Дать задний ход

В понедельник непривычно — толпиться в автобусе среди людей утром, идти по примороженным дорожкам, под солнцем, стелющимся по склону, как ватман — на таких рисуют стенгазеты, освещают буквы желтой краской, — знать, что сегодня из задачек… не заполнять отчеты и не проводить классные часы, а вести уроки английского — три штуки; один у десятого класса и два — у девятых. Арсений проводит сухими кончиками пальцев по виску, поправляет сползающую лямку ноутбуковой сумки и останавливается на светофоре. Музыка в наушниках кажется громче, чем была в автобусе; Арсений убавляет ее, щелкая по боковым кнопкам телефона, и здоровается с кем-то из ребят, стоящих вместе с ним тут; он, блин, школьная звезда. Непривычно… не лежать сейчас в постели или не ходить по квартире с лейкой; понимать, что где-то через час с ниточкой начнется урок… урок с классом Антона; Арсений даже не хочет вспоминать, как вчера штудировал их учебник и как завис, читая тексты из модулей, которые десятиклассники будут проходить только… весной. До весны еще идти и идти… особенно четвертого декабря. По гололеду, сугробам, примороженным проталинам — идешь-идешь-идешь; ничего не тает, даже если так кажется, идешь вместе со снегом — в разном или похожем темпе. У Арсения кружится голова — от волнения или ветра, от меняющегося рельефа — вверх-вниз, вверх-вниз по склону, — от чувства, с которым он живет с пятницы, или с начала недели, или с сентября… чувство, которое мешается с любым другим, которое не уходит, когда засыпаешь. Зеркальное чувство — но не потому что кто-то другой это испытывает; а потому что наконец-то ощущаешь что-то, как раньше, как раньше, сам. Арсений останавливается посреди школьного двора. Лучше об этом… сейчас не думать — пусть оно, громкое, округленное, тепло-оранжевое, светло-красное, прорывается через любые мысли; пусть, пусть, он просто… пока что не будет обращать внимания. Не подумает о том, какой была пятница — у подъезда, у окна кухни, в ожидании сообщения от Антона; какие были выходные — у себя дома, но с ним; большие, длинные выходные, не заканчивающиеся дни — когда вы говорите, и говорите, и говорите… Арсений задирает голову, глядит на окно собственного кабинета. Тихо выдыхает. Ему пожелали удачи все — словно отправляют его на важный экзамен, елки, — и мама, и Сережа, и Марина. Только Антон ничего такого не писал — они даже толком не обсуждали тот факт, что Арсений будет учителем английского в ближайшие недели две точно. Словно Антону… все равно?.. Это нормально, разумеется, но откуда-то в Арсении взрастилось устаканившееся убеждение, что Антон как-то… иначе отреагирует — может, обрадуется более выраженно, так, что Арсений без особых усилий это поймает? И это же… прямое проявление ограниченности! Антон не обязан радоваться! И не обязан с Арсением это обсуждать. Вот только все равно хочется постучаться в их диалог и спросить: ты не хочешь, чтобы я вел у тебя уроки, да? Или — тебе никак от этого?.. После пятницы Арсений больше не решался заводить эту тему — и не говорил, сколько времени потратил на подготовку к урокам, о том, что переживает; он думает, что Антону это все равно было бы интересно, блин, но тот и так… словно загружен в последнее время — лучше упомянуть об этом попозже; хотя бы сегодня, но вечером. Когда Арсений уже переживет три урока — смело и рывком! Вот так. Надо успокоиться — ага-ага, давай, блин, — и просто потихоньку… все сделать. Он так живет каждый день — нескончаемый поток дел, который Арсений проживает с одним только «еще чуть-чуть здесь, еще чуть-чуть тут». Так, будто у этого «еще» есть финишная черта — там, где закончатся недели, где число на календаре не будет меняться, а после воскресенья не наступит понедельник; иногда себя так можно обмануть, но в какой-то момент… придется признать: жизнь не заканчивается. Арсений проведет уроки, а вечером уже вернется домой. Он уже это делал. Его будут слушать — ребятам комфортно, весело с ним; они тогда, кажется, даже не были против тестов, заданий, выходов к доске — и пусть многие сидели с телефонами под партами, а другие прогуливали… кто-то приходил, кто-то слушал, кто-то с Арсением общался; этого достаточно, правда, с этим можно работать. В школе его чуть ли не под руку подхватывают — Дарья Николаевна сразу тащит его в учительскую, где раскладывает по полочкам, стульчикам и столикам в арсеньевской голове план, который они не обсудили в пятницу; не план занятий — Арсений готовился ко всему сам, а еще ему немного помогала Виктория Александровна, — а просто план, который и «планом»-то, блин, не назовешь. Это списки детей, это примерное количество уроков на неделе — потому что все, блин, может запросто поменяться из-за того, что какие-то учителя болеют, — это просто смертельная, боже, карусель, на которую Арсения посадили без его ведома. К себе он заходит с падающими бумажками, ноутбуковой сумкой и журналом — журналом, на котором черной ручкой выведено «10». За тот прогал между учительской и своим кабинетом Арсения успевают два раза поздравить с ново-старой должностью — уже все всё знают, конечно! Никаких сюрпризов! — а кто-то из ребят спрашивает, будет ли Арсений вести у них; то ли семиклашка, то ли шестиклашка, и у нее кудрявятся волосы, торчит воротник рубашки и поблескивают брекеты между губ. Арсений кидает все на стол — чтобы через пару минут, уже сжимая ключ от четыреста седьмого кабинета, подниматься на четвертый этаж и прокручивать в голове фразочки на английском — от «гуд монин» и «оупен ер букс» до «ер хоумворк из…». Арсений уверен, что на английском он — снова — будет говорить мало; это и к лучшему, ешкин кот. Он иногда не контролирует речь и может сказать на английском что-то, что на русском бы никогда не сказал; иностранные языки дают Арсению раскрепощаться… и звучат они для него как что-то более свободное и… беззапретное.

Вот ты и заманил меня в понедельник ))

Арсений себя даже корить не будет, блин. Он пишет это сообщение с такой веселенькой улыбкой, что ему почти-почти неловко за себя — и за каждые набранные буквы, и за две скобки-улыбки. Антона в сети нет — он сегодня не писал, но Арсений знает, что Антон в школе; у них первым уроком алгебра или геометрия, вот только почему-то в коридоре из десятиклассников Арсений не увидел ровным счетом никого; хотя уже перемена. Блин, а если все устроили ему забастовку? Это он себе, дурачина этакая, придумал, что кому-то, нафиг, сдался его урок английского — к которому он, ох, на самом деле не готовился, Арсений готовился только к девятому классу, потому что ему кажется, что весь урок с десятым они будут всякие организационные штуки обсуждать, вот, — а в итоге никого не будет?.. Может, хотя бы Антон?

А ты в школе же, да?

Дверь кабинета закрыта. Арсений, прикусив губу, смотрит на пустые парты и уложенные кверху ножками стулья, на примагниченные к доске буквы алфавита и пластиковое ведерко с торчащими круглыми мелками. Пальцы у Арсения будут желтые, или розовые, или еще раз желтые. Надо было взять с собой влажные салфетки. Арсений опускает подбородок — перед ним лежит раскрытый журнал. Оценок на этом развороте еще нет — листнув назад, Арсений видит, что последние оценки по английскому выставлены за первое декабря; Антон в списке последний, конечно, — и у него за прошлый урок… кажется, в пятницу — да, в пятницу, они ехали вместе домой на автобусе и еще Антон Арсения провожал, провожал, — там стоит пятерка. По губам расплескивается быстрая улыбка — настолько быстрая, что ее даже на смазанном кадре серийных фотоснимков невозможно было бы увидеть; улыбка-комета. Написав в уголке пустого листочка «гуд лак» и подрисовав косолапо-вислоухую лягушку, которая дотрагивается длинной задней ногой до буквы «джи», Арсений вскакивает, подлетает к доске, находит тряпку — та лежит между подоконником и батареей, — и протирает темно-зеленую доску. Мягким желтым мелом пишет число: Арсению так нравится слово «декабрь» на английском — он на нем звучит мягче, чем на русском; «декабрь» звучит ребристо, сурово, морозно; но все еще красиво. Когда до урока остается минута, а никого в классе все еще нет — и Антон не отвечает, — Арсений надавливает плечом на дверь, выкручивает круглую ручку и чуть не падает в летаргический обморок: прямо возле кабинета стоит Антон. Прилепленный к стене плечом, перекрестивший ступни. Быстрое внимание выхватывает — цветистые кроссовки, черные штаны, серебряный браслет, выглядывающий из-под манжетов рубашки. Когда Арсений приоткрывал дверь, Антон смотрел вниз — сейчас он вперивается прямо в глаза; Арсений забывает сделать вдох. И слышит приглушенное: — Блин, нам не поднимут ОБЖ. Весь класс подплывает к кабинету — и людей так много, так неожиданно много, что Арсений, отступив в угол класса и механически улыбнувшись, начинает всех считать и сбивается, считает и сбивается, и сбивается… почему Антон стоял отдельно от всех около кабинета? Почему его друзья — среди ребят Арсений видит только Илью и Диму Позова — были у окна? Почему они не заходили, не стучались?.. Почему Антон не отвечал? Галдеж прямо как в пятом классе — и Арсению вдруг становится так весело, словно ему не урок вести, а проводить презентацию о его самых любимых земноводных или о местах, которые он мечтает посетить; о любимых шутках или о том, чем его чаруют непереводимые иностранные слова. Вот он снова здесь… пипец. Арсений замирает посередине кабинета, упирается руками в бока и, прищурившись, спокойно всех считает. В десятом классе, кажется, двадцать семь учеников. Сейчас их тут… — Двадцать, — произносит Ира Кузнецова. Арсений благодарно ей кивает и улыбается. Периферическое зрение выхватывает Антона, который сидит на первом варианте на втором ряду: он что-то тыкает в телефоне и, чудится, засовывает его в карман. Нет. Вот. У Арсения сжимается что-то в животе. Антон ставит локоть на стол, подперев ладонью подбородок, и смотрит в сторону Арсения; возможно, не прямо на него… возможно. Вот — вот это ощущается как экзамен. Как та самая смертельная карусель — вот только Арсений больше не хочет иметь ничего общего с аналогиями, связанными с чем-то… вот таким. Блин. Он вслушивается в голоса — они чуть давят на слух, как если бы звуки были материальными, ощущающимися касаниями, а не чем-то расплывшимся по воздуху. Все шушукаются. Все произносят наборы звуков — на русско-незнакомом языке. Антон смотрит на него. Все шаркают ногами, стульями об пол. Все шуршат страницами. Антон смотрит. Кто-то что-то спрашивает. Арсений отвечает, не глядя никуда, кроме того, с кем говорит. Антон продолжает на него смотреть. Арсений вытирает костяшкой испарину под носом, на верхней губе и отворачивается к доске, дотрагивается до мелка, лежащего перед ним, — палец желтеет. Под белым светом он будет белее — не такой яркий; и вообще все будет менее яркое, менее громкое, менее — внезапно — Арсения оглушающее. Он просит быть всех тише — говорит, что представляться не будет, все его знают, слышит, что кто-то решает поостроумничать и называет его Александром Николаевичем — Арсений не реагирует, — и добавляет: — Я у вас недельки на две. Не больше. Новая учительница… или учитель, я не знаю, — пожимает плечами Арсений, скользнув взором по третьему ряду — единственному, на котором никто не дергается, не ерзает, а просто спокойно сидит, — придет где-то после середины декабря. Вроде бы. — И снова забеременеет. На задних партах грохочет смех. На лицах девочек, которые сидят на первых, мелькают вспышками улыбки. Арсений шумно выдыхает — сцепляет руки в замок и подходит ближе ко второму ряду. — Вы же знаете, что я пока у вас классным руководителем буду? — Нам уже все по связям передали, — говорит Илья. Арсений впервые бросает на него прямой взгляд — такой, что задевает и сидящего рядом Антона. Он смотрит, смотрит. Он смотрит. Держи лицо, Арсений… пожалуйста. Просьба настолько неожиданная, что Арсений спотыкается — об слова Ильи и об собственный запоздалый смешок. — Жизнь — сложная штука, но с ва-ами, — Илья дергает уголком губ, закидывает локоть на спинку стула, — просто все чики-пуки будет. Антон на мгновение отворачивается — Арсений сразу кидает на него взгляд. Сглатывает, трет кончиками пальцев щеку, быстро — улыбаясь, внутренне дрожа — говорит, что они создадут общий чат, наверное, где-нибудь, чтобы было удобнее связываться, если всем удобно такое, и говорит: — Только, чур, договоримся, пожалуйста… что мы не будем с вами создавать друг другу проблем, хорошо? Поживем спокойно до конца года, хорошо? Все кивают — и Антон кивает тоже; у Арсения громыхает в ушах сердце. Он одергивает край рубашки, зачем-то оборачивается — зацикленной осью, — и еще раз проводит ребром ладони по лицу; оно теплое, кажущееся влажным. Стекла сотрясает поднявшийся ветер, солнца сегодня нет — хотя, когда Арсений спускался по склону к школе, горизонт обсыпало пигментированной желтой краской — словно размазанной, как размазан сейчас на кончиках арсеньевских пальцев мел. — А у вас на уроке можно матом ругаться? Арсений поднимает брови. Его донимают… задают такие вопросы, какие могли бы задать, как Арсению кажется, младшеклашки — и если бы это было сказано ими, Арсений бы даже хихикнул; но тут он хмурится, не понимая, не догоняя… не улавливая тон, субординацию, тот уровень шуток-вопросов, которые… есть ли смысл задавать их ему? Может быть, он сегодня больше напряженно-встревоженный, стянутый ледяным жгутом, но… ему правда не смешно — и поэтому на губах не появляется улыбки. Взгляд выцепляет последние парты — ребят, имена которых Арсений до сих пор не знает хорошо, хотя он не раз с ними сталкивался ранее; в кабинете директора. — Не понял?.. Антон впервые оборачивается. Складывает руки на груди. Когда он снова смотрит на Арсения, у него прищуренный взгляд, чуть сведенные брови. Ох. — Ну на английском. Это же практика языка. Шутка рассыпается на глазах — голос, до этого прозвучавший так уверенно, интонация, подбросившаяся благодаря смешкам по бокам, все постепенно утихает; как когда произносишь что-то, что уже не хочешь говорить, но и замолкать не хочешь тоже; делаешь это, лишь бы было. Это никогда ни к чему хорошему не приводит. Арсений вздыхает. Все в классе — и он — смотрят на него. Больше не шуршат, не шушкаются, не шаркают. Превращаются в статичную картинку — дающую Арсению пятисекундную передышку-тишину. — Практиковаться будешь у себя дома, а не на уроке с учителем, — говорит кто-то из девочек на третьем ряду. Кажется, Оксана. Ей отвечают улюлюканьем, смехом — смехом-имитацией, смехом, звучащим как «я посмеюсь, как будто мне плевать», вот как Арсений это слышит. Он поджимает губы. Делает шаг ближе — теперь впритык к первой парте второго ряда, за которой сидит один Дима Позов. — Это ты в какой вкладке смотрела? — Ты совсем дебил? Да, это была Оксана. Блин. Арсений не сдерживается — топает ногой, хлопает в ладоши. Все сразу замолкают — еще раз. Еще одна статичная картинка — с одним лицом, которое зрение продолжает отделять от всех, даже когда фокус на других; его не слышно, но Арсений бы хотел, чтобы Антон, возможно, что-то сказал. Единственный. Наедине. — Прекращайте, — просит Арсений. — А вы, — он поворачивает голову, уставляется ровно в лицо тому, кто пытался красиво и, наверное, остроумно шутить, — имейте совесть. Не надо нарушать субординацию и разбрасываться похабными шутками. Окей? Раздается тихий кашель. Кто-то перелистывает страницу то ли тетради, то ли учебника. — Я ничего… — Я уже сказал, — серьезно говорит Арсений, думая, что то, что у него внешне получается держаться, так сильно разнится с тем, что внутри, в руках, в коленях. Дрожит. — Давайте жить дружно, пожалуйста. И веселее, с улыбкой, невольно вырвавшейся наружу: — Есть вопросы? Течет одна минута, вторая, течет третья и четвертая. Ребята не задают вопросы, говорят, кто сделал домашнее задание, а кто — нет; Арсений чуть теряется, просит собрать Иру тетради, боится представить, каким краснющим выглядит со стороны — пока мотается по классу, пока судорожно думает, чем можно заняться сейчас — когда до конца урока еще двадцать минут, а он, дурачок, блин, правда дурачок, не продумал все до конца… организационные моменты не затянулись, чуть не вспыхнули конфликтом, которого, наверное, было не избежать — даже на ранних порах; он бы все равно случился, с Арсением или без него. Стоит ему хотя бы на одну сотую секунды глянуть на Антона, тот всегда на него… пялится — открыто так, совсем… открыто; и в то же время, наверное, незаметно. Потому что на Арсения смотрит еще несколько ребят в это же мгновение точно. Потому что Антон иногда отворачивается, но только тогда, когда Арсений, видимо… не видит. В животе тянет — чувством, что Арсению что-то в этом даже… Нравится. Он, вновь останавливаясь, измарав руки в мелу и ручке, пока отмечал всех и переписывал себе с листочка номера телефонов — чтобы добавить всех в чат, медленно спрашивает: — Так… хау а ю дуин тудэй? Никто не отвечает — Арсений уже думает перевести, запереживав, что никто его не понимает, но внезапно — хрустнувшая тишина, взгляд, упершийся в поблескивающие серо-зеленым глаза, — говорит Антон: — Вери гуд. Улыбка натягивает щеки до боли. Арсений, щупая между пальцев ручку, которую он так и не положил на стол, заводит руки за спину, уставляется Антону прямо в глаза — надеясь, что ему не кажется, что он все-таки что-то сегодня сказал; что Арсений правда ведет урок, а Антон здесь; что ему так захотелось улыбаться, не скрывая желания с Антоном поговорить — хотя бы парочкой фраз, — словно они здесь одни, словно больше никого, словно как в ту субботу, как в ту пятницу, как… — Вай? Никто больше не влезает — и многие уже снова сидят в телефонах, наверное, ждут, когда все закончится; Арсений не хочет об этом думать: он крепче стискивает ручку, подается вперед, улыбается Антону — и потом Илье, который смотрит то на Антона, то на Арсения, и потом девочкам, и потом — потом пытается улыбнуться всем; но ловит в ответ улыбки только парочки людей. — Э-э-э… Антон хмурится. Илья зачем-то толкает его в плечо. Говорит: — Можно я за Антоху отвечу? — Если Антон не против, — произносит Арсений и прикусывает губу. Что-то в нем противится собственным словам — топорщится чем-то, что никто не должен увидеть; как философский камень — в кармане. Арсений похлопывает себя по бедру кончиками пальцев. Другими — трет гладкий корпус ручки. У эха в голове — собственный голос: если Антон не против… Тот мотает головой, дернув подбородком. Он медленно моргает, медленно передвигает сложенные на парте локти, медленно переводит взгляд на Арсения — тягуче, точно нехотя; если бы Арсений описывал желание сейчас зачем-то дотронуться до запястья, ладони, руки Антона — описывал его через физические действия, он бы сказал, что он почти шагает вперед, почти роняет все из рук (видимое и невидимое, хрупкое и стойкое), почти говорит об этом вслух. Как о чем-то, чего не стесняешься, что воспринимается как повседневность, что-то легкое, рутинно-необременяющее. Он бы сказал, что его к Антону тянет — внешне и внутренне, в помещении, полном людей, рано утром и поздно вечером, когда уже слипаются глаза; в то мгновение, когда вспоминаешь о нем — и сердце проваливается в карман, как тот самый камень, и сердце готово сделать тебя в этом чувстве таким же бессмертным; так это ощущается. Лицо теплеет, розовеет, жжется, краснеет. Арсений поджимает губы — обслюнявленные, будто увлажненные прохладной водой. Он слышит, как Илья произносит что-то на английском, частенько стопорясь и прерываясь на смех, — что-то о том, что они устали, но энергия бьет ключом. Это вольный перевод арсеньевского мозга — пока сам Илья говорит, вбрасывая в речь слова на русском тоже; Арсений должен помогать ему находить аналог нужных фраз на английском, но… он думает совсем о другом… Уплывшие, как бумажный кораблик, мысли. Затянутая серая гуща вместо солнца за стеклами. Стукнувшаяся об пол ручка, еще раз одернутая футболка, громкий выдох. Вопрос: может быть, сделаем тест?.. Арсений уверен на все сто лягушек, которые сейчас хорошо проводят время на болоте где-нибудь в Южной Африке, — никто этого не хочет, но у него с собой только проверочные задания для девятого класса, а оставлять ребят здесь без всяких активностей вообще — не комильфо (ком-иль-фо), не педагогично… и кому, как ни Арсению, говорить о концепте педагогичности вообще, ага. Нашелся тут… Он очевидный, он слишком… открытый в попытках не обращать внимания на Антона — или смотреть на него столько, сколько на остальных. Это известная истина: чем больше пытаешься что-то не делать, тем сильнее к этому тянет; поэтому Арсений, наконец усевшись за стол, упирающийся в первую парту первого ряда, и спрятавшись за монитором компьютера в телефоне, надеется, что хотя бы сейчас — ну пожалуйста, — он не будет пытаться на Антона посмотреть. «Насмотришься потом», — шуршит мысль, и Арсений краснеет еще сильнее. И еще сильнее-сильнее-сильнее, краснеет вместе с сердцем… когда читает: Приворот сработал [Ответ] Я в школе, да [Ответ] А ты где? Арсений, прикрыв ладонью рот, слюнявит ее внутреннюю сторону тихим смешком. Под этим сообщением — еще парочку: Ты прикольный Частные уроки не даешь? Анализировать это — давать себе стечь по стулу, как весенне-мартовская снежная жижа, а у Арсения нет такой возможности. Он просто… просто делает вдох, выдыхает, прикусив кожу нижней губы изнутри, и отвечает, изворачивая антоновское «ты прикольный» в разных ракурсах, в разном фокусе, в цветном и черно-белом варианте, добавляя к этому его то самое — трясущееся даже в голове, не произнесенное самостоятельно — «ты охуительный», — отвечает:

Честно- в ментальной выгребной яме.. я чувствую себя виноватым за то, что позволил случиться небольшому конфликту вот так сразу.. у всех, наверно, настроение сразу испортилось. Кто захочет с утра ссориться? Я очень не люблю ссориться с утра, хотя я сейчас больше злюсь на то, что себе позволяют некоторые ребята [Ответ]

Надо подумать )) [Ответ]

Могу показать тебе мой любимый документальный фильм про лягушек, он на английском.. вот так его надо учить!!!

Арсений успевает выключить экран телефона и пододвинуть к себе журнал — как раз когда из-за монитора высовывается тонкая рука, с квадратными бледно-розовыми ногтями и кольцом на мизинце. В пальцах Иры — листок в клетку. — Я сделала. Можно сдавать? — Конечно. Молодец, — улыбается ей Арсений и, выхватив работу, кладет исписанный тетрадный лист на край стола. Любопытство растаскивает его очередную попытку «держаться» — любопытство хотя бы краешком глаза посмотреть, что Ира там написала. — Кто готов, может сдавать работу и идти на перемену. Лады? Подрывается чуть ли не половина класса — и Арсений, кивая каждому, кто кладет листочек на парту, ни капельки ни в ком не сомневается; тест правда несложный, и все ребята в десятом классе наверняка сделали все без проблем. Арсений проверит его после обеда — когда у него уже не будет уроков; он не понесет работы домой — знает, что потом будет откладывать все до последнего, а так нельзя. Он просит не шуметь в коридоре и не привлекать к себе внимания — дверь в класс не закрывают, и Арсений видит кусок пустого серого коридора четвертого этажа. Смотреть в его окна — тоскливо. Далеко от земли, слишком неудобно — чтобы устоять на поверхности и чтобы попытаться дотянуться до чего-то, что недостижимо; до облаков, даже если пролетаешь сквозь них или над ними — над кучево-дождевыми или перистыми. У Арсения всегда сильнее стучит сердце, когда он слышит вопрос «отчего люди не летают так, как птицы?» — он слишком рано начал им задаваться; возможно, чересчур рано для еще ребенка. Он был бы хорошей птицей. У него были бы крепкие сильные крылья и весь мир перед глазами — лети куда хочешь, никогда не потеряешься, потому что всегда есть выход; куда-то наверх. Над головами, кронами и… — Вот. Антон — он обрушивается на улетевшего Арсения точно тяжелые капли дождя. В его радужке играется смех — по краям теснится спокойствие. Арсений кивает ему, глядя снизу вверх, и его всего почему-то передергивает — невидимыми мурашками. У них соприкасаются пальцы, когда Антон кладет листок — мелкий почерк, вышедшие за поля буквы, — а Арсений уже тянется за стопкой, чтобы ее выровнять. Антон не отходит от стола, когда кто-то, шагая мимо, сдает работу, не отходит, когда рядом возникает Илья — тот успел уйти и вернуться. Он зовет Антона, говорит что-то… Арсений постукивает стопкой листочков об стол — и это не помогает: они слишком мягкие, слишком тонкие, легко сгибающиеся, скользящие по столу вниз. Их только положить и не трогать, положить — и пока что о них забыть; просто смотреть на Антона, пока тот еще здесь, пока несколько секунд гремят внутри минутными стрелками. Перманентно изрисовывающий лицо Арсения взгляд. Антон смотрит всегда вот так — долго и прямо, он так хочет, сейчас Арсений знает наверняка. Этот взгляд не исчезает за прикрытыми на мгновение веками, не исчезает, когда кто-то в коридоре шумит, он остается у Арсения на щеках, под глазами, на лбу, на подбородке и губах — намертво примороженный, примагниченный, прилипший, как горячий язык — к холодному швеллеру зимой. Арсению… не поможет теплая вода, не поможет ничего — он сам дает Антону смотреть; он сам смотрит, не отлипая, не размагничиваясь. Он все… сам. — Как мы вам? — Как всегда, — с улыбкой пробует сказать Арсений, поглядев на Илью. Тот закидывает руку Антону на плечо и радостно улыбается — Арсений, наверное, уже и не вспомнит момента, когда на лице Ильи нет улыбки, или когда он не смеется, или когда он молчит. С такими людьми хорошо — Арсений надеется, Антону с Ильей дружить хорошо. Сам Антон сопит — покачивается с пятки на носок. Боже, какой он… Арсений судорожно сглатывает слюни, опускает голову, трет большим пальцем кожу под губой. Передвигает с места на место тесты. Слышит, как Илья что-то говорит Антону, понимает — они никуда не торопятся, им некуда торопиться; и не понятно — стояли бы они здесь, не хоти этого Антон?.. — А кто у вас щас? — Девятый класс. — Земля вам одеялом, — прикладывает ладонь ко рту Илья, и Арсений тихо смеется. Антон стоит со сложенными на груди руками и приподнятой головой — смотрит в потолок. У него длинная шея, тонкие жилки, острый кадык. Арсений скрещивает под стулом ноги. — А че, а можно мы с вами тут останемся? — Не-а. — Ну пли-и-из. — Не выйдет, увы! Арсений встает и чувствует, что хочет чихнуть, — чихает ровно через секунду. Один раз, второй и третий — Илья говорит ему «будьте здоровы» все три раза, а Антон — один: после того, как Арсений чихает в последний раз. И снова упирается взглядом ему в лицо. — Спасибо, мальчики. Вы не опоздаете на урок? Антон вдруг говорит — словно не слышал вопроса Арсения: — У вас вот тут, — он коротко тыкает пальцем в воздух — в направлении арсеньевской щеки, — ручка. Арсений прикладывает палец к лицу, трет кожу указательным пальцем и выставляет его перед глазами — следы синих чернил впечатываются в едва видимые полоски на подушечке. Антон стоит близко — Арсений чувствует его запах, слышит его голос громче, чем голос Ильи, хотя тот так и не отходит; Арсения мотает как на подвесных качелях — он сам сидит на месте, но у ветра есть сила толкнуть и его, и качели, и вообще все вокруг — пошатывающееся, расшатанное. Вдоль сердца пролетают сквозняки. Антон говорит: — Накожная живопись? И Арсению хочется рассмеяться — он и смеется, прикрывая ладонью губы и чуть наклоняя корпус вперед. В заднюю поверхность ног упирается стул, в переднюю, выше, почти в живот, — стол, и Арсений дает себе застрять и не двигаться. Он уже собирается ответить — мысль пока не оформлена до конца, она быстрая, скачущая, но Арсений не хочет репетировать, — но его опережает Илья, ускакавший к доске, чтобы, видимо, бездумно ее протереть, и уже возвращающийся к ним — и снова закидывающий локоть Антону на плечо. Такие высокие. — Виктория Александровна нас предала жестко, — говорит Илья — он не смотрит конкретно на Арсения, говорит будто бы в пустоту; но Арсений слушает, хотя поглядывает на Антона. Тот жует нижнюю губу и сжимает и разжимает пальцы правой руки, что лежит практически на учительском столе. — Я вообще от нее такого не ожидал. Ха-а, ла-адно, ожидал. Но типа вот’с зе проблем сказать нам прямо все? Взяла сбежала тупо, будто мы эти, как его, какие-то бешеные. Типа не поймем ниче. — Могу предположить, ей не хотелось афишировать это и создавать вокруг этого обсуждения… ажиотаж. Илья пожимает плечами. Под глазами у него серо-бежевые синяки, которые толком не видно на его смугловатой коже, но на свете они выделяются — Арсений догадывается, что дело в недосыпе; Антон тоже постоянно поздно ложится спать… и Арсений вместе с ним. Ой. Не вместе с ним. Просто… одновременно с ним, вот. Да. Арсений вновь садится на стул. — Ага, но об этом все равно щас все в школе будут говорить, — произносит Антон, зачесывая четырьмя пальцами челку. Арсений только сейчас замечает мелкие царапинки у него на руке — наверное, те, о которых Антон рассказывал; оставленные шалопутными кошачьими когтями. — Только хуже сделала. — Косточки у нас любят перемывать, — вставляет Илья. — Я тоже люблю. Вкусняшка. Они втроем смеются — Арсений решает не вступать в дальнейший диалог о Виктории Александровне, если он продолжится, — потому что он не чувствует себя достаточно компетентным для того, чтобы обсуждать причины, почему она не захотела говорить об этом прямо всем; возможно, она просто не захотела… однако Антон прав — теперь можно, блин, на первой странице школьной газеты (она выходит редко — но Арсений все читает) сразу писать, что никаких новостей нет — есть только беременность учительницы английского, елки-палки. Арсению, честно-честно, так все равно на это… он просто, боже, надеется, что следующая учительница будет лесбиянкой или будет ненавидеть мужчин… но вслух он об этом никогда не скажет. Оставаться одному в большом кабинете, в пустом классе — непривычно, почему-то это ощущается еще непривычнее, чем нахождение на работе в понедельник. Полная тишина внутри четырех закупоренных стен. Арсений провожает Антона и Илью, доходит вместе с ними до двери, выглядывает в коридор — может, девятиклассники уже вернулись с физкультуры (нифига себе он запомнил!), — и машет мальчикам — Илья машет в ответ, а Антон просто кивает; Арсений уже ждет, когда он ответит ему на сообщения, а еще — спрашивает себя: а вот если бы… Блин. А если бы они были в кабинете одни… Антон бы точно так же стоял у стола или… Арсений прикладывает кончики пальцев к щекам, массирует их по кругу — как при головной боли иногда массирует виски. У него гудит сердце, жужжит что-то в затылке, насвистывает песни сквозняк в голове — он охлаждает нагретые мысли, замедляет Арсения и все ментальные процессы одним махом. Остается только… продолжить один-единственный вопрос. Если бы… они были все-таки одни — здесь, в кабинете, возле стола, — Антон бы… что-то сделал еще? Он бы говорил или больше молчал? Он бы смог… Дверь открывается — девочка-девятиклассница спрашивает, можно ли зайти. Арсений дерганно кивает, растягивая в улыбке губы, и постукивает кончиком пальца по подоконнику. Видит — перманентную стройку, серую глыбу над городом и, возможно, срывающийся где-то вдалеке снег. Один только вопрос: коснулся бы Антон его, будь они одни? Его бы удержало что-то? Арсений бы удержал его? Задаваться неконтролируемо-дурацкими вопросами и не получать на них ответа — привычнее всего на свете. Привычнее, чем слышимый в тишине стук сердца, светлеющее по утрам небо и то, как Арсений снова хватает телефон и снова проверяет, ответил ли ему Антон.

***

Честно- в ментальной выгребной яме.. я чувствую себя виноватым за то, что позволил случиться небольшому конфликту вот так сразу.. у всех, наверно, настроение сразу испортилось. Кто захочет с утра ссориться? Я очень не люблю ссориться с утра, хотя я сейчас больше злюсь на то, что себе позволяют некоторые ребята Надо подумать )) Могу показать тебе мой любимый документальный фильм про лягушек, он на английском. вот так его надо учить!!!

О господи нашел перед кем вину чувствовать лол

Они долбоящеры

О, давай

Только я ничего не пойму

Я боялся сказануть что-то плохое.. я ведь понимаю, почему они себе такое позволяют, хотя и злюсь.. ты же с ними вообще никак не общаешься? [Ответ]

Нет

Это не проблема! Там есть субтитры на русском, а еще я знаю этот фильм наизусть, поэтому смогу тебе переводить!!! Почти синхронно.. )) [Ответ]

Я бы их на цепь посадил

Типа

Они неадекватные

Интриган [Ответ]

Забились

Когда?

Внимания хотят?.. [Ответ] Когда ты хочешь?

Ага

Ты скажи [Ответ]

Антоооон Ну блин Можем снова на выходных каких-то?

Хорошо)

Но чур я ночую у тебя в подъезде

Зачем?

Чтобы потом не провалиться в сугроб

У меня фобия

Я боюсь снега

Ты видел, какой он белый

Точно че то задумал

Хахахахах, а если снега не будет? Останешься?

Где

Недалеко от двери

Недалеко от двери?

Да С тёплой стороны

Мм

Возможно

Беда всей моей жизни это снег и темные страшные подъезды

Надо хотя бы от одной избавиться

я по жизни бродяга

Надо найти свое место

🤣💔🤣🤣 Ой, разбитое сердце случайно

Нет

Ты просто жалеешь меня

Не надо меня жалеть

Я не жалею! Я приглашаю тебя в теплую квартиру!!! Зачем тебе сырой подъезд.. я могу, конечно, с тобой там посидеть, но есть ведь клевая альтернатива

Я подумаю

Ты хочешь пустить в дом бывалого бродягу?

Я уже пускал его ))..

А да?

Окей

Тогда жди его

Главное чтобы он не пришел к тебе ночью в кошмаре

Ты меня пугаешь 🤣 Ты же знаешь, кошмары- мое слабое место

Да

Ай эм вери сори

Я ничего плохого во сне тебе делать не буду

Можем чай попить из самовара

Хорошо, но у меня нет самовара

У меня есть, принесу

Хорошо! Забились! Блин, только мне кажется, что Марина будет дома, так как она в декабре, как я понял, выходная по выходным.. и есть шанс, что мы тогда не сможем на большом телевизоре в зале смотреть.. можем на ноутбуке, но если ты не хочешь на маленьком экране, давай тогда выделим день, когда ее не будет дома- я просто знаю, что мы будем шушукаться и шуметь

Мне норм с ноутом

Где будем тогда?

У меня в комнате! У меня на кровати удобно, тебе не будет жестко!!!

Не сомневаюсь

Это тебе так с 8 классом скучно?)))

Нет! Просто они пишут тестовую работу. А тебе скучно на уроке?

Нет, я переписываюсь с тобой

Ооо.. как мило! Но я мешаю твоему учебному процессу ((

Я сам ему мешаю

А ты вообще ничего плохого не делаешь

Ты тоже же!

Нет кто-то из двоих должен быть дьяволом это закон любого дуэта

Где ты такой закон взял?

Придумал

Арсений, че прикопался, тебя что-то не устраивает?

Все устраивает!

Я тоже так думаю

***

— Это фиаско, братан. — Да не ссы, — толчок в плечо, громкий смех, — они даже пискнуть не успеют. В гардеробе две беды — ломающиеся вешалки и пытающийся съебаться с последнего урока десятый класс. Идея, нахуй, сразу обречена, Антон уже знает — и Арсений, возможно, знает тоже, но его рядом нет, поэтому пизды они получат только завтра. Журавль напяливает шапку, и из-под нее смешно торчит его челка. — А пропустят? — Да мы с толпой ребятенков смешаемся, — отвечает ему Оксана, наверняка вызывая спермотоксикоз и взрыв феромонов у Журавля. Антон тихо усмехается и качает головой, когда Макар, пытающийся выйти на здоровый уровень отношений с заевшей молнией на куртке, без слов спрашивает у него, мол, че ржешь. — Там щас как раз эпицентр родителей. Димка и Катя выходят из-за завешенной куртками вешалки. В гардеробе они железные, намертво припаянные к стене по всему мизерному периметру. — Давайте быстрее, — говорит Димка. В этот момент Макар натягивает шапку Журавля на все его лицо до подбородка. — Блять, Макар, че ты делаешь? — У него глаза-сердечки, я не могу больше на это смотреть. — Отвали от меня-а-а, — воет Журавль. Антон накидывает на плечо рюкзак, хлопает себя по карману джинсов. Телефон на месте. Мозги вроде бы тоже, но Антон уже не уверен. Он скоро самоуничтожится от желания послушаться Арсения и не творить хуйни — не сваливать, сука, с уроков, как самые примерные ученики самой примерной школы во всей ебаной вселенной (которая, возможно, все-таки не бесконечна), — и от желания забить хуй и просто пойти домой. Он не собирается бухать, бросаться под машину, грабить «Перекресток». Просто попиздует домой — к котам и кровати. Ор в гардеробной дотягивает до сотки децибелов — тяжелые раскаты грома, трещины молний, возможны осадки в виде пизды от учителей. Они сваливают не одной компашкой — другая половина класса тоже здесь маринуется. Вся гардеробная в грязных подтеках, словно тут растаял позднефевральский снег, воняет потом и духотой. Антон смотрит на стоящих у выхода в фойе одноклассниц, не находит среди них Иру и Дарину и думает, что все это напоминает ему электив по обществу во вторник — когда туда приперлись только особенно-обособленные Кузнецова с Никитиной. Или как Арсений в Вотсапе в их группу написал: пришло учиться только полтора человека, остальных, видимо, засосало в зыбучие пески имени Хитрости. Блять, Антон его просто обожает — в беседе с классом он такой серьезный, собранный, спокойный, а Антону он пишет с кучей восклицательных знаков, смайликов, с шутками о том, что, когда он зашел в кабинет истории, Ира просто что-то писала в тетрадь, а Дарина спала, и с нулем осуждения в сторону Антона. Охуенные привилегии, дайте два. Антону, бездумно трущему какое-то серое пятно на рукаве темной куртки, стирают с лица тупую влюбленную ухмылку: — Бля-бля-бля! — горланит Макар, выглядывая в коридор. За ним стоит толпища всего их класса — когда они пришли сюда после информатики, здесь еще ошивался шестой или седьмой класс. У них, блять, есть дни, когда в расписании только пять уроков. Антон им завидует — но он тоже не пальцем деланный, он, вон, щас возьмет и просто свалит. Сам. Ему не нужно расписание, он сам решает, какой будет его жизнь. — Чисто! Погнали, пока тетя Мотя свалила! — Какая тетя Мотя? — Теть Зоя, — ржет Макар, выталкивая первым Журавля и пересекая одним шагом метровое пространство между гардеробом и пластиковой дверью в квадратный тамбур. Там на лавочке сидит какая-то женщина, протирает затылком стену. — Я любя! Антон останавливается ровно у дверей: пропускает девочек, всех, кто идет за ними, в том числе придурков, о психическом здоровье которых надо особенно заботиться, не давать им чувствовать себя обделенными вниманием. Оборачивается — около столовой стоят пиздюки в спортивной форме и во все глаза пялят на них. Физрук стоит к ним спиной — хлебает воду из фонтанчика в столовой. Ебать повезло. Если бы Александр Николаевич увидел их, дал бы всем с вертухи. На улице валит снег. На школьном дворе лежит тонкий белый слой, весь истоптанный и смятый в жижу — как пару раз было в ноябре. Антон останавливается на ступенях, поднимает голову — глаза слепит серо-белым шатром вместо неба — и быстро идет за всеми. Извини, Арсений, но хуй бы я вынес еще этот урок по МХК. Никто из класса так и не вышел за пределы школы — остановились у забора, все ржут, скачут, будто, блять, сбежали из цирка. Макар опять натягивает Журавлю шапку на глаза, Димка с кем-то говорит по телефону, девочки распутывают наушники, обстукивают с ботинок снег, прячут волосы в капюшон — Антон смотрит на всех и ни на кого одновременно. Медленно подплывает к ним и, зевнув, оглядывается. Их же, блять, наверняка вся школа видела. Гении. На ступенях кто-то стоит. Антон уже знает, кто это, его хлебом, чипсами, слойками с малиной не корми — он, блять, даже не будет делать вид, что не знает, кто это там зашкерился. Охуеть. Антон прикладывает ладонь ко лбу, чтобы в глаза не летел снег, и смотрит, как Арсений — без шапки, без куртки, в одной только водолазке — стоит на месте, уперев одну руку в бок, а вторую — удерживая на затылке. Антон щурится. Сердце сейчас взорвется стеклянной бутылкой от мороза. Он смотрит на Арсения. Какая же ты хитрая жопа. Сука. Антон зажимает зубами улыбку. Ему просто смешно. Стоит, блять, мерзнет. Он ведь наверняка стоял там, когда они все выходили. Он, блять, чуял. Когда Арсений поднимает руку и машет — Антон по-тупому забыл, что он носит линзы, и наивно решил, что тот не видит, кто на него пялится, — Антон рывком поворачивается ко всем. Бля, пиздец: некоторые уже ушли — Антон видит, как они поднимаются по склону или уходят вглубь двора, окруженного домами-высотками. — Погнали обратно. — Ты че? Испугался? — Нет, — хмыкает Антон и, подняв руку, большим пальцем указывает назад. Все сразу смотрят в сторону входа в школу — замирают обосравшимися ледышками. Антон слышит чье-то приглушенное «бля». — Пошли. Хватает полминуты — и Арсений, схвативший себя за локти и чуть ли не вжавший подбородок в грудь, становится все ближе и ближе. Щеки у него розовее, чем кроваво-красное солнце. Дурак, блять, выперся. Щас заработает себе обморожение, а потом заболеет еще. От влаги и мороза у него пушатся волосы. Антон хочет, чтобы он был так близко, чтобы эти волосы щекотали ему лицо, руки, ноги, живот. Антон будет спереди, позади, на коленях — Арсений будет на коленях, позади, спереди. У Антона закрутится, как, наверное, от банджи-джампинга, голова. Легкие стянет тетивой. Не храбрый — ебнутый сердцем. — Да сука. — Антон не разбирает, кто это говорит, но согласен. — Мы тупые школьники, нахуй мы встали здесь как в музее. — Музей дебилов. — Наш класс тупо. — Я в беседу написала, чтобы, кто мог, возвращался. — Спасибо, Оксан. Перед тем, как оказаться перед Арсением, Димка говорит вслух: — Самая беспонтовая попытка уйти от чего-то в моей жизни. В школу они заходят молча за Арсением — Антон видит, как недовольно он сгибает брови, как встает около ближайшего у выхода окна — напротив двери в гардероб для малышни, — и как опять складывает руки. Интересно, он реально злится или это тоже маска — почти как у Джима Керри. Антон громко вздыхает. На них пялится техничка, тетя Зоя, маньяк-уборщик. Собрались, блять. Переобуваться еще раз, снимать одежду — пиздец лень. Антон еле-еле находит силы просто стянуть с плеч куртку и думает оставить ее валяться здесь, но девочки, которые уже в коридоре, просят их торопиться — уже был звонок. Все молча. Арсений ни слова им не говорит. Ебать. Антон лупит ему в затылок, на плечи. Арсений идет выпрямленно-натянутый, но болтает руками и крутит головой по сторонам. Ни разу не оборачивается. Макар шепчет Антону, что из них щас сделают шашлык, а Журавль хочет поставить за них свечку. Самое страшное, когда, сука, вообще не знаешь, что тебя ждет. Антон в курсах, как злятся и ебашат их все учителя в школе, но не Арсений — он же вечно на веселе, у него не кабинет, а цветочный домик, не слова, а пыльца. Пока все на тебя орут, он будет тебе улыбаться и сочувственно поджимать губы. Вот какой он. А щас… — Простите нас, — говорит вдруг Катя, когда они поднимаются за Арсением на третий этаж и тот собирается уже свернуть к себе. МХК у них на четвертом. Антон в ахуе, что Арсений просто, блять, замолчал — и кажется, собирался уйти без слов. Худшее наказание. Пиздец, видимо, реально злится. Антон сцепляет руки в замок, хрустит костяшками. — Мы не хотели. — Вы хотели, — останавливается в дверях Арсений. У него немного запачканы чем-то внизу штаны. — Зачем говорить, что не хотели, когда хотели? Макар выступает вперед — удивительно, что не самый первый, потому что в плане любых конфликтных или че-то типа подобных ситуаций он всегда самый сговорчивый и дружелюбный — по заветам котяры Леопольда. «Давайте жить дружно», — сказал, если Антон не придумал это себе, Арсений им в понедельник, и Антон думает, что они с Макаром в этом похожи. Они оба добрые, просто добрые люди. Антон не считает себя добрым. Он чаще злой, чем добрый. И добрый он только по отношению к животным, даже если они воруют жрачку с его стола или рычат на него на улицах. Антон не знает, кем нужно быть, чтобы не ебануться и реально по-доброму относиться ко всем вокруг. — Просто это МХК дебильное вообще ни к селу ни к городу. — Извините, пожалуйста. — Простите нас. Мы больше не будем. Гомон голосов пригвождает Антона к подоконнику. Он опускает голову, зачем-то обводит кончиком пальца последнюю пуговицу на рубашке и — мозг бахает автоматической реакцией на голос Арсения, на любое его мельтешение в поле бокового зрения, на него целиком — вскидывается. Пальцы вжимаются в подоконник, рюкзак елозит по нему, корябает замочком пластик. Кто-то пиздует наверх, не дожидаясь конца разговора, кто-то — догоняет их на лестнице и просто молча пялится на Арсения или куда-то в стены. Вот она, блять, жизнь. Думали, что съебутся с МХК, не съебались — как волки позорные, — а теперь стыдно. Антону тоже немного стыдно — именно перед Арсением. Не тем Арсением, который ведет у них английский, а Арсением, с которым он переписывается по ночам и с которым переглядывается в коридорах, когда, Антон, сука, молится, никто не видит. С другой стороны, Антон не обязан становиться теперь самым прилежным в мире учеником. У него вместо мыслей о физике — только мысли о новых видосах на Ютубе и заныканной в ящике стола шоколадке, которую он с хуя-то не сожрал разом вчера. — Вы понимаете, что вам это все вот, блин, не надо, но меня ругают, — быстрым, но грустноватым голосом, через который проклевывается что-то типа разочарования во всех них, лепечет Арсений. — Ко мне подходит сегодня Ирина Николаевна, говорит, что вы ничего не делаете, а я ведь, е-мое, вообще ни при чем здесь… нет, я при чем, — сразу исправляется он, но Антон, честно, не понимает, нахуя: очевидно, что дело Арсения — ебаться со своими психологошкольными делами, а не чувствовать, как ему ебут мозг учителя, — но… вы знаете, я случайно стал вашим учителем, вашим классным руководителем. Он оглядывает всех, шумно выдыхает — он так делает, когда ему не хватает воздуха, слов, чего-то, за что можно ухватиться. Поэтому Антон смотрит на него — и Арсений мягко касается его глазами. Антон не отвернется. Чуть наклонит голову к плечу, прикусит нижнюю губу. Макар говорит: — Ну в смысле случайно, это полная брехня! Нам с вами лучше, чем с кем-либо еще. Все шевелятся — шевелят голосами, согласиями воздух, шевелят руками, головой. Антону, блять, тяжко — когда так много людей вокруг, когда кто-то задевает его, как в ебучем автобусе, рюкзаком на спине, когда хочется протолкнуться, взять Арсения и утащить его. В кабинет, из школы, к нему в квартиру. Лучше — сразу в кровать. Не трахаться. Антон облизывает губы, закидывает голову, продолжая магнитить Арсения взглядом. — Я… рад, спасибо вам, но… вы ведете себя так, словно я — ваш друг, а не учитель. То есть… я ваш друг, конечно, блин, но я больше учитель, чем друг, понимаете? Антон на мгновение прищуривается, скатывается глазами по арсеньевскому лицу. На нем проступает румянец, оно смотрится ярче на фоне темнеюще-серого коридора за его спиной, ярче, краснее — как если бы его щеки беспрерывно целовали. Наверное, это выглядит так. Арсений говорил, что он чувствительный. Физически тоже. Антон в этом уверен так, как, блять, уверен любой арсеньевский хахаль. Ну или кто там у него был, есть, будет. Антон сгибает пальцы, царапает ногтем округлую поверхность загиба под подоконником. — Извините, — решает сказать Антон. Громко, четко. Голос твердый, как фундамент, на котором Антон пытается устоять уже несколько лет, но постоянно, сука, норовит свалиться. — Вы реально единственный, кто из нас не высасывает счастье. У Арсения начинают дрожать от улыбки губы. И, блять, вот как это ощущается, когда смотришь на кого-то и хочешь, сука, кончить от одного только осознания — он улыбается из-за тебя. Твоих слов. На оголенный нерв льют кипяток. И Арсений не делает лучше — прикладывает руку к шее, ведет чуть выше, к затылку, а у Антона собирается облако, туча, тяжелая туча где-то под ребрами. Он пристально смотрит на каждое движение и хочет начать отсчитывать секунды — секунды, пока все к хуям не разойдутся, а Антон не окажется к Арсению вплотную. Сломать, нахуй, стены. Заткнуть всех, заткнуть себя, дать Арсению говорить. Сломать, нахуй, все вокруг. Пусть только Арсений останется. Антон, блять, сделает все, чтобы только Арсений остался. Что бы он, блять, не имел в виду. Посреди МХК — Антон выигрывает уже третью катку в крестики-нолики с Макаром и требует от него выигрыш в размере трех с половиной рублей и стога сена, потому что Антону негде спать, — на телефон приходит сообщение. «Посмотри, вдруг там что-то важное», — в очередной раз шутит Макар, а Антон, послав Макара в жопу и отпросившись, сваливает в туалет — не на третьем этаже. Хотя мог бы. В кабинете пиздец душно. В туалете хотя и воняет, но хотя бы нет пышущих потом и жаром одноклассников, от которых Антон почему-то сегодня сильно устал. Антон приставляет жопу к окну. Его сегодня, сука, тянет на свободу. Он вольный лев, а его заперли в клетке. Антон ненавидит клетки и цепи. Ты хотел сказать, что я не ваш дементор?

Возможно

За всех сказать не могу

А за себя? Он, блять, заигрывает. Антон его сожрет.

Ты не мой дементор

Антону кажется, что Арсений этого сообщения и ждал. Хитрая жопа. Антон хочет ее полапать. Хорошо! Я бы не хотел быть охранником тюрьмы Антон улыбается и, вытянув значок микрофона, Арсению говорит: — То, как ты застелсился на лестнице, было феерично. Типа… я восхищен. Покажешь мне еще один мастер-класс, как вот так прятаться и не быть замеченным? Потом стану невидимым и никто не узнает, кто украл у них рассаду с окна и кто меня этому научил. Обещаю всю жизнь хранить все в секрете. Только чур мы будем в сговоре. А пока я тусю в туалете, не хочешь… э-э-э… бля, забыл, что хотел сказать. Короче, ты меня понял. Ключ от тайны спрятал в туалете на четвертом этаже. Не ищи. Я сам принесу.

***

У Антона целый букет приколов за последние две недели — очередная недосрачка со Светланой Ебанутовной, двойка по информатике в журнале и неудавшаяся попытка бегства с каторги. Не хватает только пересрачки с мамой, которая сейчас придирчиво разглядывает состав проклятого кефира. Антон держит забитую едой корзинку, разглядывает голубую упаковку молока и думает, что дед дома их сто пудов забуллит — он считает, что все, что не мука, макароны, картошка, яйца, соль, сахар и консервы, — не еда, потому что «вся эта дрянь ваша закончится на следующее утро», а потом он, блять, рыскает по всей кухне в поисках той самой дряни — крекеров, «мишек в лесу» или сахарных сухарей. — Че, хлеб дома есть? — Наверное. — Пошли. Антон не голодный — его вообще, блять, тошнит. Он нажрался гуляша с макаронами, бахнул сверху тремя бутерами с колбасой и сыром, схавал остатки шоколадки и выпил три литра чая — даже в комнату не успел войти, валялся ржавой шаландой на кухонном диване, жаловался пацанам и Арсению на жизнь, когда позвонила мама и спросила, встретит ли Антон ее. Встретит, конечно. Он же защитник, потерянный герой артуровской легенды, а на улице жоповая тьмища. Главное, чтобы у дьявола, если он разгуливает по частному сектору, были острые копыта и горящие красным глаза — чтобы Антон услышал и увидел его. Он же волк, но не как из сказки, а как из мемов или пацанских пабликов. Около отдела с хлебом и булками трутся какие-то бабки. Антон смотрит, как мама обходит их, тянется рукой, выхватывая батон, и машет Антону — зовет его в самую глубь: в район для самых стойких и не тошнящихся — с вонючими колбасами и сосисками. Когда Антон, вытащив на секунду телефон, только успевает прочитать последнее пришедшее от Арсения сообщение («Не жизнь, а сказка!!!») и задаться вопросом, чем лучше сказка, если там постоянно всякие чудища заморские и кощеи обитают, у мамы вдруг звонит на весь магазин телефон — орет песней Нирваной, где поется любовная ода комарам. Ладно, Антон не настолько долбоеб. Он даже перевод этой песни читал. До сих пор помнит, что, когда — пиздюк пиздюком — возвращался из школы, а мама была дома, не раз было такое, что даже во дворе было слышно, как мама на весь, нахуй, район врубила через музыкальный центр песни Нирваны или Арии. Выбери своего бойца, сука. Антон — реально из тех, кто просто любит жизнь. Байка у него нет, любви тоже. Че-то карабкается куда-то, да все никак ни к чему не придет. И куда в шестнадцать лет ваще прийти можно. — Ага, — отвечает мама кому-то в телефон, и Антон, прислушавшись, слышит голос деда. Блять, что мама, что Арсений — вообще не убавляют звук, так, что голос говорящего по ту сторону слышно, ебать, всем. С Арсением еще ладно — он при Антоне вроде редко с кем-то говорит (и не то чтобы Антон прямо, ну, против), но мама… Антон же ей постоянно ноет и плачется в трубку, когда она на работе. Пиздец. Все тети и дяди знают, что ее сын устраивает ей театральные представления и стендапы по телефону. — Ага. Куплю… ну и хер с ней. — Мама тыкает пальцем в копченую колбасу. Антон вытаскивает ту, что украшена желтым ценником, и кидает ее в корзинку. — Если что, из лужи попьем. Антон фыркает. Мама, убрав телефон в карман зеленой балоневой куртки, объясняет: — Воду дома отключили. Где-то авария крупная, дед сказал. — Потеря потерь. Поехали на море, — Антон идет за мамой вдоль полок с молочкой, и ощущение, что они здесь уже, блять, в третий раз проходят, — там водички много. У Антона в кармане гудит телефон. Мозг будто начинает торопиться, пиздохать куда-то, где уже можно поскорее сконнектиться с Арсением и попиздеть с ним — Антон соскучился, — хотя он стоит на месте. Пялит на мамины руки, пока она щупает пачки с пряниками. Куртка парит ему спину — превращается в баню. — Не выйдет. — Мама кладет в корзинку прозрачную упаковку с шоколадными пряниками. У Антона держатся на тонких нитях руки. — Почки откажут. — Серьезно? — Если пить все время соленую воду… люди почему умирают, почему в море умирают? Они, вот, умирают от жажды, кого из моря выносят, они когда начинают пить соленую воду, они могут, у них может или кукушка или почки отказать. Печень. С днем великих географических открытий. — Вау. — И кровь пить нельзя тоже. — Да блин, — вздыхает Антон. Они встают за каким-то мужиком на кассу. Кассирша пропиликивает его бутылку с водой, ржаной хлеб и пластиковую круглую банку с селедкой. — А я уже так хотел. Антон вываливается на улицу валяшкой. Блять, вот бы снять щас куртку, штаны, остаться в одних трусах и нырнуть в грязные треугольники мокрого снега возле парковки, м-м-м, просто охуительно. И закалишься, и людей разъебешь. У мороза тоже красный нос, а еще — руки-базуки, и он ими стискивает Антона со спины. Чисто бросает его на прогиб, но Антон все-таки готов выдержать такой удар судьбы. Мама все еще тусит на кассе — сказала, чтобы Антон не мельтешил рядом, как прилипший к жопе банный лист, который еще и мертвецким клеем обмазали, и дала ему билет в жизнь. Жизнь — это наблюдение за машинами с ярко-желтыми противотуманными фарами, ребенком, который в огромном черном пуховике похож на тасманийского дьявола, у пешеходного перехода и флекс под невероятно качающую смесь дабстепа и техно, играющую из чьей-то машины. Горит красный свет — вторая полоса ждет, когда загорится секция. Первая хуярит только в путь. Антон тоже хочет водить, но не хочет сдавать на права. Он не долбоеб, как некоторые особо одаренные личности, — покупать не будет. Сдаст в будущем сам. Но щас… бля, может, реально есть какой-то смысл в том, чтобы согласиться на мамино предложение и реально… Сдать на права? Все равно ездить не сможет. Разве что в деревне на дедовской ласточке. Ласточка эта под антоновским гнетом сломает крылышки, а дед — сломает Антону жопу. Прочитав, что там написал ему Арсений, Антон большими пальцами печатает, что ответит, когда приебашит, если его не съест по пути Бабайка, домой, и, переключив режим записи голосового на запись видео, вытягивает кругляшок. Смотреть на себя, уткнувшегося в торчащий воротник куртки, с торчащим носом и торчащими из-под капюшона волосами — отборный кринж, поэтому Антон переводит объектив на котов. На рыжего — похожего усами, ушами и пушистым хвостом на Персика и Чупу одновременно, ядреная смесь, нахуй, — и на полосатого. Зебра-кот. По нему бы люди переходили дорогу и никогда не умирали, потому что коты несут счастье и гармонию в этот увядший, опороченный человечеством мир. — Этот на тебя похож, — тихо бубнит Антон, разъединив пальцы на экране и приблизив кота, который дожевывает сухой корм, валяющийся возле дверей. Их тут кормят. За автоматическими дверями — перед самим входом в магазин, в помещении, где есть ящики для сумок, — стоят две голубые пластиковые миски-тарелки с водой и остатками какого-то, наверное, паштета. Антон поэтому и не переживает — он уже не раз видел этих котяр, знает, что о них тут заботятся как могут. — Спорим, он думает, что его снимают для программы «Самый умный», поэтому он так сразу хвост расхлябучил? Полосатый кот грациозно подплывает к рыжему и начинает лизать ему уши. Антон хочет сказать: «Это могли бы быть мы, но ты, нахуй, не хочешь лизать мои уши». Тихо засмеявшись, Антон перестает записывать кружок, отправляет его Арсению и выходит из диалога — и ровно в этот момент сообщение уже помечается двумя галками. М-м. Ждал? Или что. Когда мама выходит из магазина, Антон сразу выхватывает у нее пакет и смотрит, как она, порывшись в нем же, вытаскивает оттуда голубую упаковку жидкого корма. Рыжий кот, заорав, начинает обтираться об ее ноги. — Че, заберем их? — Да ага. Миша и так уже, блять, дедовщину дома устроил. Рота, подъем, ебать. — Мам, тише. — Да че тише. У мамы есть привычка — то музыку на весь район слушать, то орать так, чтобы ее каждая баба Галя услышала на соседней улице. Мама говорит смешно, у нее пиздец какой смешной мат, она буквально единственный человек, с кем Антон не будет тягаться в том, как красивее по-матному изъебнуться в речи, но, сука, когда она делает так в общественных местах, Антону страшно. Непредсказуемая женщина. Давно они с ней не срались. Значит, либо сегодня, либо завтра. Уже традиция, ебать. Дед — в майке-алкоголичке и в трусах — встречает их прямо во дворе. Ему похуй, что на улице идет снег, что его галоши тонут в асфальтовых ямах перед ступенями в дом, что Радик может мокрыми лапами испачкать ему все ноги. Просто пронебойный, нахуй. Говорит Антону что-то вслед — про какие-то газеты и про то, что он нашел в гараже кипятильник и накипятил воды, чтобы им с мамой было чем помыться. Воду дед набрал куда только можно — в кастрюли, в один пластиковый таз, куда мама обычно складывает белье, когда вынимает его из стиралки, и в саму ванну. Видимо, опять у деда свои источники, откуда он узнал, что воды не будет, — потому что воды реально нет и, когда Антон, поссав, нажимает на смыв, бачок не издает ни звука. Минуты перетекают в один охуевше быстро пролетевший час — пока Антон моет жопу в тазу, пока достает шипящего на Сеню Мишу и чешет ему место над хвостом — Миша всегда начинает смешно высовывать язык, будто лижет что-то, — пока доедает, соскабливая со стен кастрюли, мамину гречку с тушенкой, пока слушает, как она срется с кем-то по телефону, пока помогает деду перетащить с улицы сырые рамы для картин — которые он, нахуй, никогда в итоге не использует… вечер не томный — он пиздец заебывающий. Полы в комнате холодные. Ветер колышет занавески. На компьютерном стуле спит Персик. Антон гладит его по месту между ушей, шепчет «спи, спи», когда тот вопросительно-сонно муркает, и замирает посреди комнаты. Тихо. Никого не слышно. Мозг в режиме «не беспокоить или я убью себя». Надо закрыть окно. Пережить завтрашний день. Стать кем-то нормальным в жизни. По накатанной. Ебануться. Если Антон закроет окно, он будет ближе к будущему. Это почти торг с самим собой. Преломление гребаного закона жизни: что бы ты ни сделал, ты уже находишься и в прошлом, и в настоящем, и в будущем одновременно. Антон ненавидит думать о будущем, но думает о нем всегда, когда остается один — когда садится на кровать, упирается локтями в колени, а лбом — в руки. Позвонки натягивает проволокой. Что-то едкое, жесткое корчится под ребрами. Трещит, как полено от пламени, и хрустит — как грубые ветки в позднем ноябре. Правая ладонь ложится на шею. Большой и указательный пальцы сжимают кожу. Антон ловит тысячу и одну мысль и в то же время не может сформулировать ни одной. Разбросанные по черепной коробке слова, от которых, блять, тошно. Почти как от самого себя, когда понимаешь, что нихуя ты не можешь — только притворяться, что тебе заебись, что все заебись, а потом возвращаться к себе в комнату — где открыты окна, холодный пол и воздух, — и чувствовать, как тебя что-то жрет. Разорвать бы этому «чему-то» пасть. Услышать, как она трещит, хрустит. Колени трясутся. Антон пытается замереть, но нихуя не получается. Какое-то внутреннее напряжение. Он даже не может понять, что случилось. Не то чтобы у него все зашибись — он скорее клоун, у которого отозвали лицензию на клоунство, а он все еще пытается кому-то доказать, что достоин большего, — нет, но… блять, блять, он же просто вернулся домой, просто зашел к себе, почему его мозг решает, что щас самое время потревожиться и пострадать? Все было нормально. Откуда это в нем. Хуево, когда не чувствуешь себя в своем теле. Словно смотришь со стороны. Спектакль, на который тебя не позвали, но ты все равно пришел. Антон не может поймать ни слова: есть только суховатое, небрежное «хуево». С ним напяливаешь футболку, с ним — ставишь на зарядку телефон, кладешь огроменный хуй на домашку, ложишься на кровать и думаешь, как бы, блять, жить эту жизнь как нормальный человек, который внезапно не выпадает в астрал, в ахуй и который может контролировать поведение — мысли, чувства, всю эту хуйню. Это нельзя не контролировать. Иначе просто поедешь крышей. Антон уже. Ему всего, блять, шестнадцать лет, а ощущение, что все девяносто. Завтра и помирать уже можно, хули. Антон лезет в галерею: удаляет уже не нужные скриншоты за последние два дня, чтобы память телефона не охуела окончательно, просматривает видос, записанный сегодня в школе — как на доске писали матные слова на английском, думая, что это призовет старую новую англичанку, — и пролистывает несколько скриншотов переписок с Арсением — не вчитываясь. Просто давая им там быть. Пусть. Самому Арсению ответить хочется — но почему-то Антон откладывает это: заползает в ВК, махом пролистывает всю беседу с пацанами, видит, что что-то писал ему Макар. Пиздец, вот откуда у них энергия на постоянное общение. Антон, такое чувство, вообще не умеет быть социально активным человеком — у него батарейка садится быстрее, чем на его титановой шестерке. Но — время охуеть в край. Потому что когда Антон жмет на диалог с Макаром, его сразу ударяет фоткой Арсения — той, что он выкладывал в Инстаграм пару недель назад. Той, что делал Антон на набережной. Секунду Антон думает, что ему показалось. Ошибка в системе, матрица дала сбой. Это, блять, нахуй, что. Он читает ниже: пришло время признаться когда-то этот малой был моим племянником теперь мой племянник превратился в сумасшедшего который скоро ляжет в шестую палату это тайна никому не говори плиз я очень долго это скрывал но больше не могу пойми меня правильно брат

Почему тогда этот малой разгуливает по улицам?

Антон просто в ахуе. У него всего лишь два вопроса — какого хера Макар вообще зацепился за эту фотку и решил ее скинуть, а еще: какого, сука, хуя, он вот так… шутит об Арсении. Что за хуйня. На чем основана эта шутка. Где ее истоки — и если Антон что-то упустил, то когда это было. Он щас точно ебанется. Макар не написал нихерашеньки плохого, он так мог написать буквально о любом учителе в школе, но он заскринил фотку Арсения — там еще эта подпись проклятая, бля-я-я-я, — выбрал фотку Арсения, отправил фотку Арсения, обшутил фотку Арсения. Он думает, это смешно. Антон разжимает зубы. Случайно проезжается передними по нижним, слышит тихий скрежет, похожий на шорох шатающейся за стеной мыши, — и снова крепко стискивает челюсти. Макар — спасибо, нахуй, — быстро появляется в сети. Антон даже не закрывает диалог. Стучит пяткой по одеялу, не отрываясь пялит в телефон. На улице начинает громко гавкать Радик — скоро его уже пустят домой. он сбежал опасный малый он может сформировать опасную группировку и тогда нам всем пизда

Какую нахуй группировку

Группировку где предводителем будут прямоходящие земноводные

Или че

азхахаха не смеши мои подковы братишка в мутном озере черти трахаются так что будь настороже

Лол

тебе не нравится мой бывший племянник? ты че охуел че ты где щас

Я думаю о том, что будет, если он создаст банду

И заставит нас всех разговаривать на инглише

Я тогда притворюсь что я немой

не можешь побороть возглавь он нас сделает главными у себя мы же его друзьяшки

С каких пор

Антон трет зачесавшийся глаз. Он уже лежит на боку — лицом к стене. Чувствует, как мерзнет жопа. Окно все еще открыто — и мороз уже ощутимо крепче. Щас бы лежать с кем-то, конечно, пообниматься, может быть. Антон никогда лежа не обнимался. У одиноких волков так не принято. с таких? ты че такой липкий я же шучу

Липкий как мед или как клей?

выпей баночку соплей

Ладно

Ясно. Понятно. Диалог, заслуживающий Нобелевскую премию. Антону надо вести себя адекватнее, когда речь идет об Арсении. Он слишком… э-э, палевно реагирует — как бы Макар че ни воспринял, но это странно, да, что Антон сразу ведет себя как депрессивный клоун — приебывается, доебывается. Антон закрывает Контакт — открывает Телеграм. Арсений в сети. Замечательно. Нет, нахуй. Это просто за-е-бись.