Дать задний ход

День хороший… он Арсения не душит, не кусает, не оставляет на нем кошачьих царапин — и с левой ноги Арсений не встает, и никто ему дорогу не перебегает (а даже если бы перебежал — пусть!), и солнце пытается пробиться через серые вязкие тучи… день хороший, правда, хороший; есть ощущение, что все и дальше так будет. Серьезно, елки. Так и будет. Не иначе. Кажется, он и тогда — в субботу — себе так говорил. Все зависит от того, как себя настраиваешь, — это истина, костяк арсеньевского восприятия мира, и он делится по кусочкам этим с Антоном: пишет ему, что, хотя вчерашний день казался бесконечно-тоскливым, бесконечно-промозглым, бесконечно-драчливым, хотя среда, назвавшись «маленькой пятницей», решила функционировать, блин, на вечном двигателе, — пишет Антону, что четверг… более осторожный. Смотрящий под ноги, ждущий зеленого цвета светофора, не ступающий на тонкий-тонкий, только схватившийся лед. Это греет; не как весной, особенно когда завтра — зима, но… близко к этому; Арсению сегодня спокойнее, чем вчера. Антон — у него урок этажом выше — отвечает, что в таком случае у четверга единственный хейтер — и это среда; почему-то, продираясь через долгие дебри будней недели, среда правда всегда ощущается как… финальное испытание; Антон называет это «главным боссом». Арсению нравится такая аналогия — ему вообще в последнее время по-особенному сильно нравится все, что Антон говорит. Даже если это… Ох. Нет, блин. Нет-нет. Нет, Арсений, ты не будешь это вспоминать. Он поднимает взгляд от телефона и косится на пробегающих в сторону кабинета физики мальчиков — у них в голове, возможно, ветер, но ни этот ветер, ни арсеньевский не знает, где самому Арсению найти то, что он столько времени ищет; или кого. Он смотрит на них, пихающих друг друга в плечи, с рюкзаками, которые свисают с их спины чуть ли не до колен, кричащих, смеющихся, а по голове — разрозненными струями — протекают вихрастые, ветряные мысли; о том, что было на выходных, что было пару дней назад в автобусе, о том, что Антон Арсению сказал; или что мог сказать, если бы не какие-то, блин… тревожные сигналы, знаки, ограничители, передающиеся воздушно-капельным путем. Утопить разум вместе с сердцем в чаше. Антоновские слова — осколки, фрагменты, лоскутки — в этой стеклянной чаше кипят… греют Арсения — изнутри и снаружи; как весной, хотя сейчас не весна; почти декабрь, и декабрь… он даже звучит как месяц, который не умеет быть мягким; он пытается, но у него… наверное, не получается. Арсению его жалко, а себя — вот сегодня точно, блин, — совсем нет. Ему не за что себя жалеть, он… он старается, у него все хорошо — и день этот тоже хороший, даже если утром казалось, что что-то не так, что-то корябается, трезвонит по черепушке. По полу коридора плывет белый кусок солнца. Арсений чуть сдвигает ногу, чтобы хотя бы кончики пальцев, упрятанные в кроссовку, попали в этот размазанно-овальный луч. В последний день ноября светит солнце; оно исчезнет, правда… вот, вот уже сейчас. Арсений прикусывает нижнюю губу, глядя, как белые двери вновь сереют и как лица парочки ребят на лавочках словно перекрывает сепией. Бесконечно убывающее, возвращающееся солнце. Оно не греет; уже не как весной, но пытается, как декабрь. Антон у Арсения спрашивает: какие у тебя планы на вечер? Такие вопросы обычно — так было у Арсения в жизни — задают с целью. Не просто… так. В них уже заложено продолжение. «Какие у тебя планы и есть ли в них место для меня?» — или: «Я спрошу это, но буду надеяться, что их нет, — и что у нас что-то выйдет». У таких вопросов романтический окрас, а на ощупь они как перышки — щекочут сердце точно так же; Арсению очень-очень-очень не хочется думать об этом вот так, видеть в антоновском обычном — ешкин, самом обычном! — вопросе вот такое мягкое, не колючее дно; мягко-романтическое, мягко-влюбленное. Вскользь мимо всех мыслей протекает — еще одна мелкая струя — еще одна: в том, что есть в других, видим себя. Арсений чертыхается — и так судорожно вдыхает, что подскакивает давление. Он оглядывается, улыбается кому-то — стертые лица, гул сплетенных голосов — и отвечает: «Я планирую вечером кое-что купить, но пока не хочу говорить, чтобы не накаркать», — отправив гиф-анимацию с улыбающимся Чебурашкой. Рядом с этой гифкой в часто используемых есть еще одна — с подмигивающим Томом Хиддлстоном, но Арсений не хочет ее Антону отправлять; он фыркает сам с себя и, глянув на время, выпрямляется. Стучится в кабинет к завучу — как и обещал, пришел вовремя! Об Антоне Арсений не думает — вот вообще, нифига не думает. И когда открывает дверь, услышав «да?», и когда зашагивает внутрь с вежливо-выверенной — по струночке — улыбкой; и когда садится напротив. Под ним скрипит деревянный стул. Штаны внезапно кажутся узкими, жаркими; кожа в них совсем не дышит. Арсений правда об Антоне не думает, как и о том, что телефон в его руках, сжатый между ладоней, стиснуто-нагретый, позвякивает — пока Арсений быстренько не выключает оповещения, пробормотав: «Прошу прощения». Наталье Валентиновне, возможно, совсем нет дела до арсеньевских извинений — и она даже не отрывает взгляд от компьютерного монитора. У нее много своих дел, но — Арсению хочется возникнуть — зачем было тогда его, нафиг, звать, если она все еще занята? Ему говорят: — Секунду, Арсений Сергеевич. Арсений мысленно передразнивает ее голос — так, что собственное имя-отчество превращается в звуковой шарж. По привычке, которой раньше у Арсения точно не было, он глядит в экран. Антон написал ему три сообщения — последнее, высвеченное, начинается со слов «укуси меня», и Арсений широко открывает глаза одновременно с тем, как в груди заходится в удивленном стуке, стуке, стуке сердце, — пока не дочитывает: пчела. Антон написал: укуси меня пчела, а у Арсения чуть не закончился в легких воздух; его просто… о боже, боже… какой он дурак невозможный, дурачина с заглавной буквы «д». Антон не будет просить тебя кусать себя. Арсений отворачивается — упирается взглядом в дверь. Кровь нагревает щеки. Ладоням жарко — Арсений сдвигает колени, на время кладет на них телефон. Он возвращается туда, откуда, увязнув, но выпутавшись, ушел: к его вопросу, к планам на вечер, к тому, что он мог ответить Арсению, что уже ответил; почему пчела, почему фраза из «Смешариков», почему-почему… Арсению иногда уж слишком… тяжко выносить неизвестность — любопытство раздирает его терпение; но сейчас, если он собьется, полезет туда, он вернется, еще сильнее вернется к тому, где был. Где был — когда был один, утром, по пробуждении; еще не вставал с кровати и думал о том, что… что происходит. Это была, кажется, его вторая мысль. Первую он не помнит; она утонула в утреннем туманном сознании. Что происходит? Вот как Арсений это формулирует для себя, а потом — решив, что все терпимо, переживаемо, степенно, — улыбается в экран, когда ему пишет Антон; схватывает сам себя за шею, когда вылавливает два слова — укуси меня, — дурак, дурак… а затем… а потом вспоминает, каково это было — сидеть рядом с Антоном у себя в зале, поглядывать на него, лежащего практически рядом, на подушке, с расслабленными пальцами перед лицом, иногда постукивающими по обивке; ловить столько кадров с ним, его слова, себя, реагирующего на это, и не знать, как все это в себя уместить, как в себе это зафиксировать, чтобы ничего не растерять, не дать ничему спрятаться во временной паутине… месиво из воспоминаний, слов, дней, сообщений, того, что случалось и что, может быть, случится. Арсению хочется это выносить — и себя тоже выносить, даже когда кажется, что это практически, практически, блин, невозможно. Он сжимает зубы, жмурится. Пробует опустить плечи, расправить их. Футболка точно липнет к спине, срастается с кожей; и Арсению бы снять ее, а еще — не вспоминать, что Антон заметил, что тогда — в субботу — Арсений надел домашнюю футболку наизнанку, что он, возможно, почувствовал это еще раньше — когда щупал арсеньевские плечи; касался их пальцами, подушечками. Как человек, который Арсению близок, которого хочется подпустить еще ближе. В один временной, недельный промежуток попало слишком-слишком много; Арсений боится с этим не управиться — и ведь чем дальше тот день, тем чаще его туда… отбрасывает; как если бы там было что-то, что Арсений позабыл, но обещал скоро забрать. Что-то оставленное им самим — или кем-то еще, возможно, самим Антоном. Какое-то упущенное слово. Действие. Чувство. Но ведь Арсений — он ведь понимает, да?.. Он уже столько раз себе говорил, что понимает, а после этого еще раз и еще сталкивался с этим — с чувством, с антоновским и, возможно… похожим на его, на свое, — что это уже похоже на круговорот дурацких выводов в природе. В природе, у которой хватит места всему и всем, но не этому. — А что вы мне хотели сказать? Он не удерживается — говорит вслух, чтобы было тише в голове. Наталья Валентиновна как-то по-особенному тяжело, звучно нажимает на «энтер». Арсений глядит на ее короткие бледно-розовые ногти. Заусенцы белые-белые; припорошенные невидимым снегом. — Секунду. Раскрученная, исцарапанная граммофонная пластинка слов. Внутри — толкающаяся, как в толпе, тревога, и отступающее в сторону, дающее ей пройти… ровное, кристально-чистое спокойствие; то, с которым Арсений был, пока стоял в коридоре. Он вдавливает мягко-скрипучую подошву кроссовок в пол. Приподнимает подбородок, ощущая, как за этим горбятся плечи. Кабинет примерно такого же размера, как и у Арсения, но здесь будто бы… здесь никогда нет чего-то, на что посмотришь — и сразу подумаешь, что здесь за человек, какая у него жизнь, что ему нравится. Это мог бы быть кабинет кого угодно в этой школе, и Арсению… ему нормально — понимать это, но чувствовать, ощущать — совсем нет; важно, Арсению важно, чтобы люди создавали вокруг себя то пространство, в котором они — это они; и если здесь появится кто-то еще, то это будет сразу понятно… и может быть, так думать — нельзя, но Арсений думает, а значит, елки, можно… Если оно — чувства или мысли, — есть в нем, значит, оно имеет место. Арсений же никого этим не ранит — и никуда в массы не несет; оно только в нем, укутанное слоистыми эмоциями и идеями, оно никуда не девается, как и любое другое чувство; то, от которого он то ли бежит со всех ног, испуганный самим собой, не оборачивающийся, то ли даже не прячется — руки еще поднимает, не группируется никак. Вот оно. Открытое, в нем… вот здесь. Стоит только приглядеться. Телефон в руке дрожит. Пахнет деревом, духами. Пластиковое белое окно разукрашено серой тенью неба. С этой стороны школы, если вглядеться в продолговатые прорези между раскрытыми жалюзи, видно строящийся и все никак непостроящийся завод (он был много лет заброшен — Арсению даже страшно подумать, каким людям он служил домом на протяжении этого времени); раздетые деревья, которые тянутся к земле, на которые давит ветер; видно — перекрывающее все небо, небо, словно затянутое одним большим пасмурным облаком. Солнце снова не может проткнуть его иголками лучей. Палец соскальзывает с края дисплея — упирается в воздух. Он ощущается влажно-древесным, бумажным, бутафорским — словно, чтобы задышать по-настоящему, Арсению надо выйти из этого постановочного среднестатистического кабинета, а лучше — из школы; может, просто немножко постоять на ступенях. Может, не в одиночку. Арсений хмурится. Телефон точно бесконечно мелко вибрирует. Дрожит. Возможно, у Арсения дрожат сами руки. Наталья Валентиновна наконец-то обращается к нему — Арсений на секунду видит ее манекеном, на который надели темно-синий костюм и белую рубашку. — У нас по сути программное че-пэ, — говорит она, сняв очки и потирая переносицу большим и указательным пальцами. На Арсения не смотрят, когда с ним говорят; он такое не любит. Он вообще, блин, оказывается, дофига всего не любит. — Виктория Александровна забеременела, хочет раньше уйти в декрет. Она сейчас отрабатывает последнюю неделю. Арсений, моргнув, отводит взгляд. Он… он просто охреневает. Он же знает, что они теперь хотят от него, елки-палки. — Я… рад за нее. — У слов привкус лука — его перекрутили через ручную мясорубку и сразу зачем-то выбросили. И ведь… он правда рад, если она рада; но, блин, его уже заколебало, что это происходит уже не в первый и даже не во второй раз. Обстоятельства, на которые не повлияешь. — А она еще… — Она потом предлагала пригласить на свое место свою коллегу, — перебивают Арсения, — но у этой коллеги не получилось. По крайней мере, нам так передали. Мы уже почти решили вопрос с новым учителем, но неделя или две у нас проседают. Да. Арсений кивает. Он понял сразу. — А ты уже вел уроки у ребят, им будет комфортно. Арсений кивает еще раз. Бесконечное «да», которое он еще не сказал, но за него уже все решили, потому что — а кто еще, блин? Родители, Арсений знает, и так недовольны, что то учителя по математике нет, то учителя по английскому у начальной школы, а создавать условия для очередных… неурядиц, злословий, он сам не хочет; и все об этом знают. Арсений, наверное, не злится — он больше теряется. Он думал, что начало декабря пройдет спокойнее, тише?.. Не… не вот так. — А какие классы? — А какие у тебя были в прошлый раз? — Восьмой и девятый, по-моему. — Ну вот можно и в этот раз так же. Только еще десятый тоже придется взять, а Дарья Николаевна уже возьмет остальных и одиннадцатый. Арсений кивает — в третий раз. Подбородок сам тянется то вниз, то вверх. Арсений все понимает, он, боже, все понимает — но ему все равно не по себе; не потому что он сейчас переживает, что не сможет, а потому что все снова шиворот-навыворот, потому что еще один целый кузов задач и обязанностей опрокинется прямо ему на спину — за несколько недель до нового года; и, блин, ему интересно работать с детьми, однако… сейчас все придется перекраивать — и попробовать не сходить с ума, ешкин… Арсений-то может. Он как начнет что-то делать — так уже не остановится. Дурацкая привычка идти до последнего — даже в том, чтобы, например, сделать тест для ребят; подумать, что так будет лучше, чем искать его в интернете, хотя было бы легче, решить, что им такое тоже интересно — а ведь совсем не факт. Боже, в голове уже не каша — а настоящие танцы с бубном вокруг костра. А та снежная каша все никак все равно не растает; это еще одно возвращение туда — в субботу, когда Антон дотрагивался до его виска, когда они стояли на кухне; Арсений, кажется, даже помнит время до минуты, когда это было, потому что за пару мгновений до глянул на часы. Господи! Десятый класс! Кошмар, это кошмар… как он будет вести уроки у класса Антона? Как он… Боже. — Если тебе будет нужна помощь с планированием уроков, обращайся к Виктории Александровне, — бубнит Наталья Валентиновна, уже надев очки и теперь проходясь медленным взглядом по чуть помятому листочку-стикеру в руках. — Номер же ее есть? Арсений угукает и — с улыбкой, растянувшей губы от уголка к уголку, — говорит: — Да. — Ну вот и хорошо. А, еще, конечно, хотела бы попросить взять на себя руководство, классное руководство десятого «А». Ой, — цыкает Наталья Валентиновна, — просто десятого. А то еще поедут крышей там все. — Разве это единственная причина, почему я должен… стать их классным руководителем? Арсений не знает, что он говорит, зачем он это уточняет, — это просто… заполнение воздуха словами, от присутствия или отсутствия которых ничего особо не поменяется. Попытка то ли ускорить, то ли оттянуть время; бессмысленная попытка сделать невозможное. Руки лежат на коленях. Носки кроссовок стукают по линолеуму, а еще что-то стучит в ушах — давление, сердце, поток мыслей, которые бы ухватить хотя бы на мгновение, все, в одну сетку, но они ведь выберутся, а потом их станет еще больше, больше, еще больше… — Разумеется, нет, но они и так на ушах стоят, а тут еще… Она пространно взмахивает рукой, точно это все объясняет. — Я понял. — Ну и отлично. Спасибо, Арсений Сергеевич, выручаешь. Арсений уже не чувствует, как дергается его подбородок, когда он кивает. Зубы покусывают боковушку языка и щеку. Все указания — о расписании, о том, что нужно переговорить с Викторией Александровной, что в понедельник, «скорее всего», Арсения уже будут ждать здесь, — он проглатывает, как проглотил бы лук, если бы его не выбросили. Из кабинета Арсений выходит спокойно — но вдыхает так глубоко, точно он бежал долгий, суточный марафон по пустыне, где ему даже не попался ни один мираж; Арсений останавливается, оглядывается — никого уже нет, все разошлись по классам, — и бредет к себе на третий этаж. Ему хочется — прямо сейчас — написать Антону. Рассказать, поделиться, офигеть, возможно, вместе, но… так не пойдет; не в этот момент, не вот так разом. Он не хочет Антона отвлекать от урока, а еще — хочет немножечко свыкнуться с мыслью, что ему снова нужно будет вести уроки, сам. Сережа. Он расскажет Сереже. Тот как раз заедет за ним к пяти часам.

***

В зиму — с новым телефоном! — Но я не хочу, чтобы старый телефон, — Арсений вертит его между пальцев и случайно проезжается кончиком большого пальца по покоцанному защитному стеклу, — теперь воспринимался как… старый. Мы с ним столько вместе прошли. Я думаю, что буду еще кучу, нафиг, недель чувствовать, знаешь… такое отторжение к новому телефону, потому что… у меня всегда так и… — О да, я знаю. Сережа встает и доливает в светло-стеклянную вытянутую чашку кипяток из чайника. Он шаркает по полу белыми — похожими на одноразовые отельные — тапочками и точно сливается с тепло-оранжевым кухонным освещением — потому что Сережа тоже весь такой… теплый, славный, как лампочка, которая будет гореть ровно столько, сколько захочет сама; и Арсению хочется его обнять — как он обнимает его в дни праздников и тогда, когда очень-очень много чувств, а Арсений их не сдерживает. Тогда, когда у него получается. Арсений дотрагивается до прямоугольной белой коробки, на которой сбоку напечатано серое блестящее откусанное яблоко, ковыряется в бумажках — он не собирается их читать, они с Сережей уже все настроили, но пальцам словно нужно куда-то деться, что-то потрогать, пошуршать, пощупать острые кончики. То тихие, то громкие фразы щекочут губы: — И вот… надеюсь, что в этот раз мне будет полегче. Это, блин, просто новый телефон, а я так… — Ты же рад? Сережа садится на то же место — на стул у окна. Их ступни на мгновение сталкиваются под столом. — Конечно! И я правда благодарен, что ты со мной поехал. — Без бэ вообще, — кивает Серега и делает один большой глоток. Арсений сдерживается от взволнованного «не обжегся?» — знает, что Сережа любит пить горячее. — Теперь можешь наконец-то часы те электронные присобачить к телефону и носить их. У Арсения точно мигает маленький фонарик в голове. Он большими глазами глядит на Сережу и — теперь нет! — не сдерживается от мягкого касания к его плечу. Арсений не забыл о них, он бы наверняка вспомнил о часах сегодня вечером, когда бы уселся в зале и начал настраивать телефон с нуля изнутри, но то, что Сереже важно, чтобы его подарок носили и что он об этом говорит — так клево; по крайней мере, Арсения это радует — он все не может перестать улыбаться и со стороны наверняка выглядит как растаявший карамельный леденец. О том, что Арсений со следующей недели снова будет в учительском амплуа, Сереже он рассказывает чуть ли не сразу, как только садится в машину. Они возвращаются к этой теме и сейчас — когда Арсений доедает последнее заварное пирожное из мягкой пластиковой упаковки, а Сережа, согнув ногу и поставив ее на край стула, что-то смотрит в новом арсеньевском телефоне. Во рту сладко, очень сладко, и Арсений запивает приторность заварного крема чаем — зачем-то спрашивает себя, а нравятся ли такие пирожные Антону. Если бы сердце Арсения было заковано в цепи, оно бы затряслось, каждая цепь бы загремела, зазвенела, треснула — как по швам. — А тебе будут доплачивать? — В прошлый раз не доплачивали… Удивленно-вопросительный взгляд Сережи задевает лицо. Арсений, еще не услышав ответа, уже пожимает плечами — тогда, в феврале, он как-то даже не задумался о том, чтобы ему учли его несколько уроков в зарплате; или он постыдился — как будто выпрашивать деньги за то, где он сделал вроде бы… совсем немного. — Нихуя себе. — Но я там всего пару денечков отработал. — И что? Ты работал же. — Сережа аккуратно кладет телефон без чехла на стол. Арсений разглаживает съехавшую волнами скатерть. Под кончиками пальцев — шершаво и тепло. — Я хуею. Спроси обязательно, будут ли платить в этот раз. Мы на таких условиях батрачить отказываемся. Арсения улыбает это «мы». — Надо спросить, да. — Как ишак работаешь, а они вот это вот. — Я не как ишак работаю, — хмурится Арсений, — в сравнении с учителями я делаю гораздо меньше. — Ну охуеть теперь, давайте ишачить бесплатно, — разводит руками Сережа, и Арсению под его взглядом — отрезвляюще-рациональным, чем-то напоминающим антоновский, когда тому что-то не нравится, — становится отчего-то безопаснее. Как когда знаешь: если что, на твоей стороне кто-то есть. — Я знаю, что в школах платят как кот наплакал, сам охуеваю, конеш, но… бля, что ж теперь — забивать на то, что ты делаешь сверх того, что по бумажкам есть? Это тот случай, когда в ответ можно сказать многое — и когда сказать нечего совсем. Арсений обхватывает задранные на стул колени, правда, сразу их опускает, потому что пережал себе член и яйца, — потом подскакивает и выбрасывает все упаковки-фантики-мусор со стола. Марина на работе, вернется поздно, а Сережа скоро уедет — у Арсения будет несколько часов, чтобы познакомиться с новым техно-другом и поговорить, может быть, немножечко с Антоном — рассказать о телефоне и о том, что его… их двоих ждет на следующей неделе. Арсений уже сейчас видит, как стоит посреди класса во время урока у десятого, как пытается смотреть на всех и замечать всех — не только Антона, который… а где он сидит? Арсений, если и появляется на какое-то время на их уроках, никогда не находит его на одном месте — он то на последней парте, то на второй или третьей; только ряд не меняется, всегда на втором… а на каком ряду и на какой парте он будет сидеть, когда английский будет вести Арсений? Он будет активничать, участвовать в учебной деятельности? Или… не захочет? Постесняется или… будет просто смотреть? Сердечные цепи вновь начинает трясти — как от сильного ветра. Арсений думал, что будет переживать, как он будет вести урок, толком не зная методики преподавания, а на самом деле, ох, переживает о другом — о том, как у него будет, наверное, дрожать голос и руки, когда он зайдет в четыреста пятый кабинет и увидит сидящего за партой Антона; можно прийти раньше, опередить строящую замки-фантазии психику, однако Арсений знает — его будет колошматить, нафиг, в любом случае. Это происходит, даже когда они одни. Арсения окунает — в субботу, еще раз. Это путешествие, в которое отправляешься, но откуда не возвращаешься — все сувениры, вещи, воспоминания при тебе, но в реальности словно места уже нет. Ты все еще… там. Вместе с ним на диване — на том же диване, куда плюхается Арсений сейчас, проводив Сережу, — вместе смотрите фильм, смеетесь, говорите-говорите-говорите, отвлекаетесь, не слышите реплик героев; что-то, похожее на счастливый воздушный сон, на… что-то, напоминающее дружеское домашнее свидание, которых у Арсения и романтических-то было не так много, он будет с собой честен. А тот день — та дождливо-снежная, быстро темнеющая суббота — словно никуда и не делась… и если Арсений сейчас встанет, пойдет в коридор и еще раз, как тогда, как тогда, позовет: «Антон?» — тот сразу откликнется; Арсений увидит приоткрытую дверь ванной, расплывающийся по полу из нее свет, услышит голос. У Антона такой красивый голос… Арсений замирает — взгляд замирает тоже. На арочном проходе, на краю дивана, на собственных пальцах, на запястье — там, где тогда не было браслета, но где он есть сейчас… и Антон же трогал запястье, дотрагивался до него — кажется, не один раз?.. И есть ли вообще хотя бы какой-то смысл считать, то есть рационализировать то, что было?.. Арсений уже не знает. Он падает спиной на подушки. Потолок кажется выше, чем есть. Не дотянешься, даже если встанешь на носочки на диване, выгнешь, выпрямив, правый средний палец. — У меня так много всего… что я бы хотел ощутить… или не ощущать совсем, вот вообще нет. Я просто… я чувствую, я чувствую, что-о… мне хочется быть не здесь. Пусть меня выселят на другой планете, там я смогу что-то свое найти… а еще там меня никто ни за что не осудит, там другое, там все другое… или одинаковое? Там все одинаковое? Там можно чувствовать или там нет… чувств вообще? Арсений кладет прямую подрагивающую руку на грудь, сдвигает пальцы к левой стороне. Пытается услышать стук сердца, ощутить его под ребром ладони — получается не сразу; оно точно прячется по углам, но его выдают эти… эти цепи. Они звякают, как колокольчики, они пытаются что-то сказать — как люди, которые растеряны, напуганы, которые пробуют собирать слова по кусочкам. Собирают смыслы, разбросанные, как звуки — по всей комнате. Но звуков Арсений сейчас не слышит. Только себя, шепчущего, разговаривающего с потолком, у которого нет и не будет ответов, что бы Арсений ни спрашивал: — Мне просто… если я что-то со всем этим, — на этом слове дыхание словно затыкает себе рот тряпкой, забирает у Арсения воздух, — если я что-то не сделаю, что мне потом делать? Я не хочу останавливать себя, а еще я хочу остановить себя больше всего на свете… мне надо остановиться? Мне надо отстраниться от него? Но какой, боже, в этом толк? Арсений с глухим свистом опускает сжавшуюся в кулак руку на диван. Поворачивает голову, прикрывая глаза, чувствуя под щекой ворсинки пледа, их мягкое щекотание. Ему не хватает слов — была свора, целая свора слов, которые Арсений выронил где-то по дороге домой; может, в машине у Сережи, когда они ехали обратно; в коридоре в школе или тогда — еще в субботу. Или только сейчас. Валяются они, как частички ядовитой ртути, вокруг дивана, а он даже ничего с этим не делает — все говорит, говорит себе под нос что-то, что даже не свяжешь в один кулек; и оно все рассыпется, бессмысленное, раскуроченное, но наполненное — стеклянными чувствами, в которых Арсений смотрит сам на себя, как в зеркало. В нем — не только он. В нем Антон — тоже. Стоит за его спиной. Иногда — у плеча. Тогда они не помещаются в отражении целиком. Арсений прикладывает ладонь к губам, дует на нее, как если бы стоял на холоде, — на коже нет влаги, но чувствуется быстро улетучивающееся тепло. Если поводить по этому нагретому дыханием кружку — поверх линии жизни — пальцем, то кожа почудится шершаво-гладкой, влажной и сухой одновременно. Стеклышки, зеркала, ледышки. Агрегатные состояния чувств. Арсений бы хотел сказать вслух — не только самому себе: «Обычно у меня чувства-зеркала! Я очень часто чувствую то же, что и другие, а еще хочу, чтобы мои чувства тоже отражались у других — но, пожалуйста, пусть не так сильно, как у меня. Чувства-стеклышки — самые неприятные. У меня бывают такие редко. Они… я думаю, они появляются у людей, которые когда-то так много чувствовали, что сами этого испугались и закрылись от восприятия чего-либо… вообще. Мне было бы страшно не чувствовать ничего совсем. Я не знаю, каково это, и я так злюсь на то, сколько раз я умолял себя перестать чувствовать вообще… это плохо, это больно, я так не хочу, вообще не хочу…». Тут бы Арсений сделал паузу — посмотрел человеку в глаза, увидел бы — или тоже: почувствовал, — слушают ли его. Это не так сложно понять, да? Радужка не пустая, не расфокусированная, человек будет стараться быть физически ближе — Арсений считывает невербальный язык чище, ярче, чем сами слова; и многие люди, даже если не осознают этого, делают то же самое каждый раз, когда с кем-то говорят, — и иногда меняют течение диалога, его направление в зависимости от реакции человека. Арсений… он бы посмотрел — на руки, на лицо, на позу, на то, как близко к нему сидят. И если бы сердце — его готовое податься вперед, довериться сердце — сказало «да», Арсений бы сказал еще, еще громче, возможно, с улыбкой: — А чувства-ледышки не имеют ничего общего со стеклышками. — Арсений прикусывает губу, мимолетно думая, что надо было ему это записать на диктофон — переслушал бы попозже; или пересказал бы то, что думает, кому-нибудь. Кому-нибудь — Антону. — Ледышки тают, когда находятся возле источника тепла. Около человека… который как костерок. Руки у него тоже теплые… доверять им приятно… Главное, чтобы только потом ледышки не превратились в стеклышки, если их обмануть. А если обмануть зеркала — я не знаю, что будет. И я очень не хочу узнать. Это страшно. Комната съедает эхо арсеньевских слов — ни от одного из них не остается и следа. Кто зайдет в зал — не поймет даже, что Арсений говорил и о чем он говорил. Возможно, никому даже дела не будет. А возможно, кто-то назвал бы Арсения сумасшедшим, слетевшим с катушек — и все нити спутались. Лежит, блин, на диване в тишине, разговаривает сам с собой, постоянно спотыкаясь на словах, поглаживая себя по ребрам — по выпирающим линиям ребер и поджатому животу. Он бы и сам себя назвал… того, ку-ку, но… нет… пусть лучше он скажет все эти вещи себе и не услышит — ни смеха, ни странно-дурацких комментариев-шуток, совершенно неуместных, когда для Арсения то, что он говорит, имеет значение. Он не хочет смеяться над собой за компанию, так, чтобы не чувствовать неловкость — или не будет шутить над собой раньше, чтобы кого-то обогнать; ему не смешно, не весело. Это просто то… что в нем есть. — Я сейчас разговаривал сам с собой минут десять, — скатившись до уровня, застрявшего между громким голосом и гольным шепотом, Арсений наговаривает, поднеся телефон к губам, аудиосообщение Антону — тот уже оценил арсеньевское приобретение и спросил, мол, а правда ли, что с помощью седьмого айфона можно связаться с инопланетянами, которые прячутся в Зоне 51. Такой смешной — а Арсений все ему верит и верит. — И… в общем, я редко испытываю прямо скуку, мне всегда есть чем себя занять, но щас у меня такое сильное желание просто… Сказать прямо: поговорить с кем-то, поговорить с тобой, чтобы кто-то был тут, чтобы ты был тут, — страшно, страшнее, чем что-либо еще в это мгновение; это о том, как… что-то одно в конкретный момент времени кажется чем-то самым пугающим в жизни, чем-то, что скрывает за собой все остальное. Арсений аж задерживает дыхание. Бормочет: — Прости, что долго молчу… мне бы хотелось, чтобы я сейчас не один здесь был. Арсению надо вручить, блин, награду — за самый толстый и, как Антон бы сказал, беспонтовый намек на свете. Он бы еще сказал: «А теперь давай кто-то из нас признается, что влюблен». На еще паузе — паузе от шока, страха, офигевания с самого себя — Арсений отправляет голосовое Антону. Часто моргает, трет зачесавшийся глаз и переползает в угол дивана — ложится вдоль стенки, на квадратную подушку; на ней же, кажется, лежал тогда Антон. В такие моменты, как сейчас, Арсению хочется, чтобы ему быстро ответили — не то чтобы он пожалеет о том, что сказал; скорее… у него есть желание не терять ни минуты возможного диалога — особенно тогда, когда ему сильно хочется болтать; но Антон не онлайн — нигде не онлайн: в Инстаграме тоже, куда Арсений заходит, чтобы посмотреть сторис — за пару часов его отсутствия их успели выложить только Игорь и Ира Кузнецова: у Игоря это просто… репост какой-то публикации для победы в розыгрыше, а у Иры — видео с ее кошкой, сидящей на окне. Арсений думает, что ему тоже хочется выкладывать такие снимки или видеоролики — но и заводить сейчас животное ему тоже… не претит; он боится не сделать для питомца достаточно. Новый телефон в руках воспринимается как подобранный на набережной камень — именно его ты никогда не видел, не трогал. Не знаешь, он тяжелый или легкий, гладкий или шершавый, не знаешь — взять его с собой или вернуть на место. Арсений лазит по настройкам, зачем-то скачивает англо-французский словарь, фотографирует себя — вытянув руки и наклонив голову к плечу, — проверяет, остались ли после переноса данных его альбомы-коллекции с фотокарточками «разномастных» лягушек, затем — выключает экран и разглядывает корпус: темно-серый, с черным покусанным яблоком, маленькой круглой камерой в углу — она снимает, безусловно, гораздо лучше. Антон мелькает всплывающими овалами уведомлений — как раз в ту секунду, когда Арсений наводит камеру на темные участки зала: на угол возле телевизорной стенки и на не освещенный потолок. Иногда это даже забавно — то, как Арсению хочется отбросить все дела, чтобы немножко поговорить с Антоном. Необязательно весь вечер, совсем нет — хотя бы полчаса… это уже не мало; или — хорошо, Арсений лукавит — минимум час. Он бы написал Антону: это мои условия, блин. И отправил бы смеющийся смайлик, чтобы прикрыть серьезность слов — вот как бы это было, если бы Арсений не стеснялся. я всегда сам с собой дома разгвоариваю вчера я послал вслух себя нахуй когда перехотел естьмамин суп а что ты себе говорил? я понимаю мне тоже скучно сейчас

Бедный суп 🤣🤣 [Ответ]

Ничего такого.. я могу тебе в другой раз вживую рассказать, если не забуду [Ответ]

Скучно?

бедный я [Ответ] ага [Ответ] скучаемо пытался полчаса хотя бы как нормальный чел учиться потом у меня отказал мозг начал думать о том что завтра было бы каефно прийти в школу и просто к тебе пойти и все че еще надо для счастья я бы залез под стол твой меня бы никто не увидел потом вызвали бы поисковых собак нашли бы меня по запаху кошачьего корма С каждым новым сообщением Антона и с каждым не исчезающим «печатает…» под его именем Арсению все больше и больше хочется оказаться рядом с ним — тут или там, здесь или не здесь; просто… знать, что он совсем недалеко, смешной, хороший, всегда вызывающий у Арсения улыбку — или (боже-боже) смущение, обернутое в шок. Как сейчас… от мысли, что Антон правда, искренне хочет приходить к Арсению в кабинет, он хочет… больше проводить времени вместе, как если бы ему никогда не было достаточно; если так, Арсений его поймет — и понимает, очень понимает, он сам не уверен, что когда-либо сможет сказать, что ему «достаточно» — встреч, разговоров, времени с близкими, а Антон… он уже гораздо ближе, чем было, и между ними — кусочек августовского лета и целая осень; несколько кварталов, улиц, поворотов; один этаж, или два, или три; одна дверь или десяток дверей; переплетающиеся вдоль дорог провода, асфальтированный или потрескавшийся тротуар, примерно полчаса музыки в наушниках, как говорил сам Антон; все и ничего, много и мало, контраст на контрасте, из которых и состоит вся жизнь — и в ней есть пространство для людей, которым, ранее чудилось, места… ну никак, ни при каких обстоятельствах и условиях не найдется. А потом потихоньку проходит один месяц, следующий, заканчивается сезон и близится другой… а человек все еще тут — и никуда не собирается, только больше узнает тебя, потому что… так хочется; правильно, неправильно, есть в этом смысл или нет — Арсений не хочет думать; он вообще считает, блин, что, если что-то случается, смысл в этом точно есть. Даже если он что-то в итоге потеряет, то потом найдет, верно, да?.. А если что-то перед ним — перед носом — закроется, значит, откроется что-то другое? Арсению все-таки… нужно вселенной — пусть слепо, наивно, иногда слишком сильно и много, — ему нужно ей доверять.

Потому что ты тоже из семейства кошачьих?

неееееее Арсений готов поспорить — но решает пока ничего не говорить. Ему так же хотелось ответить на одно-единственное антоновское «скучаемо», где Арсений видит что-то, что хотел бы написать сам, — завуалированное, утонувшее под слоем утекающего все дальше и дальше диалога; уже будто и возвращаться нет… смысла, а ведь Арсению-то надо, блин, — узнать, скучаемо Антону вообще… или по кому-то. Ломать комедию — а Арсений больше любит трагедии, — он не собирается. Может быть, одно только «скучаемо» — это мягкий, ни к чему не обязывающий антоновский шифр; поймешь — хорошо, не поймешь — тоже нормально… а Арсений понимает, чувствует — может быть, совершенно зря, может быть, это прямая дорога к чему-то из разряда «впросак», однако… он же чувствует; да, они виделись сегодня, да, увидятся завтра — и да, боже, Арсению еще придется вести у класса Антона уроки, да-да-да… все это всегда в голове — просто Арсений выбирает это вытаскивать или нет, говорить или нет; подмечать что-то, возможно, считывать на эмоциональном уровне раньше, чем успевает осознать — вот что обычно происходит. И Антон напишет ему единственное, сквозящее грустью, в то же время прикрытой скукой, «скучаемо», и буквы затеряются за другими, и сообщение уже скоро спрячется наверху — придется листать; и-и-и… и Арсений напишет — под фотокарточкой в Инстаграме, напишет пару слов, такой же ни к чему не обязывающий шифр, пара слов — пусть еще раз; не допишет — пожалуйста, пускай мы будем общаться и дальше, мне так нравится, мне так хочется. Пусть я еще раз услышу от тебя то самое — сказанное с такой точечной, твердой уверенностью, что-то, что я никогда не повторю сам, но не потому что я толком не использую матерные слова, а потому что только… только от тебя это звучит вот так — пять слогов, выворачивающие Арсению сердце; то, что Антон сказал тогда, в ту субботу, двадцать пятый день ноября, от которого Арсений все дальше физически, но все чаще, ближе, теснее — эмоционально. Никто не поймет, что Арсений имел в виду под той публикацией в Инстаграме; не поймет, почему он выложил ее именно вечером, почему его чуть ли не сразу, сразу повело это делать; никто не знает, никто не догадается, никто не поймет — если только не Антон; и Арсений надеется, что он понял, догадался, но решил промолчать; потому что когда что-то остается в тишине — иногда, — оно кажется чем-то еще более… Арсений пропихивает язык между губ, ковыряет кончиком пальца уголок рта. Думает: кажется чем-то более… чем-то еще более… близким, нужным. Интимным; вот это слово. Интимным, как прикосновение к пальцам или запястью, к виску или плечам — как просмотр фильма, когда вы то разговариваете, то молчите, думая… возможно, друг о друге, и Арсению страшно предполагать за Антона, но — нет, вообще нет — не за себя; как его взгляды, когда не смотришь на него; как взгляды на него, когда он… вроде бы не смотрит. И вот он… лежал здесь, где сейчас ты; и это было почти неделю назад, а через неделю скажешь себе — прошло уже целых две; через месяц — будет месяц, а в следующем году — уже прошлым годом. Тот день был — и Арсений скучает. Смотрит в телефон, отвечает Антону и сильно-сильно-сильно скучает — первым, правда, блин, никогда об этом не напишет вот так прямо; хотя все располагает — и приближающаяся ночь, и тишина в квартире, и расстояние между ними, и Антон, постоянно возвращающийся вместе с огоньком «в сети» в их разговор, и сам Арсений — настолько уязвимый, что, возможно, обними его кто-то сейчас, он бы не сдержался — и начал бы говорить о чем-то, о чем обычно молчит, вслух.

Ты не представляешь, что я тебе расскажу через пару дней..

охренеть почему не сейчас

Пока нельзя, я думаю.. ((

Хорошо, что ты не тут, я бы не сдержался и разболтал все, ё-мое

нет ПЛОХО Арсений охренеть ты интриган о чем речь хотя бы

О школе

ты решил все-таки бросить всю эту парашу и пойти в свободное плаванье?

Конечно, нет!

Я никуда не ухожу

Сообщение помечается двумя галочками сразу — но ответ Арсений получает только через полчаса: когда успевает запихнуть все бумажки в коробку от нового телефона, подключить электронные часы, надеть браслет на левую руку и уйти на кухню — вскипятить воду в чайнике перед приходом Марины; он все думает об Антоне и о том, что любое терпение, любая выдержка Арсения ломаются, как песочные замки, потому что Арсений сам их строит и сам же ломает — из любопытства узнать, что будет, если он это сделает; и он слишком, блин, любит трепать языком… Марина говорит, что Арсению точно нужна та любопытная Варвара — мол, они бы спелись. я думал почему-то что ты можешь уйти из школы в этом году типа на другую работу уйти, да

Да куда мне..

Пока что я точно ещё тут

да я тоже Арсений выпускает дрожащих выдох из легких — тот сушит губы. Он тоже.

***

Ебаные тридцать три коровы, ебаная свежая строка. Антон закрывает ушами руки, пинает воздух носком кроссовки. — Псих родится новый… — Как стакан мужского молока… Макар и Журавль отбивают друг другу «пятюни». И ржут еще. Антон ржет тоже, потому что они дураки и потому что это угар. Смеется почти сквозь слезы. Эта песня ассоциируется у него с посиделками у родственников, когда детям, чтобы они не мешались и не доебывали, включали караоке на задрепозном диске — Антона до сих пор триггерят невъебенные треки из «Мэри Поппинс» и песенки наподобие «Когда я стану кошкой». Антона травмировал, нахуй, не отец, а орущие в дешманский микрофон дети, в то время как Антон молча сидел в углу. В комнату не уйдешь, потому что это не твой дом, подслушивать взрослых не хочется, животные все попрятались. Антон их понимает. Когда Антон станет кошкой, он надеется, что у него в кармане будет только одна жизнь и бутер с колбасой. Хлебом он поделится с каким-нибудь Бобиком или Рексом, если его не сожрут. — Стакан мужского молока — это стакан спермы. Макар, блять. — Это должен был Антоха сказать, — гогочет Журавль и усаживается на лавку рядом так, что Антон чуть не сваливается с самого края. Он все пялит в телефон — как заагренный паук, у которого паутина не вяжется, а на старые ловушки не попадают мухи. Арсений, конечно, не муха, но Антон бы хотел, чтобы он попал в его паутиновые сети. Он че, о многом просит? Говорит вслух: — Че. — Про сперму. — Почему я. — Бля-а, это надолго, — Макар хлопает Антона по плечу, встав рядом и возвышаясь над ним нагретой солнцем песочной глыбой, — че ты такой смурной. Смена на заводе была тяжелая? Изо рта Журавля вырывается то ли смешок, то ли вопль — какой бывает, когда слышишь что-то неожиданное. Антон щас, честно, хочет изолироваться. Закрыться хотя бы в вонючем туалете и смыть себя в унитаз. Настроение у него такое. Жизнь — тлен, фальшивая маска на лице, пустота внутри, вся эта хуйня. — Изи-изи, — отвечает Антон, откидываясь затылком на выступ пластикового подоконника. Прохладный. Хотя батареи за спиной шпарят спину. Колено Журавля упирается ему в ляжку. Антон думает, что сказать еще, но получается только вздохнуть — не идут у него шутки, блять. Паршивенько все. Серо так, холодно, солнца не видно. Оно сидит у себя в кабинете и не отсвечивает. Антон все думал, что бы написать, но не придумал. Он хочет сказать, а не написать. Блядский интернет. Пусть Антону его отключат — будет предлог припереться в ночи к Арсению. Прости, Арсений… нет. Извини, Арс, я забыл ключи от дома дома, пытался перелезть через забор, порвал штаны, решил не испытывать бремя судьбы, приложил к моему грешному языку подорожник и пришел к тебе — прям в трусах. По пути меня были готовы сожрать собаки, а еще я чуть не упал в овраг. Все шел к тебе, только твой адрес помню. Все остальное выветрилось. У меня есть только ветка рябины. Пустишь меня? На огонек, так сказать. Макар, наклонившись, горланит почти в ухо: — Нихуя тебя развезло! — Фантазируешь об англичанке? — Журавль хлопает ладонями так, словно у него щас встанет от одной только мысли и он уже к этому готов. Антон, блять, научись контролировать лицо. Ебланенок. — Отстаньте от меня. — Да отстанем, — неожиданно спокойно отвечает Макар. — На следующей перемене плакац будешь, когда мы свалим. — Куда? — Вот ты и спалился, что не читаешь главные новости в главном, самом главном диалоге в твоей жизни, — нахуя-то разворачивает объяснение Макар — как вводный абзац в сочинениях по русскому, который никому не всрался и еще тетрадь всю намочил. — Мы с Журавликом свалим по уважительной причине. Нас Пахан созывает. Мы избранные. Как Гарри Поттер, — внезапно вкидывает он, ставя ударение в фамилии на «е», а Антона — в ахуй. Он, блять, не будет вспоминать, где был на выходных, — но пизже. Антона хватает на единственное: — Реально. Он не сильно расстроен, что они свалят. Завидует только, наверное. Он бы хоть щас собрал манатки и пошел домой — чтобы завалиться спать до вечера, потом проснуться, охуеть от жизни, сожрать (почмокать) Милку, поссать и снова лечь спать. Где-то между должна быть переписка с Арсением, потому что Антон не может без него жить, ебать, вот такой вот псих, заберите его в дурку — он там все стены испишет его именем. Арсений, Арсений, Арсений. Гадание на суженого-ряженого, в котором Антон обязательно снова учудит какую-то херобору — может, случайно сделает приворот-отворот от самого себя. Ебанешься, вот это плот твист. Антон сегодня в настроении, когда рассмешить его может только он сам. В коридор Арсения мыслями призвать не получается — и на урок матеши тоже, хотя уже не раз было, когда Антона прихуяривало лбом к парте в момент, когда Арсений «на секундочку» залетал в кабинет, чтобы что-то отдать учителю или что-то сказать им. Антон в такие моменты превращается в пятнистого тушканчика: он сливается с окружающей средой и рычит, если кто-то подходит к Арсению ближе, чем на километр. Только ему можно. По факту — он так ведет себя всегда. На перемене после математики Антон сидит в классе один: пацаны свалили, а Димка пошел вместе с Катей и Оксаной в столовую — его он звал тоже, но Антон сегодня самый одинокий волк во всей гребаной вселенной. Хочется, чтобы его засосало в Черную дыру — или расхуярило излучением Хокинга. Хотя бы так. Блять, какой же он сегодня депрессивный, пиздец. И Арсений что-то не пишет. Ну конечно, он же работает, дебил. Не пинать же ему хуи — нет, — как тебе. — Ты какой-то бледный. Голос Дарины прорывается сквозь космический мусорный шум. Антон думает ответить, что всю кровь из него выкачал вампир, которого он встретил по пути в школу — тот выскочил, как гопарь, из подворотни, и штаны у него тоже с подворотами, с голыми щиколотками, — или думает ответить, что он высосал всю кровь из себя сам, чтобы прокормить семью — в последнее время попадается невкусная кровушка, приходится заниматься кровавым инцестом, но… с губ спрыгивает что-то типа «отвалите от меня все, пожалуйста» — в гномовом варианте: — Все нормас. Слова сплюснутые, сжатые, как их вселенная в будущем. Антон больше верит в Большой хлопок, чем в солнечную вспышку, которая должна настигнуть их планету через пять миллиардов лет. Он бы реально хотел быть вампиром — не только ради угара в разговорах с Арсением, — но чтобы вечно жить и увидеть, что случится с их миром, космосом, галактикой через много, дохуяллиардов лет спустя. — А где Дима и Илья? — Ушли, — на автомате брякает Антон, надеясь, что никто не решит составить ему компанию на следующем уроке информатики, и сразу облегченно догоняя, что там они все сидят по отдельности. Антон с превеликим удовольствием и совершенно отсутствующим лицом, мозгом, телом потыкает кнопки в Павер Поинте, пока информатичка будет талдычить им о том, что нельзя забывать добавлять заголовки на каждый слайд. Откуда-то выруливает Кузнецова — стучащее эхо ее каблуков таранит Антону слух. — Дарин, ты куда ушла? — А? Что? — Я тебя искала на третьем этаже. — А я подумала, ты ушла на первый. Антон переводит медленный взгляд на Иру. Лопатки расчесывают тонкий слой краски на стене. Тремя этажами выше Арсений — Арсений, по которому Антон скучает сильнее, чем по всем звездам, астероидам, кометам и метеоритам. Ни о чем другом он сегодня думать не собирается — у Антона снова началась галактическая гиперфиксация. Вместо мозга у него космический вакуум, а вместо сердца — Черная дыра. Туда никому нельзя. Ядерная опасность, ультрафиолетовое излучение похлеще, чем в кабинете флюорографии. Ощущение, что разум скрутили в жгут. Антон пытается его расслабить, пытается себя зареспавнить прямо тут на месте — пока рядом стоят Ира и Дарина, пока в голове то ли хуева пустота, которая хуже, чем любой шум, то ли самый отлетевший оркестр в мире. Он поет о розовом вине, читает мемы из форча и вдобавок продолжает дубасить Антона именем Арсения — Антон реально пиздец как соскучился. Он, блять… — У меня нет петуха? — вдруг спрашивает Дарина, обращаясь не понятно к кому, и приглаживает макушку чуть растопыренными пальцами. Антон смотрит на ее волосы, стянутые высоким хвостом так сильно, что, кажется, убери она щас резинку — они превратятся в каменного идола, который можно потом поставить на полку и поклоняться ему, чтобы проезжающие машины не захуяривали грязью, а сырки в магазе были всегда по скидке. Антону такое надо. В полумраке коридорного закутка лица девочек смуглее. Антон надеется, что сам он сливается со стеной. — Нет, — коротко, почти резко отвечает Ира и зачем-то кидает взгляд на Антона. Следом — одергивает юбку, притрагивается кончиками пальцев к ее поясу, который стискивает по кругу ее серо-белую или бело-серую водолазку. Смотрит она на него. Еще ты мне скажи что-то. Давай, блять. Антон слабо стукает кулаком по закрытой двери в кабинет информатики. Думает: в такие дни ему реально надо сидеть дома. Запираться на щеколду, вырубать интернет, закрывать занавески. Он будет одичавшим от нехорошей жизни псом. Будет провожать маму и Арсения от дома до работы. Иногда поглядывать в окна домов Макара, Димки и Журавля. Может, подъедать остатки у мусорок. Кусаться, надеется, не будет. Не до этого ему, блять, даже если он будет собакой. Вспомнив о ебучих караоке-песнях из детства, Антон кривит губы. Ира снова смотрит на него — у нее в глазах Антон не видит нихуя. Просто глаза, глазенки, глазища. И вот ведь вообще не до них. Антон думает только о двух вещах щас: как бы ему пережить еще два урока и как бы поскорее съебаться домой. Или попасть к Арсению. Говна объелся? Нет, просто сам по себе говно. На уроке Антон правда просто втыкает в монитор. Многие работают в парах — делают ебучую презентацию по ебучему параграфу из учебника по алгебре логики, — а Антон, отказавшись сидеть с Димкой, который в итоге потихоньку упиздохал к компьютеру Кати, делает все сам. Выбирает тупой шаблон, пишет тупой заголовок, подписывает тупым: «Выполнил Антон Шастун, ученик 10 класса». Он, блять, пытается игнорировать гнусаво-тянущийся, как сопли, голос Светланы Владимировны. Не могла она, блять, в своем техникуме потеряться, где тусила полтора или два месяца. Антону так заебись с практиканткой из универа было — она хотя бы не пыталась засунуть им в очко злоебучий учебник с его злоебучими параграфами, которые никому не всрались. Еще информатичка сказала, что зимой они, скорее всего, какое-то время на уроки информатики будут ходить в колледж — тот, что рядом с остановкой у школы, — потому что здесь компьютеров мало и потому что они «та-а-ак ме-едленно сообража-а-ают». Она не добавила: как я. Антон бы поржал. Когда информатичка выходит из кабинета, он пишет Арсению. Просто спрашивает: как дела? Арсений никогда не отвечает на этот вопрос коротко — и Антон надеется, что в этот раз будет так же, потому что он реально скоро выпилится, если у него не будет хотя бы одной причины жить. Щас он ждет ответ Арсения. Тот не был в сети три часа. Нихуево. Значит, Саши-Хуяши не пишут. Или он просто оттягивает. Или у них будет домашняя свиданка вечером — пятница, ебать, че, — поэтому он предвкушает, как они страстно поебутся у Арсения на кровати. Или на диване в зале. Прямо в том самом углу, где Антон сидел, мацал футболку. Он сильнее сгибает колени и уводит ноги под стул. Колено почему-то трясется. Как будто потеет спина, затылок, башка. Мозг. Он хочет вернуться в тот день, чтобы еще раз потрогать Арсения. Еще побыть у него в квартире. Еще раз с ним много — можно часами, он разрешает, — поговорить. Погладить ему плечо, понюхать его футболку, понюхать его самого. Похуй на Саш-Маш-Хуяш. Они вообще не вкусили жизненного кайфа. Они, блять, даже не догадываются. Сука, ну как же Антону хочется узнать все. Увидеть, потрогать, узнать, узнать, блять. Ему так тайны Бермудского треугольника и перевала Дятлова не интересны, как это. Он еще раз проверяет, не заходил ли Арсений в сеть, когда над плечом, словно нахуярившийся коршун, у которого сбился внутренний компас, появляется Светлана Владимировна — она наклоняется над антоновским плечом и с тупым прищуром пялит ему в монитор. Антон чуть отодвигает лицо, пытается не кривить губы. Пришла, блять, вонять духами своими. Нахуй ты пришла вообще. Делаю я все. — Э-это че тако-ое? — Презентация, — спокойным голосом отвечает Антон, разговаривая с ней так, как наверняка разговаривают с душевнобольными в психбольнице. — Я че-е, не вижу? Почему-у то-олько три сла-а-айда? Потому что в рот я ебал твои задания и вообще все это. Антон отодвигается еще сильнее: теперь подпирает ладонью левую щеку и продолжает безотрывно смотреть в экран — на серый слайд с полотнищем текста, который он печатал почти не глядя. Трется она, блять, об него. Он хочет выплюнуть: отойди от меня, встань в другом углу кабинета, а лучше на другом конце континента. Бесят, блять. Личное пространство сегодня не завозили. — Че-е молчишь? Она шипяще тянет, словно это гласная, букву «ш». Антону будто направили в ухо трубку, из которой полощет ветром — но не морским, не прибрежным, а болотным, вонючим. От такого в глазах песок, а в легких — куски воздушного мусора. — А что мне говорить? На Антона оборачиваются несколько девочек. Кабинет информатики не такой большой, как другие классы, поэтому парты тут стоят рядами вплотную, а столы с компьютерами придвинуты к стенам по всему периметру — Антон обычно сидит в самом углу, но сегодня он пришвартовался с краю: ближе к двери. Светлана Владимировна скоро начнет тереться об нее жопой, если подойдет еще ближе. Сука. — Де-е-елай давай. Щас тебе-е дво-ойку поста-а-авлю. Антон хочет задушиться. Он клацает мышкой, передвигая заголовок на третьем слайде ближе к центру, и думает, что у этой училки вообще видимо мозгов нет — как будто не вдупляет, что все работают по-разному и на разных скоростях. Антон сегодня в режиме энергосбережения, поэтому куда ему, блять, торопиться, особенно если эти презентации они еще недели три делать будут, сука. Он заглядывает в соседний компьютер, за которым сидит Диана: у нее готово четыре слайда, и четвертый она только начала. К ней, блять, не подходят, она же не такая охуевшая долбоебка, как отвратительный и ужасный Антон Шастун. Ай-ай-ай, как страшно-то, блять. Как он посмел за десять минут сделать три слайда, еблан. Нога все еще подергивается. — У тебя-а еще есть, — Светлана Владимировна спотыкается на ровном слове, поднимается над Антоном — он прикрывает глаза, крепче сжимает мышку, — два-адцать мину-у-ут. Все-е-е слы-ышали? Что-обы у ка-а-аждого было ми-инимум пя-а-ать слайдов. А ты-ы… — она вдруг дотрагивается рукой до антоновского плеча, и он дергается, отодвигаясь, — ты че-е? — Не трогайте меня. — Не поняла-а. Антон сжимает челюсти, секунду-вторую-третью высверливает глазами дыру в мониторе — так, что серый слайд бы расползся зияющей бездной, если бы Антон снова не прикрыл веки. Рука Светланы Владимировны висит в воздухе. Антона чуть ли не трясет от того, как близко она находится — она и ее рука, сука. — Светлана Владимировна, подойдете ко мне, пожалуйста? Это то ли Дарина, то ли Ира, то ли антоновские глюки. Но Антону уже похуй — он хватает рюкзак, вскакивает со стула, толкнув его коленом, и вылетает из класса: прямиком в пустой коридор первого этажа, где никого нет и куда доносятся откуда-то из холла голоса техничек и вахтерши. Ему что-то говорят вслед, но Антон даже не хочет разбирать эту тягомотную блевотину, текущую из чужого рта, и просто — затормозив у лестницы — дает себе буквально пару секунд. Выдохнуть. Никто за ним в коридор не идет. Он думает: а что, если бы она щас выбежала, как скримак из хоррора, схватила его за руку и потащила в кабинет? Антон не уверен, что у нее бы получилось — он явно посильнее будет, но… нет, она че, совсем ебанутая, что ли, в таком случае? Ручищи свои она распускает. Долбанутая. Антон летит наверх — перепрыгивает через три ступени, надеясь, что не попадется никому из учителей и что, блять, никого из них не будет в кабинете у Арсения. Он его подставляет жестко, конечно. Дебил. Но Антон щас в край ебанется, если не сбежит от них всех хотя бы на одну минуту. У него, сука, нервный срыв. Ему нужен школьный психолог. Нихуя странного. Пусть его хоть на учет ПДН и в психдиспансер ставят или исключают из школы. Насрать с высокой колокольни. С вышки. С пика Эвереста. По-е-бать. Везет: третий этаж вычищенный от людей — буквально тоже: светлая плитка блестит, где-то извиваются сероватые разводы. Открыта дверь в класс географии — зона, конечно, пиздец опасная, потому что Ксения Олеговна может ошиваться поблизости, как она обычно делает на любых уроках — дает задание и сваливает. Антон крепче стискивает лямку рюкзака и заворачивает за угол. Все двери закрыты и тут. Из замка Арсения торчит пушистый сиреневый чилипиздрик. Антон тянется к нему пальцем — дотрагивается до брелока, щупает его. Грызет губы. В голове впервые за несколько часов самопожирания и непонятного настроения — когда то ли сдохнуть хочется, то ли уехать за триста километров от города и поорать в поле, — становится пусто. Аура у Арсения такая. Успокаивающая. Либо Антону реально стало похуй на все. Он заносит руку над дверью, сглатывает и едва слышно стучится — одними только костяшками. Лишь бы ты был тут, лишь бы здесь, Арсений, пожалуйста. Антон поджимает губы — сжимает ладонь в кулак. Оглядывается. В затылке трещит. Антон уже хочет достать телефон — он теряет, блять, время, лучше просто спрятаться где-то в туалете и посидеть там до конца урока, а потом его обязательно вызовут к их класснухе или к директору, — но раздаются шаги. Арсений не говорит «войдите», почему-то выдерживает паузу, а Антон не решается постучать еще раз — вдруг там кто-то, блять, из учителей реально сидит. Щелчок. Антон делает мелкий шаг назад и щурится — с непривычки. У Арсения в кабинете ярко горят потолочные лампы и, кажется, настольный свет. Антон фокусирует взгляд на его лице: удивленном, с округленно-приоткрытым ртом, большими глазами. Кто-то ударяет арматуриной поверх сердечной макушки — Антон сглатывает слюни. — Что случилось? Арсений выглядывает в коридор, вытягивая шею, а потом все так же — встревоженно, охуевше — глазеет Антону куда-то в переносицу. Хочется дотронуться рукой до его щеки, погладить, может быть, завести Арсения внутрь и просто… — Ничего, — шепотом говорит Антон. — Можно? — Да-да, — Арсений прислоняется лопатками к двери и пропускает Антона в кабинет, — а что случилось-то все-таки?.. Почему ты не на уроке? Антон бросает рюкзак недалеко от зеркала. Чешет затылок. Ему так здесь хорошо, это просто пиздец. Он даже не хочет разговаривать, но не потому что его что-то бесит, нет. Ему просто нечего говорить — он просто здесь и все. И Арсений здесь. Мягко захлопывает дверь, сцепляет пальцы и не двигается с места — замершая на ветке птица. — Просто ушел. Шутка, что он клонировал себя, чтобы ебали мозг его копии, а не ему самому, чиркающе карябает язык. Антон едва втягивает щеки и прикусывает их двумя рядами боковых зубов. В кабинете Арсения не жарко и не холодно, светлее, чем на улице и во всей школе, пахнет сладко-клубничным киселем, конфетами и морозом — наверное, недавно открывал окно. На стуле, на котором обычно сидит Антон, лежат какие-то книги, а на компьютере открыт Ворд — с пустой страницей. — Ты выглядишь грустно. Тебе что-то… — Да нет, — ведет плечом Антон, скользя взглядом по кабинету и возвращаясь к Арсению: тот сразу расправляет плечи, шебуршит кончиками сцепленных пальцев по коже рук. У него голые локти и предплечья — Арсений в одной футболке. — Щас подумал, что это была супер херовая идея идти к тебе. — Нет… лучше ко мне, — шелестит Арсений и делает небольшой шаг ближе. Антон наклоняет голову к плечу, не двигается. — Хочешь воды? Антон качает головой. — Я посижу минут десять и свалю. — Это необязательно. Арсений смотрит на него из-под ресниц, а Антон готовится к тому, что через секунд пятнадцать, наверное, сдохнет — на большее его в этой жизни не хватит. Может, успеет засосать и затискать Арсения еще. Тот мнется на месте, поглядывает на дверь, на окно, на Антона — то в глаза, то куда-то в шею, — и Антон хочет его сожрать. Вгрызться в его шею. Или просто понюхать ее. Запах Арсения действует на него как какой-то транквилизатор. Антон вспоминает, как его занаркоманило в субботу, и почему-то впервые хочет нормально рассмеяться — не сдерживается даже. Арсений сразу славливает его смех: улыбается чему-то сам, будто Антон пошутил вслух. Хороший. — Мы как обычно стоим, — бормочет Арсений и на секунду прикусывает нижнюю губу. Посередине остается скользко-влажный слюнявый след. Антон поднимает взгляд от его рта. Слышит заторможенное: — Я замечал, что мы иногда… вот так, как дурачины, с места не двигаемся. Антон с улыбкой фыркает. — Твой кабинет. Я жду, когда ты сдвинешься. — А я — когда ты, — шире улыбается Арсений. — Я рад, что ты пришел. Антон едва заметно кивает. Язык тонет в слюнях — вода не нужна. — Я видел, ты писал, но… я знаю, блин, за собой такую штуку, что, когда я беру телефон, я не могу потом оторваться вообще, а мне надо дофиги-и-ищу всего сделать. Уже почти два часа! А я сижу над мурой, которая… вообще не моя. — Что за мура? Они все-таки садятся: Арсений проплывает мимо — Антон вдыхает его запах, тянется за ним как преданная псина, а потом опускает жопу на стул. Арсений просит убрать книги на пол — мол, он притащил их вчера из дома, чтобы там было больше места. Антон всегда будет орать с того, как у Арсения кочуют вещи — то лягушка, то кактус Сережа, то книги. Смешной такой он, пиздец. — Блин. — Арсений ерзает, ставит локти на стол. Стул под ним поскрипывает, колесики трещат. — Помнишь, я тебя заинтриговал вчера? А, бля. Антон чуть не произносит это вслух. На деле только кивает. Он уже забыл. Увлекся обсуждением сериала и угаром в беседе с пацанами — Журавль решил, что из всех стилей жизни ему больше всего подходит ЗОЖ. — В общем, меня… это пипец вообще. Я не ожидал, что это произойдет опять, блин, но… вот. Меня вчера подозвала Наталья Валентиновна и сказала, что я буду… заменять учителя английского снова. А еще!.. Еще я буду вашим классным руководителем. Офигеть, да? Нет, Арсений. Это — охуеть, да. Антон захлопывает распахнувшийся рот. Вместо мыслей — обезьяны, бьющие барабанные тарелки друг об друга. Орущий благим матом Миша, запутавшийся в собственных лапах Сеня. Визг дедовской рекламы по телевизору. Музыка из «Брата», которого Антон недавно пересматривал с мамой. Мешанина звуков, слов, ящик Гондона, в котором хранится вся инфа, обработанная антоновским мозгом. На запястье Арсения поблескивает браслет. На другой руке, кстати, часы. Раньше они были на правой, но теперь на их месте электронные — квадратные, с закругленными краями. Антон уже видел их на фотке вчера, когда Арсений рассказал, что в последний ноябрьский «денек» наконец-то решился на покупку нового телефона — и даже рассказал, что деньги он брал из отложенных. Тех, что отсылают ему родители. Антон, блять, считал бы этот факт высшим рангом доверия, но Арсений еще не присылал ему голых фоток и не рассказывал, как ему нравится дрочить. Все впереди. — Антон?.. Ты расстроился, да? Бля. Антон забыл, что он не дома. Че с его мозгом сегодня. Встряхнув налившейся жидким железом башкой, Антон промаргивается, протирает глаз. Перед ним — руки Арсения, лицо Арсения, губы Арсения, его футболка, прямые плечи, просвечивающие через светлую ткань… ебать… ебать… Антон отворачивается, жмурится. Ебать. Охуеть. Соски. Нахуя ты, блять, смотришь туда. Смотри в глаза, долбоеб. Ты еще наклонись и потыкай пальцем в его член. Живой или не живой. Проверь, а. Слабо тебе, придурок, слабо? Арсений тихо покашливает. — Извини, — бросает Антон и протирает большим пальцем губы. Слюнявые, голодные, сука, губы. Арсений угукает. — У меня сегодня не голова, а дырявый котелок. — Устал? Голос у него стелется махровым полотенцем — ведешься на такой пиздецки. Антон дергает подбородком — типа да, типа заебало все. Он ставит локти на стол. Охуенно было бы снова положить руки так, чтобы пальцы Арсения оказались вблизи, чтобы можно было их потрогать, продолжить начатое — начатое на той неделе, кажется, во вторник, а потом начатое снова в субботу. По плечам, по локтю, по каждому пальцу… чтобы они вдвоем охуели, но чтобы Арсений охуел больше Антона — а он бы просто на него смотрел. Спросил бы: тебе нравится? Когда я делаю так? Тебе нравится, Арсений. Нравится, да? — Поэтому ты так… — Я бы себя сегодня закрыл в погребе в сарае, чесн-слово, — зачем-то говорит Антон. Арсений только тихо выдыхает в ответ. Антон хочет порадоваться, что Арсений будет вести у них уроки, что у них теперь будет дохуя шансов больше взаимодействовать, но он не радуется — он больше в ахуе. Потому что Антон — ноль оваций — не хочет, чтобы Арсения… с Арсением… блять, ну как это сформулировать-то… Какая-то мутотень, мура, хуйня. Антон хочет отхаркнуть каждую размытую мысль — ни о чем нормально думать не получается. Прыгает от одному к другому, а нихуя путного не выходит. А Арсений молчит. Он ждет. Косо, периферийно Антон подмечает: так редко кто делает в антоновском окружении — не рвется говорить, просто чтобы что-то спиздануть. Арсений молчит редко, но когда молчит, Антон всегда спрашивает сам себя: что это значит? Ты же не просто так замолчал, да? Я же прав, да. О чем ты думаешь? Я тебя раздражаю, ты переживаешь? Мне съебаться или остаться? Что ты сделаешь, если я щас тут, нахуй, разревусь? Что ты сделаешь, если я схвачу твои руки? Что ты сделаешь, блять… — Я типа… — Антон сглатывает — слюни и рой слов, вырванных из контекста жужжащей башки. — Типа хотел бы щас просто пойти домой. Мне даже насрать, прикинь, почему англичанка наша уходит. Она беременна? — Да. — Ясно, — хмыкает Антон. — Но мне так срать, Арсений, понимаешь? — Ты устал, — тихо произносит тот. — Хочешь… я отпрошу тебя с уроков? Антон фыркающе усмехается, тянется к ручке, лежащей около раскрытого маленького блокнота в клеточку — он исписан поперек: в каждом углу какая-то пометка, но нет ни одного слова в самих клетках. Так по-арсеньевски, ей-богу, бля. Он же знает, что это такое. Уже. По-арсеньевски. По-арсеньевски — это сейчас не отворачиваться, а глазеть Антону в щеку, пока он сам разглядывает ручку: щелкает, рисует закорючку на месте между указательным и большим пальцами, снова щелкает. По-арсеньевски — ничего сейчас не говорить. Просто сидеть и смотреть. Хороший, такой хороший Арсений. Антон не знает, что он сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить его в этой. — Нет. Не прокатит. — Прокатит. — Да не надо, — пробует выдавить улыбку Антон. — Ты сам-то рад? Поучать недорослей уму-разуму. — Ну что ты говоришь такое… Вы не недоросли. — Арсений замолкает. Антон молчит тоже. Он тоже ждет. — Ам-м… мне нормально? Я вчера больше переживал, а сегодня утром проснулся и-и-и… нормально! В принципе терпимо, как-то так. И почему-то даже еще больше обрадовался… подумал, хотя бы так чаще видеться будем. Мы с тобой. Мы с тобой. Хорошо. Антон слюнявит губы. — Да, единственный плюс. Знал бы ты, как мне не похуй только на этот единственный плюс, выбившийся из всех остальных знаков. Антон вспоминает, как в феврале или январе его ебашило от мысли, что он столько упустил, пропустил, облапошился по полной, а сейчас — он просто обнаглевший черт, которому нужны посиделки с Арсением наедине. Без никого. Закрытые двери, тихое помещение, желательно — квартира Арсения. Может, он порадуется завтра. Хотел бы. Сам от себя такой реакции не ожидал. Когда больше херово, чем весело. — Наверное, мне не надо было тебе этого говорить? Блять. Антон вздергивает подбородок, кладет замацанную, нагревшуюся между пальцев ручку на стол. Туда же, где лежала. Ровно на то же место — поперек исчирканного блокнота. — Нет, извини, я… я дебильный сегодня. Надо в окно выйти, проветриться. — Анто-о-он… С полки доносится пшик увлажнителя — Антон вздрагивает. Опять он собака-бояка. Он глядит Арсению в глаза. По радужке будто бы все еще тянется эхо, шлейф антоновского имени — по кругу, мягко, неторопливо так. Смотришь и охуеваешь, как это красиво. Нет, если и самоубиваться — то точно не через окно. Вот заебенный вариант. — Не говори так, — спустя пару секунд произносит Арсений и вдруг протягивает ему мизинец. Излом на губах похож на скобку-улыбку, но живую, подрагивающую — от дыхания и движения, когда Арсений говорит: — Давай? Антон берется за его мизинец своим. Ребра разрезают напильником. Сердце охуело — места мало ему. Мысли крошатся. — Мы поссорились? — приподнимает бровь Антон, не понимая, что ему говорить, и произнося чепушильские фразы, в которых примерно ноль смысла и один процент шутки, на которую он сегодня способен. — Мы помирились? Смех Арсения действует не как транквилизатор — как дефибриллятор. Раз разряд, два — разряд, три — разряд. Возвращение в нормальную реальность хотя бы на какое-то время. А то Антон уже решил, что он реально умер. Умер насмерть. — Это… я помню, когда мне было грустно, ко мне так подходила мама и брала меня так. Я так… мечтал, чтобы кто-то среди моих знакомых тоже так сделал для меня. Но никто не знает о таком, поэтому… Антон не моргает. Арсений опускает взгляд. У него дрожат веки и ресницы. Чужой мизинец лежит поверх антоновского. Ногтем Арсений упирается в стол. — Поэтому вот. Хочу тебя поддержать, но не знаю, как. Антон думает, что «спасибо» будет недостаточно, а на большее он не способен. Он готов разреветься. Аж нос щиплет. Кто-то там током его бьет. Шалун. Это не слезы, нет. Антону норм. С Арсением норм. У него в кабинете норм. Тихо шмыгнув, Антон ползет медленным взглядом — от глаз к подбородку, от подбородка до плеча, от плеча — к запястью, пальцам, мизинцу. Чуть крепче сжимает его, меняет положение руки — теперь предплечье полностью лежит на столе. — Полегче? Горло, до этого сжатое холодными руками непонятного чувства, похожего на комок встревоженных нервов, отпускают. — Угу. — Хорошо. Антон не говорит «хорошо» в ответ, но очень хочет. Он не понял, что тут наговорил, не помнит, с чего все началось, не знает, почему ему так пусто — теперь не только умственно, — но знает точно, что Арсений ебучий колдун, который каким-то образом, парой слов и действий может Антона вытащить из помойки. Дома Антон ляжет спать, проспит всю хуйню и проснется нормальным — хотя бы наполовину — человеком. Шутки маме пошутит, Арсению кружков запишет, потупит в комп, погрустит, что щас он дома, а на прошлой неделе в это время тусил у Арсения на диване. Все как обычно. Все-таки когда жизнь предсказуемая — она более охуенная. А не когда вот так. До конца урока остается буквально три минуты — Антон стоит у двери, напяливает на спину рюкзак. Улыбается Арсению — тот подходит ближе и складывает руки на груди, обхватывая пальцами локти. Обнять бы его. Или поцеловать в щеку. Сделать что-то. — Спасибо за твой мизинец. Он у тебя в спасательной конторе работает? — Да, эм-че-эсник, — хихикает Арсений. Антону хочется улыбнуться шире. — Ты скоро домой? Антон не думает ни секунды. — Можно я тебя подожду? Вы же раньше в пятницу заканчиваете? Арсений широко открывает глаза — чисто копия того же выражения лица, когда Антон пришел. Шарканье обуви, сладко-ненавязчивый запах, отражение его спины в длинном зеркале, сведенные лопатки, волнушки на кончиках волос. Пиздец. Главное еще ниже не смотреть. — Да, но… — Можно? — Если ты хочешь, то… — Хочу. Арсений вздыхает. Это не вздох «как ты меня заебал» — хотя мог бы быть, и Антон бы понял, — а вздох какого-то другого типа. Антон пытается его расшифровать, но ни одна из трактовок не вяжется с выражением арсеньевского лица — румяного, словно ему опять жарко, и добро-веселого. Звонок вот-вот заорет на всю школу. Закончится пятый урок. Все выползут из нор. Антону почти физически больно сваливать. В щель между приоткрытой дверью и косяком Арсений ему шепчет: — Только никому не рассказывай, что я тебе сказал, хорошо? Он не уточняет, но Антон понимает — хочет думать, что Арсений не об англичанке, а о том рассказе, как мама держала его за мизинец, когда Арсению было грустно. Антон никому ничего не расскажет. Оставит только себе.

***

Окна мутные, заляпанные — грязь уже присохшая, просочившаяся. Полы в салоне автобуса блестят коричнево-черными разводами, и на них к хуям переломаешь себе ноги. Им с Арсением везет: они занимают два свободных места в передней площадке — ровно за водителем. Антон редко тут сидит, но считает, что эти места — имба. Никого не видно, никого не слышно. С Арсением Антон толком не говорит — они уже наболтались, пока Антон ждал его после уроков, пока шли до остановки и пока ждали автобус. В основном говорил Арсений — Антон сегодня больше слушает. Не потому что он такой загадочный и таинственный, а потому что ему, блять, толком нечего говорить — состояние весь день на нуле, по нулям, у нулей. Арсений вроде это понимает. Антон его просто слушает — ни разу даже не вылетает. Хочет положить голову ему на плечо и поспать. Ему удобно: они одного роста, плечо Арсения выглядит как охуительная — пусть не ортопедическая — подушка, мягкая, как его куртка. Руки Арсения лежат на сером чехле с ноутбуком — снова везет его домой, — колени упираются в стенку водительской кабины впереди. Они опять прижимаются друг к другу ляжками, и Антону тепло. За проезд заплатил Арсений — даже не дал Антону пикнуть. На улице уже темно, хотя еще даже пяти часов нет. Антон в ахуе. Он хочет спать. — Твоя остановка скоро, — почему-то шепотом говорит Арсений. Никто не стоит рядом с ними, никого нет — автобус в начале пути еще полупустой. А Арсений говорит шепотом. Он любит говорить шепотом. Антон кайфует с этого — пиздец. — Да? — Угу. — Антон разлепляет глаза. Через мутно-запаренное окно не видно, где они едут, но Антон понимает по поворотам, что они недалеко от стадиона — от дома Лены и в двух остановках от антоновской. — Не хочу домой. Арсений издает звук, замкнувшийся между вздохом и мычанием. — Почему?.. Ты же хотел поспать. — Просто не хочу. Антон весь день ведет себя как истеричный ребенок — тут ему это не нравится, тут он готов разораться и разреветься, тут он домой не захотел, хотя ему уже написывает мама. Что за бесконечная пятница — какого хуя первое декабря вот настолько не хочет заканчиваться. Неделя прошла быстрее, чем этот день. Это все зима ебучая. Она как начнется — никогда не даст весне наступить. Эгоистка, потрошительница, с огромными холодными загребущими руками. Антон, честно, в осознанном возрасте не помнит ни одной зимы, которая бы пролетела, как лето, пронеслась, как весна, и промоталась, как осень. Никогда такого не было и вот, сука, опять. — А что хочешь? Он спрашивает с догадкой — в его голосе уже все ответы раскрытой ладонью вверх. Антона сейчас прочитать — раз плюнуть и щелкнуть пальцами. Он мог бы еще схватить Арсения за бок, лечь к нему на колени и начать ныть, что не хочет с ним сегодня расходиться. Просто пиздец, что с антоновским настроением сегодня. Какая-то рыже-глинистая жижа, в которой пачкаешь обувь — и не можешь ее потом отмыть. — Доеду до твоей остановки. — Но тебе же потом… И он замалкивает. Стягивает губы ниткой. Антон пялится ему в глаза. Бедро Арсения рядом, его локоть рядом, его плечо рядом. Это охуенно и это отвратительно одновременно — потому что так будет не всегда, потому что Антон ебанутый: и чем больше он получает, тем больше ему надо. Он не знает, где ему найти остановку для мозга и всех этих чувств, потому что с каждым днем оно все больше сжирает его разум — ни одного неповрежденного пространства нет. Пиздарики. — Ты против? Чисто ради приличия. Вдруг Арсения какой-то герой-любовник поджидает на остановке. Норм, что. Если так, пусть прямо скажет. Антон щас все равно ничего не может сделать. Даже мысленно. — Нет, вообще нет, просто… переживаю. Губы дергает осиново-тонкой улыбкой. — Не переживай, на чай проситься не буду. Смешок Арсения гладит Антону мочку. Они переглядываются — и оба одновременно отводят взгляды. Автобус останавливается один раз, второй. Люди срутся друг с другом, заебанные и раздраженные. Общественный транспорт как кабинет психолога, блять, — вот тебе место для выражения всего, что за день накопилось. До остановки Арсения они снова молчат: Антон опять думает, как хотел бы просто на Арсении полежать — не надо его гладить, трогать, вот похуй, ему бы просто полежать. Ничего больше. Арсений под боком два раза достает из кармана телефон — буквально на пару секунд, — вертит головой, иногда поглядывает на Антона. Все ему любопытно, вы посмотрите на него. Антон жует губы. Ему жарко: автобус как котельная, окна здесь закрыты, потому что «работает кондиционер», которого тут никогда, сука, не было, а печка шпарит на максимум. На висках испарина, руки уже как пожаренные куриные крылья. Напротив только закрывшихся на остановке перед арсеньевской дверей стоять легче. Антон прислоняется лбом к грязному серому поручню, пока Арсений стоит за ним — держится за спинку пустого сидения. Когда Арсений пропускал Антона — тот сидел у окна, — он зачем-то подождал, пока Антон пройдет вперед. Никто не произнес вслух что-то типа «я провожу тебя» или «ты хочешь проводить меня?» — никто, блять, и слова об этом не сказал, но Арсений же не слепой. Он первее вылетает из автобуса, даже пока тот еще не до конца остановился, ступает на асфальтированный тротуар, покрытый тонкой снежной сеткой: небо черно-серое, пасмурное, и с него валит первый декабрьский снег. Антон задирает голову, пока идет за Арсением по узкой дорожке, и ловит одну снежинку кончиком пальца. Думает: это полный пиздеж, что не существует ни одной похожей на другие снежинки. Так, блин, просто не может быть. Если бы у него были силы разговаривать, он бы спросил у Арсения, верит ли тот в это. Но в реальности — там, где, чтобы чем-то поделиться, надо открывать рот и производить звуки, — Антон просто нагоняет остановившегося и ждущего его Арсения и… ничего. Просто шагает рядом с ним по тротуару-обочине, поглядывает на горящие желтым окна в кирпичных домах, опять жрет сухие губы. Они на морозе лопаются — на языке кроваво-железный привкус. До подъезда Арсения недалеко — ему от остановки идти гораздо меньше, чем Антону. Просто выйти из автобуса, пройти метров сто, наверное, повернуть — и все. Проводил, да. Двор, сплюснутые рядом друг с другом машины, засохшие клумбы, мертвые колеса-лебеди, звуки открывающихся подъездных дверей, освещенные фарами и фонарями дороги — все это Антон воспринимает туго, со скрипом. Смотрит на Арсения: на его спокойное лицо, взгляд, волочущийся почему-то уже по земле, то, как он держит ноутбук в правой руке, а левая просто висит в воздухе — рядом с антоновской правой. — Сегодня первый день декабря, — вдруг говорит тот, так и не подняв головы. Антон кивает, мычит. Они идут вдоль первого подъезда: у его дверей у единственного, кажется, есть ступени. — Я люблю и не люблю декабрь одновременно. Антон не произносит «почему» — Арсений объясняет сам: — У меня так с каждым месяцем… я стараюсь находить в них хотя бы что-то, что будет мне нравиться, хотя могут быть штуки… которые раньше плохие происходили, и из-за них восприятие месяцев другое может стать, вот. — Он бросает короткий взгляд на Антона, который тот не упускает — ловит, как мог бы поймать упавшую звезду. — Ха-а! Может, у меня так вообще со всем в жизни. — Любишь и не любишь? — Да. Да… именно так. Они замирают посреди дорожки. Дом Арсения уже нависает над деревьями. Окна кухни в его квартире не горят, смотрят на них свысока — Антон бы хотел оказаться там снова. Шмыгнув, Антон опять пялит на Арсения — тот щупает правый карман куртки и покусывает губы. Волосы у него чуть лохматые и, наверное, уже влажные — снежинки тают на них точно быстрее, чем на пальцах. Вечер тягучий такой. Как овощное рагу — в нем происходит слишком много, чтобы успеть это заметить, и в то же время будто бы нихуя необычного. Антон уже был здесь, он уже был здесь с Арсением, он уже отсюда уезжал на такси, он уже вот там — буквально четыре шага сделать, — стоял к нему вплотную, говорил что-то, дурак, почти обнимал, да. Сейчас так не пройдет. Сам он не полезет, а Арсений не сделает этого тем более. Он не полезет его обнимать. Антон поджимает губы. Не хочется его задерживать. — Давай я тебе вызову такси? — Бля, — вырывается у Антона, и он даже не извиняется: только тихо-коротко ржет. — Я так и знал, что это щас скажешь. — Я такой предсказуемый? — Нет, — мотает головой Антон, поймав взглядом арсеньевскую улыбку. Руки подмерзают: Антон запихивает их в карманы, сжимает в кулаки. — Это я просто хорошо тебя знаю. Блять, Антон знал — это стоило сказать хотя бы ради еще более широкой улыбки у Арсения на лице. Снег строит между ними морозную стену, но блеск — искру, те самые звезды, о которых Антон думает весь гребаный день, — в глазах видно. Он красивый, он пиздецки красивый, и Арсению по-особенному идет зима — как, наверное, и любое время года, когда ты помешан на нем охуеть как сильно. — Офигеть, — говорит тот через паузу. — Офигеть, блин! — Ага. — Ага! Арсений смеется — его смех вибрирует у Антона в груди. — А я тебя хорошо знаю? Вопрос с очередной догадкой-подковыркой. Антон пожимает плечами, чуть щурясь от летящего в глаза снега — тот долетает до Антона, куда бы он ни стал. Он бы хотел сказать «да» — ради шутки или нет, потому что Антон сам-то не знает, насколько хорошо знаком с собой. Ощущение, что каждый раз, когда он ложится спать, он забывает все предыдущие дни, месяцы, года — помнит только основные вводные о дате рождения, родственниках и месте, где учится. И об Арсении. О нем Антон помнит очень много. Охуеть можно. Антон уже думает сказать, что ему надо идти, но видит, как позади Арсения появляется какая-то девушка — и Антон бы забил хуй, если бы она не остановилась и не начала смотреть в их сторону. Антон хмуро пялит ей в лицо. Что ты встала здесь. Арсений, потоптавшись на месте, оборачивается — глядит туда же, куда смотрит Антон, и громко ойкает. Он ойкает. Ясно. Антон, сворачиваемся и пиздуем отсюда нахуй. — Это… — Марина, — раньше, чем Арсений успевает «объяснить», говорит Антон. — Тебя ждет. Арсений еще раз оборачивается на нее — но этой Марины уже нет. Только пиликает подъездная дверь. Молодец, конечно. Подняла кипиш и смылась. Арсений поджимает губы. Антон знает: все, вот щас они разойдутся. Он хуй знает, зачем Марина постояла-постояла и ушла, но, возможно, это даже к лучшему — Арсений не будет лишний раз дергаться. Да и Антон тоже. Ему по-странному никак — хотя он прекрасно, блять, знает, что эта Марина сейчас будет в той квартире, где живет Арсений, сейчас они там будут вдвоем, и пусть они хоть пятихатку раз не встречаются, они все еще постоянно рядом. Антон хочет так же. Просто, блять… Если бы у него было больше эмоций и сил, он бы точно что-то сделал.Точно. Но. Объятий нет, пожиманий рук тоже — они просто говорят друг другу супер неловкое, словно никогда не были знакомы, супер скомканное, как подошвой зимних ботинков, супер странное «пока» и расходятся. Арсений извиняется, еще раз спрашивает, не вызвать ли такси, и просит ему написать, если Антон захочет, когда он будет дома — и только потом говорит «пока». Пока, пока, пока. Улыбается ему, когда заходит в подъезд, торопится. Антон знает, в чем причина. Нихуя не в Марине. Вернее… все как раз в ней. Но он бежит не к ней — он бежит от Антона. Потому что ему пиздец неловко, потому что он, блять, читаемый — от выражения глаз до движения рук. Антон не двигается с места, хаотично-лягушачьими движениями прыгает от одной мысли к другой, вскидывает голову — ровно в тот момент, когда на кухне Арсения загорается свет. Он думает: это, блять, самый непонятный день в его жизни. Слишком много всего и в то же время нихуя. Он проводил Арсения, постоял рядом, даже смог чуть-чуть подпизднуть что-то в ответ — но что это дало, сука? Нужно ли это вообще было Арсению? Подумает ли он об Антоне хотя бы раз сегодня? Есть ли во всем этом смысл? Один ответ: наверное, да. Антон поднимает телефон, фоткает, чуть приблизив, арсеньевский дом и, накинув капюшон, уходит вглубь двора — чтобы потом выйти к дорожному кольцу, возненавидеть его еще раз и уйти к себе. Мама звонит ему, дед звонит ему, в беседе что-то пишут — но Антон думает только об Арсении и о том, как он резво добежал до двери подъезда и как он, замерев, улыбнулся ему. Это что-то типа улыбки-прости, улыбки «я бы хотел постоять с тобой еще». Пусть Антон дурак, пусть сам себя обманывает. Но сегодня можно. Сегодня он самый наивный на свете дурак.

***

Хотел у тебя на плече поспать

В автобусе?

Ага

Хорошо что не лег, потом бы не проснулся

Хахахах Это мило Я был бы не против

Да?

Люди были бы против

Люди вообще против многих штук. Бесит Да.. это клево [Ответ]

Эх Арсений

Ну чтооо

Как мне теперь спать, зная что был такой шанс

Он же не последний!

Ммм

Окей

Спать?

Спать! (внезапно) Сладких снов!

Спокойной (я всегда такой)

:) Я знаю