Дать задний ход

За воскресеньем всегда идет понедельник. Другими словами: за полным откисоном и залипанием в темный потолок, потому что их город — ебаный подражатель, участник косплейного фестиваля в эпицентре Полярного круга, и небо светлеть здесь, видимо, нормально не планирует, — за всем этим идет трах в жопу на сухую, блять. И трещины, раны будут не в дырке, а в голове. Антон чувствует и выглядит так, словно ему уже восемьдесят девять, накануне он набухался, а утром по привычке рано проснулся. Разница одна — деду никуда пиздохать не нужно, а Антон — школота. Что бы он там ни думал, утром понедельника ему придется стечь с кровати жижей, похожей на недоразвитое космическое биооружие, и выйти на улицу. Снега нет, дождя нет, ветра нет — дороги сухие. По ним легко идти, но Антон ползет. Наушники валяются в рюкзаке. На голове — капюшон куртки, закрывающий боковой обзор, поэтому на зебрах Антон постоянно выпячивает башку, чтобы зачем-то проверить, не собьют ли его нахуй. Только это, блять, принесет избавление от головной боли. Это самая хуевая головная боль — от недосыпа. Она не пройдет от цитрамона, от дневного сна, не пройдет до момента, пока не уляжешься спать уже с концами. Антон уебет себя об забор, когда вернется домой. Если вернется. Шагая сквозь высотки жилого комплекса возле школы, Антон замечает скачущих и лающих друг на друга собак. — Блять, — выругивается он, остановившись. Может, ему тут и остаться. Собаки, блять. Антон готов их любить, но не когда они в любой момент могут кинуться на него. Пусть он хоть пятьсот раз ссыкло, но этих псов он здесь видит впервые за все года школы — обычно тут бегает только одна черненькая, с двумя опущенными ушами и пушистым хвостом, и Антон ее не боится вообще. Она добрая, никого не трогает, и ее тут подкармливают, а зимой, Антон надеется, пускают в подъезд. Еще тут часто прохаживаются котяры — держат район. Антон помнит только одну кошку: темно-коричневую, всегда бегущую навстречу с мявканьем-тявканьем. Так бывает. Растешь не среди своих и даже об этом не знаешь. По узкой дороге вдоль него проезжает серая десятка. В окнах то загорается, то потухает свет. Людям всегда куда-то надо — особенно по утрам понедельника. Антон тоже среди них, и он, блять, недоволен. Он хочет, чтобы он просыпался из-за шума на кухне или на этаже и понимал, что ему никуда не надо, что он может оставаться под одеялом до пролежней. Телефон ему не нужен, люди ему не нужны. Просто спать. — У тебя отрицание начала недели? Антон подпрыгивает и, повертев головой, утыкается глазами в Оксану. Она выглядит такой же заебанной и такой же несчастной, как Антон. В полутьме — под желтыми фонарями — ее лицо кажется худее, щеки — острее. — Привет, — добавляет она. — Да. Привет. — Антон, медленно моргая, еще раз смотрит на собак. Одна из них дербанит из стороны в сторону коробку. Позади пиликает дверь подъезда. Флэшбеки ебучие. Антон не хочет начинать утро с тупой грусти — о том, что то, что было в субботу, закончилось. Вчера хватило. — Я еле проснулась, — вздыхает Оксана. Она засовывает руки в карманы длинной черной куртки и, когда прекращает говорить, опускает голову, пряча рот за белым вязаным шарфом. Мама когда-то вязала себе похожий. — А смысла в этом и не было, все равно контрольную завалю, я не готовилась нихуя. — Контрольная? У Оксаны широко открываются глаза. — Пиздец я тебе завидую, ты жил просто лучшие выходные без мыслей об английском. Ага. И даже сейчас как-то насрать. Бля. Антон трет холодной рукой лоб. Он ощущается теплым. Снова кто-то открывает дверь, рядом заводятся машины — вспыхивают фары, заливают тротуар возле подъездов белой краской. Оксана шумно дышит ртом в шарф, шевеля пальцами в карманах. С места они, видимо, не сдвинутся. — Крутые парни думают не о физике, а о смысле… бренности нашего бытия. Об устройстве вселенной, Оксан. — И крутые парни не боятся собак, верно? — Стебешь меня, — фыркает Антон. — Ну-ну. — Да нет, просто шутка. Я тоже боюсь собак на улицах. Еще в детстве, помню, шла со школы, ко мне прикопалась какая-то собака, гавкала на меня, я напугалась, а потом меня девушка спасла какая-то. Бля, короче, знаешь, в чем прикол? Чтоб ты понимал, была зима, — выделяет Оксана, смотря на Антона с задранной головой, — может, мне приснилось, конечно, но я помню, что была зима, потому что я была в куртке, а еще все белое вокруг, но эта девушка почему-то, я вообще не понимаю, че за херь, вот я помню ее в мини-юбке и на шпильках.  — Все белое вокруг, говоришь? Оксана кивает. Позади нее проходят три чилипиздрика, толкая друг друга. Антон щупает в кармане телефон. — Уверена, что это был сон, а не реальность? Реагирует Оксана смешком — ничего больше не говорит, шутку Антона не продолжает. Он тоже закрывает рот, еще раз оборачивается на мусорку. Ее давно можно было обойти — обогнув дом, возле которого они стоят, с другой стороны, но двигаться реально не хочется. Ноги начинают подмерзать: у Антона тонкие штаны. На секунду он достает телефон, убирает оповещения из беседы, видит сообщение от Арсения: «Я когда-нибудь, блин, перестану путать понедельники и вторники…», которое не отобразилось на экране целиком. Сдержав улыбку, Антон запихивает телефон обратно. — Они ушли, — говорит Оксана, — пошли? — А ты со мной все это время просто так стояла? — Ну да. Антон останавливается, давая Оксане пройти вперед по узкому изогнутому тротуару на повороте, и бросает ей в спину, едва раскрывая рот: — Я думал, ты Катю ждешь. — Она с Димой. Фраза короткая: она тонет в гудении мотора выезжающей из двора машины, но Антон все равно улавливает что-то знакомое — в том, как Оксана говорит. С щепоткой то ли грусти, то ли злости. Вряд ли Оксана сильно обижается — тем более Катя с Димой общается уже давно, — но Антон… ее понимает, наверное. Он тоже где-то в похожем месте был. У них у всех кто-то есть. Это, блять, даже не связано со встречаниями, просто: у всех, с кем Антон так или иначе пересекается, кто-то есть. Еще один близкий друг, девушка, подруга, кто-то с соседней улицы. Вы вроде продолжаете видеться на вашей, развилка тоже — ваша, истоптали все, гулять уже негде, места свои есть, но в какой-то момент они могут пойти к другим. Не потому что им похуй на тебя. Антон давно понял, что нет. Ну, скорее всего. А потому что — горчинка, застрявшая между зубом и десной, — твой друг — это не только твой друг. И его друзья — не только его друзья. Макар, Димка, Журавль — они друзья, пока им, наверное, удобно, и Антону хуево об этом думать, но он уже совсем не уверен, что после школы будет общаться хотя бы с кем-то, кого видит сейчас каждый день. Если дружба выйдет за пределы школы — прикольно. Не выйдет — ладно, Антон переживет. По крайней мере, он постарается… не обосраться. Не хочется быть как Максим, который, окончив школу, поступил в колледж и начал общаться вообще с другими людьми. Антону такое не нравится, даже если это считается гребаной нормой. Он не хочет заменять одних людей другими. И это «удобно» пойдет когда-нибудь нахуй, если оно по факту существует. Пусть пацаны хоть триста раз не пойдут с ним до школы, на выходных погонят на свиданки, не позовут, не напишут, блять, вот что угодно. За себя Антон знает точно — ему не похуй. Он может вести себя как еблан, но он, сука, ручается — что бы ни происходило, на людей, с которыми ему нормально, с которыми он общается сейчас, ему не наплевать. Не хочется быть кидаловом. Как бы заебато ни было одному, в какой-то момент все равно захочется что-то рассказать, въебать по тишине каким-то приколом. Антон человек простой — если рождается прикол, его срочно надо нести в массы, пока он не разъебенил его изнутри. Оксана больше ничего не говорит — Антон тоже: он даже не замечает, как они доходят до темно-зеленых ворот и как перед глазами вырастает кирпичная четырехэтажная глыба — с лилипутными окнами спортзала, замызганными временем и осенью стенами и вывеской «добро пожаловать» над ступенями. По ним по стелсу не пройдешь — плитка пиздецки потресканная. Когда Антон был среди тех, кто щас вместо охуенской «Темпл Ран» играет в «Фортнайт» и носит сенсорные мобилы вместо кнопочной Моторолы, их осенью и весной заставляли приходить в школу раньше, чтобы никто не опаздывал на зарядку во дворе школы. Вот здесь — Антон скользит взглядом по усопшим клумбам под елями, упирающимися кронами в основание окон третьего этажа, — раньше тоже был асфальт, здесь стоял их физрук и повторял «раз, два, три, четы-ы-ыре», а тут — возле первых ступеней — всегда шкерился за остальными Антон. Тогда рост еще позволял, ебать. На той неделе объявили, что зарядки возвращаются. Пока что в коридоре первого этажа, в точке пересечения всех кабинетов, лингафонно-хуенного класса, который обещают открыть с эры примелефасов, и туалетов. Возвращение, на которое всем похуй. Антону хватает физических упражнений по пути из дома в школу, а еще «скачек», как назвал разминку Арсений, по утрам дома. Пусть мелюзгу тренируют. Антоном уже никто не может управлять. Дурак. Сбоку от Оксаны, когда они уже подползают ко входу в школу, появляются Ира и Дарина. Антон здоровается с ними и сразу же чихает. Ему прилетает разом, хором «будь здоров» — от Оксаны и Дарины. Голос, как пружина, вибрирует. — Спасибо. Дарина машет ему, залетая в школу вслед за Ирой и Оксаной, пока Антон держит им дверь: — Не болей! Ага. Антон чуть улыбается, чувствуя себя ебаным швейцаром — за девочками прется малышня, ее родители, толпящиеся в застекленном тамбуре, потому дальше им нельзя, Ксения Олеговна, Марта Олеговна, и, блять, слишком много Олегов в одном квадратном сантиметре взгляда. Антон, блять, обожает свою жизнь. С Мартой Олеговной у него личные терки — она общается с Арсением. Чуть ли не за ручку по коридорам ходят. Ты его еще поцелуй. Нет, ну а хули ей еще поделать, — думает Антон, проталкиваясь в гардероб, — это она не знает, что он по мужикам. Совсем разочарование на чужую голову. Еще пару недель назад Антон бы завис, а сейчас ему внезапно так срать. Ну по мужикам и по мужикам. Да. Ему вообще все равно. Если не копать глубже и не… представлять, как будто так и должно быть — у Антона даже появляется шанс. И он должен закопать его в гремучем лесу за городом. Обязан. Надежда — это буквально путь в никуда. Хотя Антон и без этого хуеет буквально на глазах. Можно было бы подумать, почему Арсений в течение их субботней посиделки — у него дома, у него в квартире, у него в зале, — вел себя по-странному странно. Может, Антон раньше не замечал этого, может, дело в том, что больше никого не было и никто, никто не мог Антона от Арсения отвлечь, — но было такое чувство, что иногда самому Антону прекратить, остановить что-то было легче, чем Арсению. Он там вообще… Антон пытается подобрать слово. Пальцы замирают над замком ботинок. Да. Он как будто не понимал, кто пришел к нему домой. Или понимал — просто растерялся. Но это так странно. Тебя буквально лапает чужой человек. Антон ни о чем не жалеет вообще, но, будь на месте Арсения он, давно бы послал нахуй. Давать трогать висок, плечи, руки, пальцы, давать трогать себя, давать Антону место, не останавливать его — мол, да, делай, говори все, что ты хочешь сказать, и, ох, сука, как много Антон хочет… Дальше «охуительно», больше, чем любая проскальзывающая попытка в флирт. Было бы можно — он бы не спускался по ступеням на первый этаж, он бы вернулся, поймал провожающего его в дверях Арсения — за плечи, за руки, лицом к лицу, губами, чтобы он снова точно так же замер, как замирает, когда Антон выкидывает что-то странно-криво-нескрыто-влюбленное и когда Арсений позволяет этому случаться. Зачем? Зачем? И фотку… зачем он потом выкладывает в Инстаграм фотку, которую сделал Антон, блять, Антон сделал ее на набережной, зачем он это делает, зачем подписывает ее так странно, изъебисто, понятно — Антону точно понятно. В воскресенье Антон думал только о фотке. О словах. «Пусть ещё раз, раз, раз». Это песня? Стихи? Фильм, сериал, философский трактат? Ебучая летопись, выдержки из динозаврских записей? Откуда эти слова, что это за хуйня, Арсений? Откуда ты взял это? Почему — еще раз, раз и раз? Где твои шутки, приколюхи, которые ты обычно выкидываешь под фотками — фотокарточками, да, блять, да, — что за хуйня, о чем ты вообще, почему ты потом пишешь мне, что просто цитируешь кого-то, а я не могу эту цитату нигде найти? Где начало этого, сука, на что опереться, где смотреть? Антону нужно знать, иначе он — как было вчера и поздно вечером в субботу, когда он зашел в Инстаграм, — поедет крышей. Особенно из-за того, что фотку Арсений выложил примерно тогда же, когда Антон ушел. Антон терпеть не может не знать. Ненавидит. Не знать. Голову окунули в свинец. Антон затягивает на кроссовках шнурки, хватает рюкзак и вылетает из гардероба, игнорируя играющую по радио песню из «Барбариков», — и его сразу же кто-то зовет. Журавль. В рубашке, брюках. Как на свадьбу. Или похороны. Куда жизнь занесет. — Я все осознал, — не здороваясь, начинает он, шагая нога в ногу с Антоном. У стенда с расписанием слишком много людей, поэтому Антон обходит их стороной и решает пойти вперед — за Журавлем, который из их четверки на пару с Димой запоминает расписание и кабинеты лучше всего. — М? — Мне кажется, что Оксана мутит шашни с Ваньком. — С чего ты так решил? — Она добавила его в друзья неделю назад, он лайкает ее фотки, — увлеченно перечисляет Журавль, — даже коммент ей написал. Я в ахуенезе, я вообще теперь не знаю, че делать. Антон поджимает губы. Не сразу, уклончиво отвечает: — А как связан лайк и отношения? — Ты из пещеры вылез? Вообще-то, просто людей не лайкают. — То есть если я лайкаю твою фотку, то я в тебя тайно втюрился? Журавль фукает и начинает смеяться. Антон продолжает без слов смотреть ему в лицо. Лестницы полупустые. В окнах на каждом пролете — расплывающиеся темные облака, которые скоро разъедутся, как тяжелый занавес. Антон слышит шарканье собственной подошвы об плитку на ступенях. — Это же другое. — Нет. — Да! — очевиднейшим тоном говорит Журавль. — Типа… я больше имею в виду противоположный пол. Типа если ты лайкаешь девчулю, ты даешь намек. — Хуйня какая-то. — Да почему? Антон вздыхает. До слуха долетает: — Ты живешь не по современным понятиям. — Нет, — кривит губы Антон. — Я не живу по понятиям долбоебизма. — Ну спасибо. Журавль не обижается — иначе бы ушел вперед или как-то иначе снаружи это выразил, но наверняка мысленно опрокидывает на Антона банку со всеми возможными обзывательствами — клейкой агрессией, которую он, блять, выражать не умеет, и Антон, и все пацаны об этом знают. Среди всех эмоций Антон только ее и умеет нормально показывать — все остальное гниет, сырое, склизкое. Антон только спустя минуту или две — когда уже доползает до четвертого этажа и разваливается, раздвинув колени, на лавочке, — понимает: а он же не поставил Арсению лайк на фотку. Он вообще особо его не лайкает. Как-то сразу так сложилось — издревле, нахер, — что можно заценить фотографии Макара, Димки, девочек в классе, а вот Арсения лайкать нельзя. Табу, помноженное на знак «стоп». Смотришь, скринишь, читаешь комменты. Проверяешь, кто уже лайкнул. Там — половина знакомых ников, куча непонятных людей, иногда — сам Арсений, который то ли случайно, то ли намеренно лайкает сам себя. Не похвалишь — никто не похвалит, да. А Антон стоит в стороне. Как будто пялится на происходящее, стоя через дорогу, в черных очках, под козырьком кепки. Его здесь словно и нет. Просто мимо проходил. А это ведь вообще, вообще, сука, не так. Странная херня. Антон бездумно смотрит на сочетание букв в арсеньевском статусе. «Был(а) в сети 15 минут назад». Пока не прочитал антоновский ответ. Заснул, может быть. Или бегает где-то. Коридоры наполняются людьми — кто-то открывает кабинеты, держа в руках журнал, кто-то туда-сюда ходит в туалет, кто-то приземляет жопу рядом с Антоном на лавку, кто-то — гудит над ухом. Антон на секунду приподнимает голову. Какие-то девочки. Они замечают взгляд Антона и смотрят на него чуть дольше, чем он на них. Да уж. Коридорам определенно не хватает Арсения. Рандомная тоскливая мысль. Напоминает рассыпчатый бесформенный образ из сна, который не помнишь утром. Антон вспоминает — фотку, подпись, его самого, и в сердце точно перекрывают все клапаны. Это какой-то беспросветный пиздец — то, как Антон сходит по нему с ума. Журавль трется возле закрытого кабинета математики в закутке коридора. Антон к Диме извиняться не пойдет — виноватым он себя не чувствует: его заебало, что он должен вечно чему-то соответствовать, как-то «правильно» говорить. Тем более, что он вообще не имел в виду ничего плохого — Журавля конкретно он не обзывал. Если кто из них и долбоеб, то Антон, но Журавль никогда, блять, не узнает, почему. Оксана появляется в коридоре вместе с девочками, Ваней и Юрой — тот разговаривает с Ирой, идя чуть в стороне, Ваня показывает Оксане что-то в телефоне, а Дарина идет одна — позади всех. Антон встречается с ней взглядами и, когда она ему улыбается, улыбается ей в ответ. Она всегда улыбается, когда смотришь на нее. Удивительный человек — Антон бы заебался быть таким добрым. Дарина чем-то напоминает Арсения — вот этими внезапными улыбками, к которым все никак привыкнуть не можешь, существованием в особом мире, непомерной добротой. Такую испытывают будто даже бескорыстно. Вероятно, изнутри она все-таки несет что-то эгоистичное, но вот так — глядя в чужое лицо на расстоянии — этого не заметишь. Различие одно — узнавать ближе Антону хочется только Арсения, даже если иногда разговаривать с Дариной на переменах Антон не против. Бессмысленно ставить их рядом. Антон даже не влюблялся ни в кого до Арсения — не с кем сравнивать. Словно запертые, душащие сами себя в груди легкие. Места, сука, нет всему этому. Просто знаешь: мысли о других людях совсем не похожи на мысли об Арсении. И, наверное, да. Так это ощущается. Возможно, у всех. Антон видит, что Журавль пялится на Оксану. Потом — видит, как в коридор врывается Макар, и у него в руках телефон, и он что-то печатает-печатает — с такой лыбой, что у Антона слипается жопа. Кати и Димки все еще нет. — Бля, пизда, — лаконично комментирует Макар, когда Антон вкратце объясняет, почему Журавль сегодня такой молчаливый. — Вдруг он лайки еще за измену считает. — Бедные собаки. — Ору, — фыркает Макар и толкает какого-то чувака в плечо, — а ну посторонись, че встали здесь, братья. Пацан — ему лет тринадцать на вид — пожимает Макару руку и что-то у него спрашивает. Антон чувствует себя так, словно пошел с мамой в магазин, она встретила знакомую, и теперь ему минимум минут двадцать оттираться рядом с тупым лицом и улыбаться гримасой, когда мама скажет: «А вот Антон вот так вымахал, уже шестнадцать лет». Нихуя ж себе. Гулять с Макаром по городу вообще невозможно. Еще ни разу не было такого, чтобы он кого-то знакомого случайно не встретил. Либо это будет давний дружбан, либо тот, с кем он когда-то разосрался, но у кого все равно спрашивает, «че, как жизнь». Антон привык к этому — ему норм. С Макаром — точно норм, даже если он в шутку начинает выебываться. После третьего урока в коридорах всегда куча народу — во время большой перемены все прутся в столовую, чтобы снова попробовать невероятный сладко-горький несвежий медовик и чтобы выдуть всю воду из фонтанчика. Антон сам был среди них. В Инстаграм Антон лезет уже автономно — он не смотрит ничьи истории, не листает фотки, тем более что Арсений ничего больше не выкладывал, но тыкает на вкладку «Подписки»: Арсений мелькает пару раз — последнее, что он лайкнул час назад, — это фотка какого-то мужика на фоне кирпичного здания и видео с танцующими девушками. Антон досматривает его до конца без звука — просто танцующие на высоких каблуках женщины, — и закрывает Инстаграм. Че приходил, че хотел — хуй знает. Мужик на фотке — из списка бесконечных ноунеймов. Антон понятия не имеет, кто это, но Арсений, как Антон быстро проверил, на него не подписан. И, возможно, Антон реально долбоеб. Он считает, что лайки ничего не значат, но сам делает то же самое: буквально сталкерит Арсения в соцсетях и с подозрением смотрит на все, что там есть. Дебил, блять. Лицемер ебучий. Жалко, что нельзя хотя бы немного жить только мозгом, а не идти на поводу у эмоций. — С другой стороны, я знаю случаи, когда по лайкам реально потом понимали, что им изменяют. — Блять, но это же не всегда так, — хмурится Антон, усаживаясь за единственный пустой стол в столовке. Макар садится напротив него, кидая рюкзак на пустое место на белой лавочке рядом. — Типа так можно про что угодно сказать. Везде есть исключения. И вообще, блять, это просто стечение факторов. Дело не только в лайках. — Согласен. Со стороны буфета — Антон сидит к нему лицом — к ним быстрым шагом идет Димка. Журавль сказал им пару слов в раздевалке после физ-ры и пошел на третий этаж. Если он реально обиделся на антоновские слова — это только его проблема. Димка, когда Макар рассказал ему то, что рассказал ему Антон, предложил с Журавлем поговорить — но Антон теперь просто бесится на него, поэтому сегодня точно общаться с ним не хочет. Отойдет к вечеру — завтра побазарят. Заткнуться у Антона не получается: — Считать, что, если условный партнер лайкнул что-то, где присутствуют письки-сиськи, это измена — какой-то тупизм. Мое мнение. — Ну, — подключается только усевшийся возле Антона Димка, — у всех свое понятие «нормы». — Блять, — резко поворачивается Антон к нему, — это просто, сука, обычная фотка. Нет, если люди на фотках внезапно станут не одномерными, вы мне скажите, но пока это просто несуществующая цифровая хуевина, на которую захотелось подрочить, это, блять… Макар хохочет: — Нихуя ты завелся, Карлсон. — Потому что настоебало. Если мне в отношениях запретят дрочить, потому что это тоже измена с хуя-то, я нахуй пойду. — Шаст, тебе никто не запретит дрочить, не переживай, — улыбается Димка, вытаскивая из рюкзака пакет с маленькими зелеными яблоками. — Нате. Бабушка передала. Последние в этом сезоне. Антон кивает, хватается за первое попавшееся яблоко и вгрызается в него передними зубами, чувствуя, как по губам и подбородку стекает сладко-липкий сок. Макар в этот момент дожевывает «Сникерс» и тоже тянется за яблоком. Во рту у него сейчас будет кислая мина. Голова у Антона уже, к удивлению, не болит, вообще незаметно прошла, но горит жопа — Антон не думал, что эта тема так сильно его дернет. В принципе как и любой человеческий идиотизм. — Все должно быть в меру, — подытоживает веселым голосом Макар, уже обгладывая огрызок со всех сторон. У Антона между нижних зубов застревает кусочек яблока. — В меру — лайкать людей, в меру — дрочить, в меру — следить за тем, кто че лайкнул и кто сколько подрочил. — Или вообще не следить, — бросает Дима. — Не вижу в этом смысла. Антон отворачивается и упирается взглядом в окно. Когда начинаешь долго смотреть на небо, на мятые куски облаков, они начинают плыть быстрее — вроде только подпирали солнце, а уже повисают, как перевернутые грязные сугробы, над крышами высоток. Лучи утыкаются в стекла, окрашивают бежевые жалюзи. Это не похоже на весну, на лето. Облака, солнце, небо — все зимнее. В пятницу уже декабрь. Странный, заебанный, холодный декабрь.

***

— Твоим прессаком реально можно орехи колоть. Антон молчит. — Или разъебывать мобов с щитами. В ушах — свист проезжающих по дороге машин. Около «Пятерочки» целый шквал малышни, и Антон за вчера и за сегодня, откровенно говоря, устал с ними сталкиваться. Это непомерное бремя. Антон вообще не понимает, за что ему это — постоянное взаимодействие с людьми. Малышня распивает бутылку «Фреш Бара» на троих. Один из пацанов стоит прямо возле автоматических дверей — та то открывается, то закрывается. — Или! Бля. Или можно на нем новый город построить. Смешливо улыбнувшись, Антон поправляет лезущие в глаза волосы. Они мокрые, тяжелые на кончиках. По головешкам и асфальту ударяются снежно-дождливые капли. Антон планировал идти пешком и идти один — в итоге поедет после тренировки на автобусе и вместе с Макаром, потому что тот умолял «сопроводить» его хотя бы до антоновской остановки, чтобы ему было не скучно ехать в центр города, потому что «батя опять че-то мутит, а кто я такой, чтоб отказываться от авантюры». Еще раньше Антон планировал пойти к Арсению — но тот сегодня отпросился раньше. Антон так и не знает, ушел он или нет, — написал ему, ответа не получил. Арсений сегодня бросает на него загадочный взгляд из-под мексиканской шляпы и постоянно пропадает из сети. Бывает у него, блять, такое настроение, из-за которого Антону еще больше к нему полезть, в него залезть — хочется. Или он просто занят. Что, блять, логичнее всего. — У меня нет мышц на животе. — Они у всех есть, — хлопает по плечу Антона Макар, проехавшись ладонью по влажной куртке. — Просто не все их стремятся показать. Стесняшки. — Ну вот я и не стремлюсь. — Да у тебя там плитка шоколада. Хрюкнув, Антон чуть не спотыкается на ровном месте — Макар придерживает его за локоть. — Ты мой великий спаситель. — Как можно не помочь такому мужчине. Сильный, мускулистый, храбрый мэн оф зе ворлд… О-ля-ля. — Закрой рот свой поганый, — бубнит Антон и, засмеявшись, толкает Макара вперед. Тот, взвизгнув, убегает — высоко поднимая колени и подбрасывая себя вверх. На него оборачиваются люди. Антон ржет еще громче, глядя только на Макара. Тот уходит в шаурмичную, чтобы купить «пожрац», потом быстро докуривает сигарету, пока Антон залипает на рассеивающийся вдалеке по дороге туман. В том районе — противоположном от того, куда надо ехать Антону, — находятся коттеджные поселки, лесопосадки и кладбище. Еще — куча больших строительных магазинов, торговый центр и какой-то институт. Выбери своего бойца, называется. Не хочется пиздострадать, что сегодня не получится посидеть с Арсением у него в кабинете. Антон почему-то с самого утра чувствовал, что поебошит после тренировки домой. Раскатываешь губу — жди, когда тебе закатают ее обратно. Еще и булавкой закрепят, потом никакой хуйни вслух не сказанешь. Когда подъезжает автобус, Макар говорит: — Он будет стоять три минуты. Мы испытываем судьбу. — Это она пытает нас, — негромко произносит Антон, смотря на открытые двери притормозившего на обочине автобуса. — Ауф. — Пошли. — Ага-а-а. Макар выбрасывает бычок, зачем-то трет губы и буквально запрыгивает в салон. Он полупустой — на последних пяти местах сидят, наверное, студенты колледжа, впереди — за водителем — девочка, и Антон уже думает, что он просто постоит у окна и подождет своей остановки, не будет лишний раз двигаться, когда Макар улетучивается в заднюю часть автобуса и приземляется спиной вперед на самых идиотских местах. Когда сидите и смотрите друг на друга. Как будто это единственные свободные сиденья. Арсений все еще ничего не написал. Наверное, реально свалил уже. — Угар, если мы сели, а автобус сломался. Давай выйдем? Неугомонный. Шутит, что может стать заменой водителю автобуса — или хотя бы поменяться с ним карточками: чтобы тот не перетруждался снятием денег. Антон втягивает через нос воздух, тормознуто пожимает плечами. Застегивает карман куртки. Рядом с ними никто не садится. Антон прижимается лбом к окну, выдыхает на него — дед всегда ругается, когда Антон мацает запаренные стекла или рисует что-то на них. — Журавля не хватает… А че он не с нами пошел, кстати? Вопрос, который задает Макар, будто не имеет ответа — либо он должен знать его сам. Антон, шмыгнув, снова пожимает плечами. Раньше он всегда знал, чем в тот или другой момент занимаются пацаны, сейчас — нет. Он живет по старым заводским настройкам, где Журавль постоянно следит за Пашкой, Макар — где-то шляется или гуляет с девочкой, а Димка — либо учится, либо рубится в комп. Сейчас все может быть иначе, а может и не быть — Антон не знает. Он не заметил, как перестал обращать на это много внимания. Как и на ситуации, как вчера. Журавль уже к последнему уроку мотался с ними, а вечером звал всех в Дискорд — пошел только Макар. Антон сделал вид, что не видел сообщений в беседе. Он, блять, был занят. Даже не Арсением — мамиными кулинарными экспериментами. К Арсению он пошел потом. Антон прикусывает губу. Макар оборачивается, смотря в сторону водителя, затем тяжко-протяжно вздыхает. — Я понял, где Журавль. Антон с улыбкой вздыхает. — И где. Внезапно Макар наклоняется к Антону, шаркнув рукавом куртки по стеклу, и начинает петь: — Журавли-и улетели на ю-у-уг, рису-уя солнечный кру-у-уг… Я хочу-у быть ря-адом с тобо-о-ой… Че там дальше? А! Ка-ак долго мы не виделись с тобой, родная, сейчас я вижу, журавли улетают… Он не поет — буквально зачитывает рэп, и Антон не может перестать смеяться — в этот момент он на секунду скашивает взгляд, готовый заржать еще громче, и чуть не простреливает себе висок: в автобус врывается Арсений — сука, собственной персоной. Такой неожиданный, что мозг звякает ошибкой, как компьютер, поймавший вирус. Только тебя и ждали, блять, да. Аж очко поджимается. Автобус трогается с места и выезжает на дорогу. Макар спрашивает: — Тебе понравился мой концерт? Он все тебе объяснил? Коротко, четко, со шлейфом улыбки: — Да. Арсений, уперевшись спиной в горизонтальные поручни и тяжело дыша открытым ртом, замечает Антона. Хорошо. Ему нужна буквально секунда, чтобы оказаться рядом, еще секунда — чтобы заметить Макара и: — О… — Опа! Здрасьте-мордасти! — Привет! Гул их голосов. Чирк шпилем по сердцу: Антону вроде норм, а вроде и не норм. Не будь здесь Макара, Арсений бы сейчас смотрел только на Антона. Арсений стоит в проходе, наверное, все то время, пока светофор впереди не загорается зеленым. Потом он усаживается рядом — рядом с Антоном. Подгибает-скрещивает под сиденьем ноги, слышно стукается ботинками об пол. Ему просто не нравится ехать спиной вперед. Дело только в этом. Антон пытается съесть улыбку: зажевывает губы и ненадолго — на три уличных магазина вдоль дороги — отводит взгляд в окно. Нихуя себе. Он повторяет, не шевеля губами, смотря в одну точку: нихуя себе. Он вообще не ожидал, что Арсений окажется здесь. Откуда ты, блять, взялся. Ты же должен был уже уйти. — Я еле успел, — выдыхает Арсений, и Антон поворачивается к нему. Приковывается взглядом — поверх светлой радужки виднеется отпечаток удивления. Словно Антон обещал уехать на Марс, даже фотку в скафандре прислал, потом пропал на несколько космических лет — и столкнулся с ним лицом к лицу в ебаном городском автобусе. — Думал, придется ждать следующий. Макар отвечает раньше Антона: — Да там водитель все равно, бедолага, не решался ехать. Ему нужно было принять важное решение — сдвинуться ли с привычной точки типа или продолжить стоять на месте. — У вас тут философские рассуждения, да? — мягко улыбается Арсений, прижимая к себе сумку с ноутбуком. У Антона вьетнамские флэшбеки — один раз они вместе уходили из кабинета Арсения ближе к вечеру и он так же нес этот чехол. Арсений тогда, кажется, был в пальто. Сейчас он в куртке, она даже видимо теплее, — и в черных джинсах. Под курткой — белая водолазка, и Антону пиздец как жаль, что на Арсения в ней он сегодня посмотрел всего раз. Прислал бы фотку хотя бы, бля. Сложно, что ли. Антону в исследовательских целях нужно. Макар все шутит, рассказывает о том, как прошла тренировка, как они каждый раз закатывают физруку бесплатный стендап. Спасибо, блять, что не сказал, как Антона ебнули мячом по башке. А Арсений все смеется. Сидит рядом и смеется. Да, смейся. Антон облизывает губы, откидывается затылком на спинку сидения. Нога Арсения чуть прижимается к его ноге — не коленями, а именно бедром. Оно теплое. Наверное, мягкое. Конечно, сука, мягкое. Антон уверен. Он, блять, хочет сказать: он знает, но он не знает — зато прекрасно знает, какие на ощупь арсеньевские виски, его запястье и плечи. Их бы… раздеть, оголить, так, чтобы вжать руки сразу в кожу — повести ими ниже, почти дотягиваясь до груди, а потом промять шею. И прикоснуться к ней носом. Глотнуть его запах. Антон буквально упивается слюнями — вода не нужна. Сегодня Антон видел Арсения, когда шел с пацанами по коридору: тот бежал им навстречу, быстро поздоровался и снова куда-то унесся, как гепард на стероидах. Никаких тебе особенных взглядов, внимания, нихуя не было — как будто сейчас снова девятый класс, и единственное, что объединяет Антона и Арсения, — это та ебучая встреча, когда Арсений набухался. Пиздец. За проезд деньги у них берут только через две остановки — Макар и Антон оплачивают картой, а Арсений — наличными: вытаскивает из кармана сторублевую купюру и выглядит так, словно вот-вот скажет, что сдачу ему возвращать не нужно. Смешной. Хочется чмокнуть его прямо в вежливо-искреннюю улыбку. Говорить же что-то ему не хочется — тогда придется, нахуй, вы-кать, играть в цирк, типа — не, вы ебу дали, я никогда не был у него в квартире, никогда не переписывался с ним до поздней ночи, никогда на него не дрочил, никогда не хотел с ним потрахаться. И в губы его не целовал. Антон слишком стар для этого дерьма, поэтому большую часть пути он просто молчит. Думает, что никто, кроме них с Арсением, ни о чем не знает. О поцелуе тоже. Он делает вид, что его не трясет внутри от желания разузнать, почему все-таки Арсений сегодня уезжает с работы так рано, куда он сейчас — домой ли, — а еще: будет ли у него время поговорить с Антоном сегодня хотя бы немного? Хотя бы полчаса? Антон ненавидит, когда что-то в нем оживает, подсказывает, что — нет, нихера. Обычно он не ошибался. Обычно потом Арсений реально пропадал с радаров. Нет, если он едет сегодня ебаться — супер, заебись, удачи тебе, блять. Хорошо потрахаться. Супер. Просто супер. Антону не нужно об этом знать, да. Он и без этого все поймет. — Ты чего? — вдруг спрашивает Арсений. До Антона доходит, что они все молчат. По ушам долбят бесконечные сигналки машин. А рядом с Макаром — напротив Арсения — сидит какой-то бородатый мужик. Он в беспроводных наушниках, смотрит что-то в телефоне — тот повернут горизонтально. Хорошо ему живется. Антон переводит взгляд на Арсения. Улыбка на чужих губах кажется то ли такой привычной, то ли странно-незнакомой — точно, блять, блять, вот снова это ощущение… точно они не должны быть здесь. Среди мужчин, женщин, детей, бабок и дедок. Должны быть не здесь. А Арсений вообще должен сидеть у него на коленях, а Антон вообще должен целовать ему шею. Нюхать ее. Трогать его ноги, руки, задницу, спину, гладить его — и говорить, какой же он красивый. Еще раз и еще. Вот как оно должно быть. Сглотнув, Антон качает головой. Тише, тише — пока Макар приставляет к уху телефон и, наверное, слушает чье-то голосовое — говорит: — Представляю, что будет, если выйти не на своей остановке. — А на какой? Арсений, ты реально не понимаешь или придуриваешься? В уголках его губ скапливается улыбка — как лучики. Солнца нет — вот оно где. Антон вскидывает бровь. Арсений вдруг отзеркаливает его выражение лица — тоже поднимает брови и улыбается шире. Сука! Он опять это делает. Как тогда. О мотивах, причинах, последствиях — обо всем этом Антон будет думать потом. Он ссыкует копнуть глубже и наткнуться просто на какую-нибудь железку — крышку от стеклянной бутылки, — а не на долгожданный пиратский клад. Он, блять, хочет себе карту — но не карту сокровищ, а карту, которая объяснит, что между ними (если оно вообще существует — это коряво-мнимое «между ними») происходит. Хоть ебани себя башкой об асфальт — нихуя не понятно. Просто улыбающийся Арсений. Арсений, которому хочется сказать: я пиздец как скучал по тебе. После их прогулки Арсений ему в этом признался — не один раз. Антон переслушивал те голосовые, перечитывал ту переписку не один раз. Настолько, сука, пытался до какой-то истины дойти. А истина одна — и не в вине, а в Арсении. В том, что он заставляет Антона говорить. На что он его толкает. Он никому таких вещей не говорил. Никогда не делал комплименты, чтобы — вольно-невольно — показать: я с тебя тащусь. Мне похуй, во что ты одет, расчесанные ли у тебя волосы, чистый ли у тебя от еды рот, сухие или мягкие у тебя руки. Мне похуй, и похуй, и еще раз похуй — подчеркни пунктиром, волнистой линией или штрихом. У меня от тебя, сука, вместе с членом встает сердце. Дефибриллятор можно сразу на помойку выбрасывать. Антон, блять… Пизда. Он зажимает уголок нижней губы передними зубами. Арсению ответить нечего — потому что Макар уже убрал телефон и потому что у Антона пересыхает горло. Он заперт в комнате страха, но ему почему-то смешно — поэтому он улыбается, будто в никуда, не Арсению, и достает телефон. Боковым зрением выхватывает: Арсений смотрит ему в экран. Умничка. Чужое бедро все еще прижато к антоновской ноге. По ляжке расползаются складки ткани, будто джинсы Арсению большеваты — готовы упасть без ремня. На коленке белое пятно-кружок — как от замазки. Антон прикладывает палец к круглой кнопке под дисплеем, сразу заходит в Телеграм, пропуская мысль о том, чтобы открыть камеру и сфоткать ноги Арсения, — далеко хуярить не надо: диалог с ним же открывается сразу, и Антон, чуть убавив яркость, печатает, не попадая правильно в буквы: «Если ты думаешь что я реально не поеду до твоей остановки, ты сильно ошибаешься». Отправляется сообщение уже без ошибок — Т9 постарался. Хуя себе нестандартная ситуация — переписываться с Арсением, пока напротив сидит Макар. Антон переглядывается с ним — тот сразу подмигивающе дергает бровями и вопросительно кивает. Антон даже не хочет знать, что он там себе надумал. На Арсения он не смотрит специально. Хотя хочется — ебать как сильно. Периферией все равно заметно, как он набирает сообщение, быстро тыкая указательным пальцем правой руки по экрану, а левой — удерживая телефон. Слышно: тихо сопит, иногда два раза подряд — словно болеет и из носа льются сопли. Под антоновским сообщением без звука всплывает ответ. Антон упирается виском в окно, быстро проверяет, где они едут, и читает, притянув телефон ближе к лицу: Правда? Блин.. было бы клево ответить что-то наподобие «давай», но мне надо к дантисту- запись на четыре часа Бля-я-я. Сука, охуеть. Он реально уже начал думать, что поедет вместе с Арсением до конца. Глупый, что ли. Он быстро, будто пытаясь успеть, пока Арсений не уберет телефон, отвечает:

Просто осмотр?

Антон всегда говорит «стоматолог». Никогда не слышал, чтобы кто-то называл их дантистами. Ага! Проверю, наел ли я сладкого на кариес )) А ты сегодня вечером будешь занят?

Нет

Выходить из диалога Арсений, видимо, не собирается. Посередине груди приятно тянет, что-то булькает — Антону так же хорошо, как хорошо, когда ему на живот или прямо возле шеи ложится Милка, наевшаяся, мурчащая, сонная. Ее гладишь, чешешь за ухом, а она только больше на тебе разваливается — мягкая, пушистая. Антон готов любить ее бесконечно. О.. я тоже Надеюсь, я там надолго не задержусь.. Вслух бы спросить — повернувшись, схватив Арсения за запястья, за пальцы: зачем ты спрашиваешь, занят ли я? Что ты хочешь? Хочешь созвониться? Поговорить? Что, что ты хочешь? Что мне сделать, Арсений? К чему ты уточняешь, что ты тоже свободен? Чтобы что? Блять, Антон бы позвал его гулять — прямо посреди недели. Вечером. Он бы очень хотел. Он бы потом его снова проводил. Сжав губы и, постучав кончиком пальца по углу телефона, Антон отправляет Арсению стикер с лежащей на кувшинке лягушкой. Со стороны доносится мягкий короткий смешок.

Я тоже

Мне скоро выходить

Я тоже только что об этом подумал.. я только вчера к врачу записался, а так думал, что мы увидимся после твоей тренировки как обычно- я даже парочку смешных историй оставил на потом, чтобы вслух рассказать 🤣🤣

Ничего страшного, расскажешь мне попозже

Встретимся тогда потом?

Да! Конечно Конечно. Антон скатывается глазами на строку набора сообщения, облизывает губы, думая: что же еще написать, как не закончить диалог, что же еще тебе сказать, — но все, на что его хватает, — это на медленно скользнувший взгляд на Арсения исподлобья. Висок прижимается к холодному стеклу, колено один раз стукается об арсеньевскую ногу. До остановки Антона — еще одна. Арсений вздергивает ресницы — тоже смотрит на Антона. Секунду, вторую. Антон думает: щас отвернется. И он отворачивается. Дерганно, словно испугавшись, запихивает телефон в карман и обхватывает пальцами сумку с ноутбуком на коленях. Антон жмет боковую кнопку, блокирует экран. По Арсению скучается уже сейчас — Антон еще даже с места не встал. Макар — первый, кто оживает в антоновском статичном мире, застывшем, пока он говорил с Арсением. Он потягивается, подзывает Антона ближе, дернув пальцем. Антон наклоняется к нему, улегшись животом на рюкзак. — Если бы не он, — совсем тихо говорит Макар, — я бы те такой концерт забабахал здесь. — Верю, — шепчет Антон, улыбнувшись краешком рта. — Ты скоро выходишь? Арсений выходит через пять остановок. — Замуж? Нет, ты че, дурак. Антон фыркает. — Сразу после твоей у меня, — добавляет Макар. — Ты же говорил, что тебе ехать миллион лет. — Без тебя — как миллион лет. Антон цыкает, закатив глаза, и садится ровнее, чтобы уже через пару секунд пытаться выползти. Мужик с телефоном в руках двигает ноги, а Арсений просто подскакивает — дает Антону место выползти. Какой же ты хороший, пиздец. Так бы и съел. Антон хватается за спинку арсеньевского сиденья. Тот не двигается к окну. Чуть улыбаясь, глазеет на Антона — лапательный, такой близкий. Можно просто наклониться и уже задеть носом его лоб. Макар Антону машет, Арсений — продолжает улыбаться. Правильно, с тобой нам точно можно не прощаться — Антон еще не раз ему сегодня напишет. Хуево — уходить отсюда. Да, Макар щас свалит тоже. Но все равно. Хуево. — Аривидерчи, — бросает он, решив не раскидываться то «пока», то «до свидания». Арсению, даже если бы они не общались, можно так говорить. Антон так решил. Скользнув пальцами по арсеньевскому плечу — шершавой поверхности куртки, — Антон отпускает спинку сиденья и перехватывает поручень с другой стороны. Идет, не оборачиваясь, к дверям. Думает: дело только в приеме Арсения у врача — только в нем. Иначе бы Антон точно, сука, честное-пречестное… проводил его сегодня. Хотя бы проводил. Он слишком соскучился. Слишком давно его не видел. Как теперь вообще жить, когда в субботу не идешь к Арсению домой? Как Антон вообще до той субботы жил. Не успевает автобус притормозить, двери уже открываются. На этой остановке Антон выходит один — не смотрит еще раз на Арсения, ничего больше никому не говорит: просто спускается наружу, накидывает на голову капюшон и, уткнувшись губами в торчащий воротник, сразу сворачивает — ему нужно перейти дорогу, а потом идти, и идти, и идти. Чтобы дома написать Арсению — еще раз, и раз, и раз.

***

На полу валяется комом одеяло. На кровати валяются штаны. На кресле валяется смятая рубашка. Открыто окно. Антон лижет подушечку, почти засасывая ее, и стучит кончиком слюнявого пальца по головке. Дергаются плечи. Свет ночника — единственный источник света в комнате — падает теплым желтым кругом на кровать и пол. Антон закидывает голову, вскинув бедра, и идет за четкой картинкой в голове дальше. Как в кандалах, блять. Пусть ведет его куда хочет. Рука сухая, больно трущаяся. Если бы у Антона были деньги, он бы попытался где-то себе достать смазку: в Сафари открыто миллион вкладок, штук пять-десять из которых — о смазках и презервативах. Заебешься ебаться. Интернет-магазины, сайты какие-то, куча картинок. Инструкция, как натянуть презерватив. «Разорвать зубами не получится». Так все-таки — какие смазки лучше? Антону все интересно, хотя ему даже трахаться не с кем. Только всухую наяривать дома, пока никого нет, — за закрытой дверью. Он расставляет колени в стороны, стукаясь левым об стену, наклоняется — дует прямо на член. Тот дергается, дрожаще отскочив от живота и вновь прижавшись к нему. У пупка блестит. Антон облизывает губы, снова ложится: рука — поперек, мизинец дотягивается до основания. Возможно, Антон настолько преисполнился, что ему уже скучно — просто дрочить. Он, блять, уже во сне готов это делать. Сейчас хочется чего-то другого. Нет, он часто думает об Арсении, когда возбуждается. Бля, смешно — часто. Всегда. Учитывая, что дрочит он на Арсения больше полутора лет точно, — можно сказать, всегда. Но хочется уже другого. Ну, чтобы Антон не делал все сам. Не сплевывал на пальцы, не крутил сжатым кулаком по головке. Не щупал другой рукой яйца, не гладил сам себя — по низу живота, по соскам или шее. Это ощущается никак — как будто просто чешешься. Наверное, если тебя трогает другой человек, это приятно. Сука, или он фригидный. Нервные клетки напару с окончаниями сгорели от стыда за то, че он вытворяет. Ладно. Ладно, все. Антон задирает левую ногу, ставит ее на стену. Правая ладонь будто на автомате двигается вверх-вниз — не надавливая, не сжимая. Почти лениво, нехотя. Хочется… не дрочки. Да, точно. Антон не хочет, чтобы кто-то трогал его член руками. Минет? Б-бля, нет. Не сейчас. Антон приоткрывает рот, глядя полуприкрытыми глазами в потолок, высовывает язык — двигает им от верхней губы к нижней, чувствуя, как тот гнется, как по нему стекают слюни. По жопе шлепает холодом. Устроил здесь альпийские луга, нахуй. Вроде — вот, он видит: Арсения, его квартиру, собственные руки, тянущиеся к его шее, плечам. Вроде — все знакомое, то же самое, что было в субботу, но… исход другой: в реальности Антон Арсения не поцеловал — сейчас же он точно срывается с цепи, вмазывается губами в его губы. Нижнюю легко обхватить собственными, затем — оттянуть, блять, блять… повести пальцами по его боку, животу, дотронуться до его члена. И: следом вывернуть кисть так, чтобы она протиснулась между диваном и задницей. Сжать ее. Ладонь на члене сжимается. Колено трется об стену. Хочется замереть — чтобы не тряслись ноги, не трясло плечи, но не получается. Антон даже не успевает сообразить, как это происходит, — но он весь вздергивается, переворачивается, бухнувшись лицом в подушку, а локтями и коленями — в матрас. Трусы, застрявшие на щиколотках, получается снять со второго раза — подталкивая их пятками. Все. Это фиаско. Мокрый кругляшок пятна на подушке. С губы стекает слюна. Антон глубоко вдыхает, тихо мычит и — представив, как давит Арсению пальцами на задницу, в ягодицы, через штаны, чуть сгибая фаланги, — наклоняется, опускается, выгнув спину, на кровать. Упирается в нее оголенной головкой. Сразу хочется подняться — ударившим в голову импульсом-мыслью. Сука-а. Это так по-уебски наверняка выглядит со стороны, но так охуенно… очень хорошо. Очень, блять, хорошо. Антон вскидывается, смотрит вниз. Колени почему-то разъезжаются, но не дрожат. Член почти дотрагивается до простыни. Антон напрягает бедра, медленно опускает их, снова поднимает. Виски, щеки горят. Господи, что он делает… бля… Чувствуется выступающий запах пота. Рот весь в слюнях — Антон быстро вытирает его предплечьем. Это, блять, что за имитация траханья пошла. Мышцы спины, задней поверхности бедер тянет. Антон то опускается, то поднимается, жмурится, пряча глаза в подушке, пытается поймать теперь размазанную картинку — там Арсений приподнимает жопу, чтобы Антону было удобнее ее трогать, там он разводит колени в стороны, там он дает себя лапать, сжимать, облизывать. Целовать. Антон застывает, тяжело дыша. Локтям уже больно: хочется вытянуть руки, но тогда Антон просто грохнется — он и так уже еле стоит. Только-только нихуя не происходило: он просто пытался довести себя до оргазма, зацепиться за что-то, чтобы кайфануть. А теперь — теперь: дрожащее дыхание, бьющая в щеки кровь, член, трущийся об постель, прижатые друг к другу ступни. Их начинает сводить — Антон шевелит пальцами на ногах, трется лбом об подушку. Ему осталось немного… Щас-с-с… бля. Толкнувшись вперед, будто пытаясь реально выебать кровать, Антон опять делает это — зажимает зубами краешек съехавшей наволочки. Закрывает глаза. Дыхание стынет в горле, сбивается. Целовать ему некого, трогать ему некого, заниматься сексом ему тоже не с кем. У Антона никого нет. Класс. Станет ебырем кровати. Он уже просовывает руку между животом и простыней, чтобы додрочить, выжать, сука, из яиц все до последней капли, а потом еще полчаса не знать, как функционировать, как подать признаки жизни, как вообще иметь настроение хотя бы на что-то — после дрочки в последнее время настроение такое, жизнь-тлен, вся хуйня, — уже только-только дотягивается до головки, как телефон ломает, нахуй, все. Кто-то звонит. Антон выругивается, перед этим пожевав злое «блять» между зубов, и пытается нащупать левой рукой телефон — тот лежит на полу, экраном вниз, чтобы не краснеть из-за того, что Антон тут вытворяет. Проехавшись подбородком по матрасу, Антон свешивает с кровати голову, два раза просто стучит ладонью по полу, будто у него онемели конечности, а после подтягивает телефон ближе. Вырывается истерический смешок. Нахуя ты мне звонишь сейчас. И вообще — почему ты звонишь? Антон булькает слюнями в простыню, пытаясь восстановить дыхание и прийти в себя — вернуться душой и бренным телом в реальность, — а потом, убрав правую руку от члена, кладет телефон перед собой и проводит по экрану вправо. Голос Арсения звучит в этой ситуации сюрреалистично, неправильно, вывернутым наизнанку — будто Антон реально шизанулся. Пора вызывать дурку. А собственный голос растекается топленым маслом: — Алле. — Привет? Прости, что звоню без предупреждения! У тебя есть парочку минут? О, Арсений, для тебя у меня есть хоть целый час. — Угу. Антон приподнимается, бросает взгляд на член, под светом ночника кажущийся темно-красным. Головка почти бордовая. Какой же, нахуй, сюр, реально. Пока Арсений в трубке копошится — судя по прерывистому свисту, он еще не дома, наверное, только недавно закончился прием у «дантиста», — Антон успевает перевести дыхание, еще раз стиснуть в кулаке член и понять — все, нихуя. Можно закругляться. Он уже сбился. Сука, обидно. Хотелось с кайфом еще хотя бы полчаса поваляться, повозюкать по мозгу мысли об Арсении — голом, горячем, раздвигающим перед ним, перед Антоном ноги, готовым на самые разные вещи, может, даже штаны, бля, снять, — но тот решил ошарашить Антона звонком — во-первых, внезапным, во-вторых, даже не в Телеграме. Улыбаемся и машем, улыбаемся и машем, типа не дрочили и не пытались трахнуть кровать. Антон вытирает рот, садится, прижавшись сгорбленной спиной к стене, и подгибает колени. Член еще не опустился, но трогать себя Антону больше не хочется. — Все, прости! Я хотел написать, спросить, удобно ли тебе, а потом подумал, что ты сказал, что вечером не будешь занят… и вот! Звоню! — Ты не дома еще? Антон делает вид, что ему нормально, — но на самом деле он чувствует себя так, будто Арсений внезапно распахнул дверь спальни, как раз когда Антон собирался порвать членом простыню, а еще издавал все эти странные полустонущие звуки. Фу. Кому вообще это может быть приятно слушать. Он рад, что это Арсений, он будто даже не сильно удивился, что тот позвонил, хотя не ожидал, — это приятно. Но было бы еще круче, если бы Антон смог довести дело до конца, а не прерываться в самый ответственный момент — ему, ну блять, оставалось немного. Оттягивал еще. — Нет, но все хорошо! Но я скоро уже подойду. В общем! Я не просто так звоню… обычно, когда я из-за чего-то сильно волнуюсь, я либо-о… — Снова пауза. Антон предполагает, что Арсений либо что-то интересное увидел, либо на светофоре стоит, либо просто ведет себя как обычно — чуть летяще, но, сука, чарующе. Да. Антон так и назовет это. — Ох. Так. О чем я? В общем, я то могу болтать об этом тревожащем сутками-сутками напролет, то буду молчать… и в голове все молоть-перемалывать, блин. Я очень переживал перед сегодняшним походом в клинику — у меня зубы почему-то стали сильно чувствительнее, чем были, и я решил, что надо пойти и проверить, все ли у меня хорошо там… Антон, слушая Арсения, прикрывает глаза и рандомно думает: блять, а я голый сижу. Не спрашивай, как у меня дела и чем я занимаюсь. Представляю тебя. Мысленно трахаю почти. Нравится тебе, блять? Нравится? Поджав пальцы на ногах, Антон перехватывает телефон и тихо выдыхает. Нет, не трахаю. Не дошел, блять. Арсений в этот момент продолжает: — Я себя всего уже в тревоге извалял, блин! Но! Блин, Антон, представляешь, что? Губы изламываются в улыбке. Такой Арсений… эмоциональный. Антона бы снесло волной, если бы они были рядом. Но они не рядом — а если бы были, Антон бы удержался за дерево. За угол дома. За арсеньевскую руку. Он бы точно ее протянул — Антон в этом даже почему-то не сомневается, а он редко может быть уверен в чем-то… вот настолько. — В итоге все в порядке? — негромко уточняет Антон. Хочется звучать мягко — так, чтобы Арсений почувствовал, что Антону интересно, что ему не насрать. И что — нет, все, больше он даже не жалеет, что не смог додрочить. Ниче. Дрочка в его жизни есть каждый день, а звонящий ему — ему — Арсений — нет. Бля. Как же хорошо. — Да! Блин, да! — Я рад. — Я тоже, очень! Мне сказали купить одну пасту конкретную, стоит она, конечно… я немножко обалдел. Но ничего! В общем, теперь надо укреплять эмаль и правильно зубы чистить… а то я грешу этим, знаешь? Чищу не три минуты, а прямо по чуть-чуть… а так нельзя. Ирригатор было бы хорошо купить… много в зубах остается. — Арсений вдруг замолкает. — Извини за подробности… Антон хмыкает. — Арсений, ты говоришь с человеком, который буквально позавчера… или вчера, не помню, рассказывал тебе о говне в кошачьем лотке. — Это другое! Это… не рот. — Да. Кошачья жопа. — Антон! — Арсений громко смеется прямо в трубку, и Антону кажется, что ему в ухо затекает трескучая ласковая трель. Если бы сейчас не было интернета, Антон бы записал такую на диктофон и слушал ее, приложив к уху. И никогда, никогда бы не отправил ее кому-то по Блютузу. Оставил бы только себе. — Почему мне всегда так смешно с тебя? Губы щекочет улыбка. — Потому что я клоун со стажем. — Ты не клоун. — Клоун. — Не клоун! Антон опускает взгляд на член, разочарованный и оскорбленный отсутствием оргазма. А что поделать. Жертвы во имя великой любви, нахуй. — Я шут, клоун, Арлекино. — Если ты Арлекино, то я Пьеро, — объявляет Арсений смешливо-улыбчивым голосом. У Антона медленно закрываются глаза. Он мычит, перекатывая на языке несколько фраз, но в итоге спрашивает: — А они друзья? Арсений отвечает не сразу. Блять, если Антон снова опозорился из-за своих невероятных, очешуительных знаний об итальянском театре, то можно сразу похоронить его за плинтусом. — Блин, я не изучал это так глубоко. — Ну ладно. Я потом почитаю. — Но я думаю, по легенде, они не враги?.. По крайней мере, они в одном творческом круге… мне теперь тоже интересно стало! Арсений в километрах от Антона, но его лицо Антону все равно видно — будто они опять разговаривают по звонку в Телеграме, будто Арсений снова единственный включил камеру. Болтает что-то, смеется постоянно. Такой счастливый. Довольный. Антон тихо усмехается. Ему так хочется поговорить еще — но Арсений отключается буквально через минуту. В интонациях, когда он тише, гораздо тише обычного произносит, что он уже минут пять просто стоит около подъезда, — в голосе у него проскальзывает грусть. Слух выхватывает ее раньше всего остального — смысла сказанного, самого голоса. Он стоит около подъезда. Там, где были они. Где Антон в субботу сел в такси. Почему его так ебашит от одной только мысли об этом? — Спасибо тебе, что выслушал меня… Я думал, что звонить тебе будет некрасиво, а еще я помню, что тебе не очень нравятся звонки, но мне очень захотелось поделиться радостью… — Арсений затихает, видимо, подбирая слова, — потому что… да, мне важно не быть… одному в такие моменты. Это вроде бы не так важно, да? Но… Антон резко перебивает: — Важно. — Сердце громко стучит в груди. — Спасибо, что позвонил мне. — Пожалуйста… Антон. От того, как он произносит его имя, внутри все трещит. Рвутся провода, бахает по затылку шаровая молния. Антону хочется найти трусы, штаны, надеть куртку и выбежать — похуй, как он выглядит, — наружу, лишь бы отыскать Арсения и… Бля. Вот опять. Хочется. Просто хочется. Звонок сбрасывает сам Арсений — Антон отказывается брать на себя такую ответственность. Он выдыхает, секунду пялится на «13:57» под «А» на экране звонка и по-дурацки улыбается. Он вообще дурак на самом деле. Мало кто может с этим поспорить. Практически сразу в поисковой строке Гугла Антон вводит: «Пьеро и Арлекин». Среди вышедших сайтов — только отзывы на картину Сезанна Поля, о котором Антон впервые слышит, и ее описание. Тыкнув на саму картину, Антон вглядывается в лица написанных Арлекина и Пьеро — оба выглядят не особо-то довольными. Прочитав историю создания и описание на Википедии, Антон делает вывод: фух, блять, никаких гейских страстей официально не задумывалось. Антон просто успел себя накрутить. Если бы оказалось, что Пьеро и Арлекин трахаются… Антон даже подвисает: а ведь могло и такое быть, не все же им на сцене театра выступать, надо и потребности удовлетворять. Охуеть. Спасибо, что в «Буратино» такое не показали. Там Мальвина была. Антону нравилось ее платье. Прикольно нарисовали. Прыгая с мысли на мысль, Антон доходит до того, что уже залезает на третий сайт, чуть исправив поисковый запрос, и узнает о любовном треугольнике между Пьеро, Арлекино и Коломбиной. Думает: а у нас с Арсением тоже любовный треугольник? Кто тогда будет Коломбиной? Антон влюблен в Арсения, Арсений — в некую Коломбину, а Коломбина влюблена в Антона? И нахуя тогда все это? Почему Арсений вообще сказал, что он Пьеро? Да, блять, ему же надо было сказать, что он Коломбина. Гений. Антон хочет застрелиться. Ему нельзя вообще давать доступ в интернет — а еще говорить с ним загадками, даже если загадок, нахуй, нет вообще. Он чувствует себя смешно, жалко, отчаянно: сидит голый на постели, мерзнет и все долбится в телефон, что-то ищет, ищет, ищет, но не находит ничего. Только любовные драмы и нихуя — с гомосексуальным подтекстом. Геев не существует, это все выдумка инопланетян. Ясно. Арсений просто намекнул, что Антон может даже не пытаться. Да. Антон блокирует телефон и ложится скрюченным кренделем на кровать. В голую жопу бросается иголками-мурашками сквозняк. Да. Арсений же гетеро. Ему же не предлагал пойти на свидание пацан. Это Антон просто ебу дал. Какое-то время Антон не двигается. Смотрит, как шевелится за окном ветка раздетой яблони. Нет, он не жалкий. Если бы он был жалким, Арсений бы с ним не общался. Арсений бы не дрожал от его слов. Не замирал. Не смотрел на него так, как смотрит. Все чаще смотрит. Антон все еще не хочет ни на что надеяться, но на что-то уже надеется. И повторяет себе: пусть оно — у нас с ним, пожалуйста, — будет еще раз, раз, раз.