бровь, вбрасывая, точно невзначай: — В чем? Что ты охуительно выглядишь? Вот так. Хуй тебе — лучше мой, — а не эти твои странные недозаигрывающие фразочки. Антон может охуеть, но с ним лучше такого не начинать. Тем более когда он буквально минут пять назад всасывал, как пылесос, в себя запах. Твой запах, Арсений. — Как?.. — переспрашивает Арсений тихо. Антон молча продолжает на него смотреть — спокойно, без лишней эмоции, которая сбила бы нужное впечатление. Внутри же дрыгающийся из стороны в сторону скелет играет что-то типа «е-е-е, роцк», потому что — да, можешь охуеть, Арсений, мне нравится, как краснеет твое лицо и как ты вообще не знаешь, что теперь тебе говорить. Вот так. Повторять Антон не будет. Он просто отворачивается к телевизору, нащупывает вслепую пульт и спрашивает: — Я включаю? Арсений не отвечает, и Антон еще раз глядит на него. У Арсения залито розовым лицо, а еще округлены глаза, хотя смотрит он уже на телевизор — так, словно тот ему в чем-то поможет. Не, нихуя. Хуйня идея, Арсений. Антон вдруг чувствует себя самым уверенным на свете — ему похуй на мат, похуй, что он буквально в открытую, уже без попыток это скрыть шутками и иронией — в открытую флиртует, он просто, блять, делает то, что может. И хочет. Иначе не получается — а делать шаг назад он не собирается. Пока Арсений позволяет, ему можно. Он все решил. Нет, а хули какие-то Саши-пиздяши зовут его на свидания, а он — чем он хуже? Пиздюк? Ну да. Арсений как-то не особо его останавливает. Захотев лизнуть Арсения в покрасневшую щеку, Антон стягивает губы в полоску, направляет пульт на телевизор и коротко жмет на круглую кнопку. Зал накрывает невероятной драматичной музыкой, под какую только и можно, что флексить, а еще сосать кровь мертвого единорога. Арсений ни слова не говорит — даже позы не меняет. Антон на одно мгновение будто напарывается на неловкость, выстроившуюся между ними как прямой, покатый барьер, а затем, наконец-то улегшись, как лежал Арсений еще в самом начале фильма — лицом к Антону, едва согнув колени, — утыкается половиной лица в подушку, обхватив ее поперек. И все заебись. Фильм идет без антоновского участия. Дыхание Арсения такое неровное, словно поскальзывающееся на каждом вдохе, и Антону — только из-за этого — все-таки становится стыдно. Или не стыдно. Он себя не понимает, и вообще — после того, че он здесь устроил, у него есть право хранить молчание и только, блять. Пизда. И что теперь делать. Антон чуть приподнимает голову, заглядывает Арсению в лицо. Говорит, тыкнув пальцем в его локоть: — Я обидел тебя? — Нет, — резко, резво, отточенно отлетает от арсеньевских губ. Он опускает взгляд и выгибает брови, часто моргая. Будто только и ждал этого. — Я… прости, — шепот, дальше — чуть громче: — Я не знаю, как себя вести. — Хорошо. И Антон еще раз тыкает его в локоть, словно это его нос — самый кончик. Произносит, глядя в телевизор: — Но я не врал. Следующие слова Арсения до мозга доходят как сквозь стеклянную стену. Из-за них у сердца случается экзистенциальный кризис — оно то орет, то затихает. — У меня… и мысли не было. Антон прикрывает глаза. Да. У Антона тоже их не было. Он действует на интуиции, движется только на гребаном адреналине, чувстве-лаве, держась за обшивку борта корабля, пока ноги бьются об воду. Эта мешанина заставляет его делать странные вещи, за которые потом вроде бы должно быть стыдно, но — Антон пытается найти хотя бы намек на это в себе — все-таки ничего нет. Как было в конце октября на лестнице, как было у подъезда Арсения в тот самый, сука, четверг — и как было во вторник. Как сегодня. Снежная каша, да. У Антона тоже снежная каша. Когда музыка играет громче, а экран телевизора покрывается именами из титров, Арсений рядом весь потягивается, тихо мыча, и шуршит. Антон приоткрывает глаза — и хули Арсению кажется, что у него жесткий диван. Норм он. Можно покемарить маленько. — Я чуть не заснул, — смеется Арсений. Хорошо, что он больше не молчит. Антон издает звук зевающего мамонта и, уперевшись ладонями в диван, пытается подняться — он лежал согнувшись буквой «гэ», вжимаясь жопой в ту самую футболку. Закинув за спину подушку с мыслью, что пусть Арсений обнаружит вещицу свою сам, Антон поднимается и вытягивает руки над головой. Говорит, опять зевая: — А я-а-а-а… реально поспал, — он промаргивается, еле шевелит губами, — классно у тебя тут. Арсений улыбается. Красивый. Охуительный. Он тыкает, не нажимая, в какие-то кнопки на пульте. Не смотрит на Антона, но тянет рот в улыбке. Если бы уют умел пахнуть, он бы пах Арсением — раньше Антона раздражала вся эта романтичная пафосная хуйня, в которой люди пахнут шоколадом или дождем, а сейчас, блять, он буквально чел, которому должны сказать: посмотри, чем ты стал, ты должен был бороться со злом. Блять, ну как можно пахнуть дождем, если только ты не простоял под ливнем минимум полчаса. Но тогда ты не пахнешь — воняешь потом, влагой, сыростью и, возможно, выхлопными газами, если трешься недалеко от дороги. Он высказывает это все Арсению, пока тот бегает по залу, то задергивая занавески — темнеет, — то включая торшер, то поправляя грохнувшийся антоновский рюкзак и ставя его ровно, то-то-то. При этом он еще умудряется постоянно на Антона смотреть, кивать ему, а в какой-то момент замереть — руки в боки, задумчивое лицо — и сказать: — А если человек вот… правда пахнет, как, как ты сказал, чем-то вроде дождя… в общем, как будто осенью? Есть же такие парфюмы, одеколоны? Блин, есть же? — Есть, — кивает Антон, — но эти запахи и близко не похожи на реальный дождь. Это все маркетинговый ход. — Людям бывает сложно подобрать точное слово для сложных явлений, — скороговоркой отвечает Арсений и садится на край дивана вполоборота, пялясь куда-то Антону в шею. Бля. Пусть ему кажется, пожалуйста. — Люди… иногда берут что-то простое для описания сложного. Вот — любовь! Ее же часто описывают как что-то наподобие… ам-м, дороги? Длинной… сложной. Или сравнивают ее с бушующим морем. Потому что… это проще, чем искать слова для такого сложного концепта. Антон подползает к Арсению, садится рядом, поставив ступни, обтянутые черными носками, на пол. Арсений не отодвигается — только подгибает под себя правое колено. Не смотреть на его ляжку. Не смотреть на его ноги. — М-м, да. Но, как по мне, описывать запах как дождливый, когда он нихера не дождливый, это полный шлак. Люди не пахнут так. Они пахнут, — Антон замолкает, подумав, что вселенная над ним угорает, раз они с Арсением говорят о запахах, — я не знаю, потом или жареной рыбой, если на кухне батрачили. Цветами, если духами напрыскались, могут пахнуть. Кто-то свой запах имеет, да, — добавляет Антон, скользнув взглядом по тонким арсеньевским губам, — но он точно не будет как грозовое небо или че-то типа такой же пафосной мутотени. Я не скажу, что я типа эксперт, но часто в интернете на такое натыкался в комментах и вообще. — Хорошо. А ты согласен, что… дружбу — это же тоже сложный концепт! — можно соотнести с чем-то более простым… привычным человеку, и тогда будет легче? Антон кивает. — Я не думал об этом, — признается он, мгновенно забив хуй на чувство, что ему нужно закрыть рот и не говорить ни о чем, чего он не знает, — но, наверное, да. Люди типа вообще не любят сталкиваться с чем-то сложным. Где легче — там лучше, хотя я уверен, что по факту это ваще не так. — Я тоже. Арсений наклоняет голову к плечу. Воротник его футболки съезжает — из-за него выскакивает тонкая косточка ключицы. В области живота футболка собирается широкими складками. — Им поэтому и легче уйти в этот пафос, сказать, что от чела там невероятный запах лаванды, розы, а это просто освежитель воздуха из «Магнит.Косметик». Химоза. Смех Арсения прыгающий, прерывистый. Он улыбается, хихикая, и чуть наклоняется вперед, будто случайно дотронувшись до руки Антона кончиками пальцев. Мурашек нет, сердце не уебывает, Антон даже вниз не смотрит — просто чувствует, и ему охуеть как хорошо. Ему нравится, когда его трогают. Трогает Арсений. Важная, блять, пометка. На кухню, куда тот заманил Антона, чтобы еще раз попить чая, Антон приходит сразу с рюкзаком. Время уже перевалило за половину пятого. Антон охуеть как хочет остаться, но… понимает, что скоро ему придется свалить. Они оба это понимают. Арсений щелкает по выключателю — выбрасывает пакет из пекарни, ставит греться чайник. Антон оставляет рюкзак возле холодильника и зависает — смотрит на несколько ярких магнитов, не останавливаясь ни на одном надолго, на зеленый стикер, где явно не арсеньевским почерком написано «кто пил вчера, тот пьет сегодня», хрюкает с него и смеется, когда Арсений рассказывает, что это Марина прикрепила после дня рождения Сережи. Да уж. — А мы же виделись… год назад, да? — Угу. Антон усаживается на стул возле стены, вцепляется пальцами в сидушку и двигает его ближе к столу. Перед ним появляется кружка, к нему Арсений двигает конфетницу — глубокую бело-красную тарелку, в которой горкой упрятаны конфеты. За ней стоят две стеклянные баночки с железными крышками и мелкими отверстиями — для соли и перца. Скатерть на ощупь правда как льняная. — Я чуть со стыда наутро не ушел из жизни… Антон поднимает на Арсения взгляд — тот стоит рядом, скрестив на груди руки, и водит кончиками пальцев по предплечью левой. Край футболки чуть задирается. Видно серые завязки штанов. Во рту — минимум пол-литра слюней. Блять, ну как же не хочется отсюда уходить. — Бедный, — с улыбкой говорит Антон. — А я реально умер тогда. Ты знаешь, что у тебя галлюцинации, а меня на самом деле нет? Я сижу на лавочках на кладбище и ворую конфеты с могил. Смотрю, как люди проходят мимо, и дергаю их за края одежды. В уши заливается арсеньевский смех. Он на секунду оборачивается на столешницу, а потом выдвигает из-за стола соседний стул и садится рядом. — Ты непослушный призрак, так нельзя! — То есть тебе настолько насрать, что у тебя уже глюки? — Нет, ты не мог умереть. — Убеждай себя. — Антон… не пугай меня, — сглотнув, бормочет Арсений. Антон чувствует кончиками пальцев его ступню. Сидит, не шевелясь. Арсения пугать не хочется — но делает тот это смешно. Антон недавно только говорил ему, что его, мягко говоря, шокирующе въебывают традиции, заставляющие людей на кладбище бухать и жрать, — поэтому он решает бороться с этим самым проверенным путем: тупым юмором. Что ему еще остается, когда от мысли, что в марте–апреле, наверное, придется ехать на кладбище, сводит все внутренности — не страхом, не, он вообще кладбищ не боится, а идиотской, вообще-не-к-месту тоской по бабушке. — Давай о чем-нибудь другом поговорим? Кстати! Будешь курицу? Он словно чувствует. Просто как? Ты читаешь мысли? Читаешь мое лицо? Но разве на нем что-то есть? По мне что-то сильно видно? Живот еще не загибается от чувства голода, но Антон неожиданно для самого себя соглашается — делает два дела сразу: и оттягивает момент, когда нужно будет собираться, и радует, видимо, Арсения — судя по его широкой улыбке и подскоку со стула. Еду Арсений накладывает им двоим — он переключается с темы на тему: то говорит о том, как готовил курицу и как ему когда-то хотелось стать великим шеф-поваром, в ресторан к которому хотели бы попасть все, то возвращается к Поттеру — хочет глянуть режиссерские версии фильма с вырезанными сценами. В какой-то момент откладывает вилку, несколько секунд молча смотрит на Антона. Тот вытирает салфеткой руки и кивком спрашивает, мол, че такое. — Тебе вкусно? — Звучит как фраза из дешевого хоррора, где челику сказали сожрать крысу. — Блин, — прыскает Арсений, — а серьезно? — Да. Ты хорошо готовишь. — Антон дергает бровями, кладет заляпанную салфетку на тарелку. — Спасибо. Лицо Арсения буквально светится. Время, блять, сука блядская. Антон не понимает — они на кухне будто всего минут десять были, а дисплей телефона его просто жестко наебывает: ну не может сейчас быть восемь минут шестого. За светлыми кухонными занавесками — темное небо. Арсений вырывает у Антона из рук тарелки, которые Антон собирался помыть, и говорит, что сделает все потом сам. Зачем-то берет в руки телефон, что-то тыкает. Блять, а со мной можно еще минуту побыть. Антон подхватывает у холодильника рюкзак. Говорит: — Надо идти. — Хорошо, — кивает Арсений, не поднимая головы. Антон моргает, замирает на пороге кухни. То есть тебе настолько похуй уже? Ясно. Антон бы цыкнул, махнул рукой, запсиховал, но он продолжает стоять на месте, будто носки намертво прилипли к полу. Продолжает лупиться на Арсения, стоящего посреди кухни. На его щеки падает желто-оранжевый свет настенной лампы над столом, одна сторона губ темнее другой. Лицо, шея, руки — все в родинках. Красиво. Антон не может перестать смотреть. Даже на телефон уже поебать. — Все, — счастливо улыбается Арсений, — я вызвал тебе такси. Ты… что. Антон рыбой открывает-закрывает рот, в итоге спрашивает только одно: — Откуда ты знаешь мой адрес? — А я вызвал его не прямо до дома, — прикусывает губу Арсений, подходя ближе, — а недалеко. Я же… примерно знаю район. Или я могу дать тебе деньги, если что, чтобы тебя прямо до ворот довезли? Он примерно знает район. Антон прикрывает глаза. Арсений стоит близко — не так, чтобы можно было просто наклониться и поцеловать его, но близко, пиздец. Нужно сделать только шаг. Антон делает его — но назад. Иначе, блять, не сдержится точно. Он говорит: — Я тебе переведу. Сколько там вышло? — Три золотых. Антона разрывает. — Эх, Арсений. Меня моим же оружием. Но я запомнил. Спасибо. Одевается Антон быстро — машина уже скоро подъедет к дому. Арсений держит его рюкзак и зачем-то уходит с ним на кухню, а возвращается с маленьким пакетом конфет. Он не дает даже и слова сказать: спрашивает, может ли положить их в рюкзак, Антон машет рукой и кивает, застегивая ботинки. Сердце бьется где-то в горле, мозг не соображает, что происходит, — Антон просто делает то, что должен: уебывает из квартиры, где провел бы еще минимум несколько часов. Он внезапно так к Арсению привык, что возвращаться домой, где Арсения не будет, возвращаться в ту, блять, реальность, где Арсения Антон встретит только во вторник, где он не сможет так его трогать, так долго с ним говорить, — все это кажется полной ебаниной. Антон бы заплакал, серьезно. Вот настолько. — Ну я пошел? Все такое быстрое. Вроде Антон только-только звонил в домофон, трясясь, как обосанный кем-то котяра на улице, а уже надо упездывать — с конфетами в рюкзаке и чувством, у которого до сих пор нет названия в реестре всех чувств, огромным, сносящим рассудок, внутри. Антон думает: я так хочу тебя обнять. Арсений медленно, едва заметно кивает — но не на эту мысль. На прошлые слова. Он открывает дверь, дает Антону пройти. Блять, вот хотя бы руку ему пожать. Антон почему-то даже этого не может. Это нелепо, это неправильно. Все должно быть не так. Он сегодня самый счастливый и самый несчастный одновременно. Так вообще бывает? — Пока? Антон чуть улыбается, вскидывает руку. — Надеюсь, меня не увезут в лес. — Напиши мне, пожалуйста. — Если увезут? Арсений мягко усмехается, но в глазах — что-то такое же грустное. Светло-голубая радужка, по которой будто провели кисточкой, окунутой в темно-синюю краску. В подъезде пахнет сыростью, в квартире Арсения — Арсением. Антон сжимает губы. — И если не увезут — тоже, — добавляет Арсений и тоже машет ему. Возможно, он тоже не хочет, чтобы Антон уходил. Возможно. Все, нахуй. Все. Спускается Антон, резкий, как пуля — дерзкий, на всех скоростях. Не успевает даже на кнопку нажать, как дверь пиликает, и он сталкивается с какой-то девушкой — она в шапке, объемной куртке и с пакетом в руках. Антон придерживает ей дверь: та бросает «спасибо» и уходит наверх. Антон достает из кармана наушники. Такси уже стоит возле дома. Все. Он хлопает дверью, здоровается с водителем — парнем лет двадцати с чем-то. Все. Пора возвращаться домой.