Дать задний ход

Тебя охватит животный дикарский гнев если некий Антон Шастун опоздает на твой урок по причине переписывался с тобой пока мой сон не разделил нас Арсений громко фыркает — этот свернутый смешок раскатывается до смеха. На нижней губе отпечатывается капелька слюны. Арсений вытирает ее указательным пальцем, продолжая улыбаться, и, уткнувшись носом в телефон, одним пальцем печатает:

Тебе можно ))

Храни тебя господь Я уже оделся, щас полежу еще три минуты..... Засекай Сердце окунают в горячую воду — но не обжигающую; если сжать его в руках, пальцам будет тепло. Настенные часы — с Биг-Беном за тонким стеклом и черными стрелками — показывают двадцать минут девятого. В классе уже сидит несколько ребят; они не особо пытаются взаимодействовать с Арсением, и он даже, наверное, этому рад — есть время поговорить с Антоном, пока не начался сам урок. Повезло, блин, что предсказания по поводу того, что Арсений будет учителем и классным руководителем, не сбываются — уже нашли другую учительницу; Арсений, кажется, даже ее видел — он предполагает, — пока мотался по первому этажу, а какая-то девушка разговаривала с директором возле библиотеки. Ему все хочется знать, но никто ему, естественно, нафиг, не скажет. Выискивать, выкорчевывать информацию по крупинкам, отковыривать ее от летающих по школе слухов — вот что остается всем делать. Арсений старается не поддаваться стадному чувству, но ему так любопытно, так интересно — что это за учитель, откуда она, как она будет ладить с ребятами, останется ли она с ними надолго, лесбиянка ли она, планирует ли она забеременеть в ближайший год, боже, блин, — и он никогда ни о чем из этого не скажет вслух; это те штуки, которые неприлично-нетактично произносить вслух, но от которых чешутся горло, язык и локти. В класс резво впрыгивает — как мячик — Илья Макаров. Арсений кидает ему «привет» в ответ на «здрасьте», быстро смотрит, как Илья набрасывается со спины на Диму Журавлева — и что-то шепчет ему на ухо. Интересно, а им Антон сказал, что опоздает?.. Может быть, он написал об этом Илье?

Три минуты прошло!

О нет..... Ладно Через полчаса прикачусь Я же велосипедное колесо Меня изобретают каждый день Это удивительно… то, как Арсению постоянно — блин, это вообще не шутки, не преувеличение, не попытка переиграть самого себя — просто, боже, постоянно с Антона смешно; это не смех ради приличия, не смех, который из себя вытягиваешь — точно смотанные узлами лоскутки из шляпы, — это вот когда… настолько сходишься с человеком юмором, взглядом на всякие жизненные штукенции, когда он просто говорит — о смешных вещах серьезным голосом или наоборот — и ты уже смеешься. Антон харизматичный. На него смотришь — и начинаешь улыбаться, если улыбается он. Тривиальный человеческий закон: если притягивают манера, подача, сам… шлейф, который остается за словами и действиями другого, — равнодушию места не будет; Арсений любит, когда у него получается смешить, а еще — когда смешат его. Намеренно или нет… оно не так важно; у Антона получается делать это в любом случае. С ним очень… хорошо. Антон тоже стучит молоточком — в помощь Арсению — по его сердцу. Молоточек этот пластиковый, игрушечный; от него больше щекотно — не больно совсем. Улицы тихие. Укрытые сугробами. Арсений поворачивает голову в сторону окна — его встречает темнота, которую протыкает серо-белый снег. За ночь намело… еще вчера Арсений шел по пустовато-прохладным улицам, дотрагивался до сухих веточек придорожных деревьев, которые все больше погружаются в зимнюю спячку, и фотографировал такое же пустоватое небо — белое, с потухшими эмоциями, флегматично наблюдающее за всем, что есть внизу. Между работой Арсений обсуждал с Антоном их возможную еще одну встречу на выходных, жевал мармеладных мишек и так же поглядывал в окно — как сейчас; а вечером сидел на кухне с Мариной. В тот день, когда Антон… дошел с Арсением до его подъезда — он его провожал, боже, он буквально его про-во-жал, — а Марина их увидела, у Арсения лопнула в голове лампочка. Стало тихо, темно; на осколки Арсений не наткнулся — потому что Марина ни слова не сказала, ни о чем не спросила. А Арсений, пока поднимался по лестнице следом за ней и успел залететь в квартиру, пока Марина еще не прикрыла дверь, отрепетировал только начало монолога — объяснения, о котором его никто не просил; оправдания, скользкого, изворотливого… больше нужного ему самому. Он не знает… как Марина отреагирует, когда узнает, что Арсений дружит с учеником школы, в которой работает, когда Арсений спросит — нормально ли, если… он придет к ним, пока она дома; и вдруг… Марина потом уточнит — был ли Антон у них тогда, когда она работала… тогда, в конце ноября. И что, что Арсений ответит? Да, это был он. Да, мы просто сидели смотрели фильм. А еще он… трогал мои руки. Говорил мне все эти… вещи, о которых я потом думал, и думал, и думал. Заведенный моторчик вместо мыслей, бесконечно повторяющиеся фразы. Снежная каша, браслет сжимает руку, ты офигительно… нет, охуительно выглядишь, мне нравится твоя квартира, хорошо, хорошо, хорошо. Этих слов никому не видно, но они просвечиваются жаром на щеках — если присмотреться, знать чуточку больше, все станет понятно; что это «все», Арсений уже знает, о да, елки, он прекрасно осведомлен об этом — но держит это, как на поводке, который скоро… порвется. Если Антон это увидит… Арсений прочищает горло, глухо прокашливается. Прячет лицо за рукой — укрытие из пальцев. Антон провожал его до дома. Сказал, что хотел поспать в автобусе у него на плече. Вчера — спросил, дает ли Арсений частные уроки. Он… он с ним заигрывает, флиртует, он выводит их разговоры на те уровни, которые Арсений себе позволяет только с потенциальными любовниками, но Антон — не его потенциальный любовник, Антон — десятиклассник в школе, где… Арсений работает, он его друг, это, безусловно, факт, но… нет. Нет. О другом не может быть и речи. И Арсений дурачина — потому что он говорит себе «нет», а затем делает все, чтобы это «нет» раскромсалось на крошки-бумажки; их не склеишь, только выбросишь. И вот — берешь чистый лист, а ручкой «нет» снова не выведешь… чего-то внутри — смелости? Стойкости? Упрямости? Безразличия? — для этого не хватает. Антон берет трубку, когда Арсений ему звонит. Выслушивает его. Отвечает ему на сообщения и пишет — много-много — своих. Чаще — они на расстоянии; но Арсению еще чаще кажется, что этого расстояния нет совсем. Он отмирает — понимает, что последние минуты бездумно вырисовывал закорючки, фигурки на пустом листочке перед собой, и промаргивается. В классе еще больше людей; Арсений надеется, что всем автоматически отвечал «здравствуй», если с ним здоровались; опять улетел… не умеет он на все сто процентов оставаться в реальности; постоянно отключается — постоянно вспоминает о… нем. Чат, который он создал в Вотсапе, остается в целости, сохранности, тишине — сэйф энд саунд, — и Арсений, может быть, хотел бы писать что-то ребятам туда, но он не знает, что. Напоминать, что он им задал? Они уже не маленькие — могут спрашивать друг друга или записывать все на уроке. Желать доброго утра?.. Им будет такое приятно, нужно ли им это, когда многим с утра — судя по заспанным лицам, растекшимся по партам волосам и рукам тех, кто уже пришел, и их медленным голосам при ответах на арсеньевские вопросы, — не хочется ничего, кроме того, чтобы «доброе» утро унесли с собой улетевшие на юг птицы и вернули его с приходом весны? Может быть, спрашивать, нужна ли им помощь? От Арсения это звучит двусмысленно — но это только он так считает… никто из этого класса, кроме Димы Позова когда-то, не приходил к нему в кабинет, чтобы о чем-то поговорить, хотя Арсений… он же, наоборот, никогда не против; пусть его хоть накрывает снежной лавиной из дел. Они не закончатся никогда, а некоторые ученики уйдут из школы с мыслью, что им чего-то не хватает, что… они переживают что-то, что словно нет больше ни у кого; и это вечная ловушка. У Арсения от нее до сих пор шрамы — он хочет думать, что только внутри, но это… не так. Вот он — десятый класс, который в следующем учебном году, в мае–июне две тысячи девятнадцатого года, уже будет сдавать экзамены и уходить в ту часть жизни, где, кажется, уже не будет так же страшно, как на едином государственном экзамене, на контрольных в школе, эстафетах или олимпиадах, — это тоже та еще уловка, блин, и Арсений был бы рад… оказаться рядом, если кому-то будет нужно услышать, что то, через что многие проходят сейчас, — не единственное, что есть и будет в их жизни, даже если чудится, что за моментом вручения аттестата, медалей, грамот, получением баллов нет ничего. Арсений был бы рад сказать: «Это важно, но то, что будет дальше, важно не меньше — ничто не сложнее и не легче, оно просто все… другое, и я знаю, я тоже там был, я… тоже помню, что это такое». Он сидит на учительском стуле — случайный жизненный маневр, ошибка в когнитивной карте, где вместо триста восьмого кабинета четыреста пятый, — и знает, что это такое: быть «по ту сторону», бояться экзаменов, но все равно сдавать их, бояться поступления, но все равно поступать, бояться сессий, разговоров с преподавателями, коллоквиумов и семинаров, практики, госэкзаменов и защиты двух дипломов — бояться, но идти; ему всегда говорили, что все через это проходят и у всех рано или поздно все получается, — и Арсений себе буквально… вдолбил, что у него обязано получится тоже. Рано или поздно. Лучше рано, блин… но если поздно — это тоже хорошо. Он бы сказал это тем девочкам, мальчикам, кому угодно, кто в этом… нуждается; знает и нуждается, не знает и нуждается, он бы хотел быть со всеми — выслушать всех, быть рядом, дать им ощущение… безопасности, которое у многих, возможно, украли, забрали без их ведома, окутать чем-то, что Арсений хотел бы получить в школьные и университетские годы сам. Он видит все, всех, все происходящее на расстоянии — может только догадываться, что происходит в жизнях разных людей, маленьких и постарше, в школе. И это… и грустно, и успокаивающе одновременно — возможно, у Арсения бы не выдержало сердце, будь у него возможность знать все обо всех. Арсений знает многое об Антоне — не многое, нет… неправильно так говорить; но он знает, наверное, достаточно для того уровня общения, которое у них есть сейчас, верно?.. Он знает то, что Антон позволяет ему знать, и Арсений благодарен — пусть порой его и разрывает, елки, от желания расспросить, буквально прикопаться, как Марина любит говорить… Арсений любит задавать вопросы — много, много, много вопросов, но не чтобы не говорить самому, а чтобы правда, понять человека настолько, насколько это возможно. Потому что все еще существуют вещи, к которым нет доступа, даже если вы сильно близки, есть те грани человека, которые всегда будут закрыты на замок — и замок этот бьется током, если лезть к нему насильно; Арсений не будет. Он хочет… но никогда не скажет об этом вслух. Все смотрят на него, когда Арсений встает. Многие опаздывают — произносят съеденное сонным речевым аппаратом «мэй ай кам ин», фраза, которую Арсений воспринимает и как разумный, адекватный человек, и как человек, который лежит в постели обнаженный, пока кто-то есть над ним или… ох-х, стоп-стоп, Арсений, ты не можешь думать о таком, когда перед тобой сидит десятый класс. Или любой другой. Стоп, стоп-стоп. Тише, тише… Арсений складывает руки на груди, приподнимает и опускает плечи. Ждет, пока опоздавшие усядутся и перестанут создавать в классе шум. Арсений никогда на уроки не опаздывал. Только, может быть, пару раз — если ему надо было в больницу, в военкомат или если он плохо себя чувствовал по пробуждении. В университете прогуливал чаще. Было с кем, ага. Губы тянутся в улыбке. — Вас по утрам всегда так мало? — О да, — отвечает Илья, — но вы не осуждайте тех, кого нет. Они плачут, что у них не получается прийти вовремя. — Прямо плачут? — щурится Арсений. Он вспоминает антоновское «тебя охватит дикарский животный гнев?» и хихикает, зная: это воспримут как реакцию на слова Ильи — не как что-то другое. — Это что же мне, «н»-ки им не ставить? Коллективное «нет» Арсения веселит еще сильнее — он машет рукой, говорит, что отметит всех в конце урока, и предлагает открыть учебники. Он знает, что ему надо побыть учителем английского только сегодня — и все, все, он вернется в собственную обитель (Антон бы наверняка сказал не «обитель», а «болото» или «пещеру»); как бы Арсений ни любил работать с ребятами из восьмого, девятого и десятого классов, ему все же больше нравится заниматься делами — хотя бы немножко — своей прямой компетенции. — Это правда, что уже нового учителя нашли? Слухи в школе — это концепция, которая уже, блин, установила собственный социальный конструкт; коридоры, классы, все предметы и стены пропитаны этим — тем, что известно скорее детям, чем учителям. Это буквально… то, на чем движется вся школьная жизнь, и никто не против. Арсений тоже — как бы он ни пытался идти на поводу стадного чувства. — От этого зависит наша дальнейшая стратегия выживания в школе, — говорит Илья, подхватывая вопрос кого-то из мальчиков на третьем ряду. — Ну плиз, скажите. Арсений трет кончиком пальца обслюнявленный уголок страницы учебника. С нее на него поглядывает улыбчивый кудрявый парень в голубом кружке. — Скажу: да, нашли. — Да е-о-о. — Ну вы чего? Кто-то кривит губы, кто-то — трет рукой лоб, кто-то — с грустью смотрит на Арсения. Он подается вперед, уперевшись локтями в стол, и мягко улыбается. — Почему вы просто не можете только у нас вести и все? — Да ладно вам, — говорит Арсений, подмигнув и выпрямив спину, — я думаю, новая учительница будет хорошая. Вот мне с вами тоже легче всего заниматься, знаете, бывает так, что… все молодцы, все стараются, как могут, но бывает, что… вот что заканчиваешь урок без сил, а иногда — с энергией! Вот у меня так с вами. Только вы никому. Слышать смех гораздо приятнее, чем расстроенные вздохи и недовольное мычание. Арсений слышит: — Могила. — А как будет «могила» на английском, кстати? — спрашивает Арсений. — Я знал, но забыл, — произносит Дима Журавлев. — Зе могила, — пихает его в плечо Илья. — Она такая одна. Арсений смеется. Краем глаза смотрит в экран телефона. Антон не писал. — Грэйв, — подсказывает Диана, сидящая на второй парте первого ряда. У Арсения с ней хорошо выстроенный контакт — они не раз с ней обсуждали какие-то внеурочные учебные штуки, наподобие тем для колонки в школьной газете. — Да? — Именно так! А теперь… переключимся на английский? Может быть, минут через десять в дверь стучат — Арсений поворачивает голову, вытягивает шею, моментально ощущая, как все в нем и загорается, и потухает одновременно; как белая звезда, которая вот-вот упадет. Он знает, что это, скорее всего, Антон — и его тело, мгновенно замершие над столом пальцы, вытянутые позвонки, обе щеки, зажатые боковыми зубами, — все знают об этом… но ошибаются. — Можно? Это не Антон — это вообще не Антон. Это Есения, которую Арсений мысленно все еще причисляет к компании новеньких ребят, и она не произносит фразу на английском, она бросает «извините», но смотрит не на Арсения — она скользит глазами по классу, словно в поисках места. Держит двумя пальцами тонкую лямку рюкзака, не улыбается, возможно, не издай она и звука — ее бы не заметили; в белой рубашке, с серо-бледным лицом — Арсений уже хочет спросить, хорошо ли она себя чувствует, но ему кажется, что у Есении всегда такой оттенок кожи, — и в светлом коротком кардигане она сливается с дверью. Волосы пушатся. У Арсения они пушились все утро тоже — он минут десять стоял у зеркала в комнате и пытался пригладить петухов-куриц-цыплят, но те все равно постоянно вскакивали. Пришлось мочить — и немножечко психовать, потому что Арсений уже опаздывал. К счастью, не по жизни… Тут ему торопиться некуда. — Заходи-заходи. Есения не идет — она плывет над полом. Шлейф ее шагов звучит как тишина. Арсений замолкает. Забывает, о чем шла речь. Ему звонят — телефон вздергивает молчание (спасибо, что не ягнят!), вынуждает Арсения тут же сообразить, вспомнить, на чем они остановились, попросить прочитать текст самостоятельно и быть готовыми ответить, о чем там написано, — они проверят его, когда Арсений вернется. Голос Натальи Валентиновны в трубке более звенящий, чем в реальности. Арсений аж отводит от уха телефон — настолько ему громко, физически неприятно такой тембр, обработанный сотовой связью, воспринимать. Подойти в кабинет директора после второго урока, принести психологические карты шестого класса — за пятый класс и младше Арсений уже отчитался, — и заодно познакомиться с новым учителем. Арсений уже не уверен, что это будет «учительница», потому что все упрямо продолжают использовать мужскую форму слова — и, блин, Арсений в любом случае надеется, что это будет хороший человек, который позаботится о детях. Палец ковыряет подоконник — голос на связи ковыряет слух. Арсений разминает шею, то наклоняя, то поднимая голову, постоянно угукает и в какой-то момент застывает — как обычно замирает, когда видит Антона; это уже настолько привычная реакция, что Арсений даже не обращает на это внимания. Только-только глядит вперед: на то, как Антон медленно вырастает из-за уходящих вниз ступеней, как его рука медленно скользит по гладким поручням, как он медленно появляется на пороге открытой двустворчатой двери на четвертый этаж. На языке дрожит невысказанное «б-б-боже». Арсений прикладывает левую руку к щеке, прикусывает нижнюю губу, пока Антон просто смотрит на него — как если бы он совсем не ожидал увидеть Арсения… вот так. Ох-х… Он ничего не говорит — тут нет места «здравствуйте», потому что они одни, и «привет», потому что они все еще не одни. В углах висят камеры, и Арсений вспоминает о них, и они трещат в его мыслях как готовый взорваться салют, они напоминают — где они, что они, как они. Ничего не делаешь, но помнишь об этом; стоишь на месте, но знаешь — расстояние таким же и будет, слова ему лишнего не скажешь и… Не слушаешь, уже вообще не слушаешь, что тебе зачем-то продолжают говорить. У Антона мягко скатывается по лбу темно-русая челка. Он зачесывает ее, делая широкий шаг в коридор. На пальце — отблеск серебряного кольца, на запястье — тонкая цепочка серебряного браслета. И в глазах… в глазах тоже серебро; если бы было солнечно и если бы луч коснулся Антона, у него бы засветилась радужка — и зеленым, как берилл, и серым, как настоящее… настоящее серебро. Арсений любит то, какие у Антона красивые глаза — и он бы хотел сейчас стоять ближе, чтобы… — Урок идет? Вопрос отскакивает от стен, как лягушка. Арсений кивает. Тыкает пальцем левой руки на телефон, зажатый между щекой и плечом. Антон кивает тоже — коротко, едва дернув головой. Арсений водит по нижней губе языком изнутри. Локти, язык, горло — все снова чешется; хочется что-то сказать; возможно, сказать — ты такой красивый, мне очень нравится цвет твоих глаз, можешь остаться тут, хочешь подождать меня? И — так ведь не пойдет. Урок, камеры, голос в трубке. Антон смотрит на него, чуть опустив подбородок, но вскинув взгляд, с полуприкрытыми веками, упавшей на лоб челкой, — так, точно сам правда… дожидается от Арсения чего-то еще. В кармане его джинсов виднеется очертание телефона, а через футболку — Антон красиво смотрится в белом — просвечивается бляшка ремня. Она круглая, металлическая. Наверное, гладкая на ощупь. У сердца трепещут крылья. Пойманная в стальную клетку птица. Ее никогда не накрывают пледом, постоянно суют через крохотные квадратные отверстия пальцы. Коснуться… хотят коснуться. В коридоре совсем не холодно — но у Арсения мурашки на руках. Шаги Антона такие же медленные, как дыхание Арсения сейчас, — он пересекает диагональю коридор, приоткрывает дверь, на мгновение заполоняет все разговорами — шумом, гамом, все по списку, — и, не оборачиваясь, заходит в кабинет. Глушит звуки, выключает кусок света, мазнувшего по полу. Арсений вспоминает, что он все еще на связи, что от него, кажется, все еще ждут ответа, что… сейчас не три часа дня, он не у себя в триста восьмом, а Антон не сидит напротив; возможно, с руками на столе. Арсению всегда было сложно делать первые шаги — в любых смыслах и домыслах; в любых действиях, словах, попытках что-то изменить. Он… он скорее исходит из намеков — их не описывают слова, а в мыслях они волнистые, нечитаемые, уходящие в чувства; в самую неконтролируемую, самую не поддающуюся рационализации, самую честно-сложную вещь. Арсению думается, что то, что он чаще намекает, чем делает напрямую, не плохо, но… это клево — быть смелым достаточно, чтобы, например… не положить на стол руки, чуть расставив выпрямленные пальцы, а подтолкнуть их вперед и коснуться кого-то. Сделать то, на что способен только где-то… во сне. Поздно ночью, вечером, на расстоянии. На словах, которые не нашли места в реальности, в материальном мире. Арсений убирает телефон в карман, прислушивается — из кабинета английского доносится чей-то громкий смех и… крик. Слов Арсений не разбирает, однако сердцу достаточно услышать, поймать что-то, что выбивается за пределы нормы, — и он уже стоит на пороге класса. Как вдогонку ловит голос кого-то из девочек: — Ты что, совсем ебнутый? Арсений приоткрывает рот. Все застывают — картина, блин, маслом, но не для живописи, а нерафинированным, пахучим. Есения показывает фак кому-то из мальчиков на задних партах, эти мальчики вообще стоят у окна — но уже гуськом доползают до мест и садятся, — Ира и Дарина с хмурыми лицами уставляются на Арсения, ребята на третьем ряду разглядывают то, что происходит позади, Илья что-то говорит Антону на ухо, а сам Антон — покусывает щеку (Арсений сразу отворачивается, с тихим щелчком прикрывает за собой дверь) и пялится в одну точку — куда-то в середину парты, за которой сидит. — Что у вас тут случилось? Все молчат. Антон поднимает взгляд на Арсения. Ему стискивают теплыми пальцами нервные узлы по бокам сердца. Это почти мандраж, почти — шок; потому что что-то явно произошло, кто-то с кем-то вступил в конфликт, кто-то… что-то не так, и Арсений должен в первую очередь думать об этом, а не о том, куда сейчас смотрит Антон. И: смотрит ли он на Арсения. — Не хотите говорить? — Арсений оглядывает весь класс, упирается глазами в Есению — она ковыряет ногтем большого пальца заусенец на другой руке. — Есения? — Ничего, — отвечает она. — Просто у кого-то мозгов нет. — Да их у тебя нет, — произносит Денис. Он откидывается на спинку стула, раскачивает его. Складывает руки на груди. Все понятно. Если бы возле фразы «мнимая самоуверенность» рисовали картинку, там была бы эта поза — и это надменное, такое… грубое, черствое лицо. Смотреть… неприятно. Все остальные продолжают молчать. Даже толком не шевелятся — боковое зрение ни одного мельтешения не улавливает. — Мне должны заплатить моральный ущерб, — подключается Никита — Арсений приподнимает бровь. — Мою честь оскорбили. — Как могли оскорбить то, чего у тебя и подавно не было? Есении хотят закрыть рот — довольно грубым способом: Арсений буквально за мгновение считывает это намерение мальчиков, готовых, боже, на голову встать, лишь бы только… не измазаться в грязи, ударившись в нее лицом — затемненными злостью глазами, искривленными губами и покрасневшим кончиком носа. Он знает, что сейчас будет, если это не остановить, и он знает, что ему следует сделать — быстро, отчетливо сказать, не давая никому и слова вставить: — Есения, хочешь, выйдем и ты мне все расскажешь? — Вы че, ей верите? — Господи, — вдруг говорит Ира, — да ты можешь просто… — Так, — вклинивается Арсений, повысив голос. — Все. Как мы можем решать проблему, если вы мне не говорите, в чем сама суть проблемы, и только… блин, только кидаетесь обзывательствами и посылаете друг друга? Блин, в прошлый раз, когда Арсений вел уроки английского, никаких проблем не было — разве что сам Арсений себе их создавал и царапал деревянным бруском от граблей себе лоб. В этот раз все иначе; Арсений чувствует себя увереннее, выносливее — стоя вот так напротив класса, — но есть обстоятельства, которые от него не зависят; конфликты внутри класса, готовность буквально… послать кого-то, лишь бы только доказать, что он прав; и в этой ситуации Арсений больше, конечно, доверяет Есении, чем мальчикам; один из них стоит на учете, а другой — может быть, воспринимает кабинет завуча по воспитательной работе и кабинет социального педагога как два новых дома, елки-палки; Арсений с Никитой и Денисом говорил всего пару раз — это два человека, с которыми вести по-человечески честный диалог тяжело, не невозможно, но… трудно. Не потому что они Арсению грубят, нет, такого нет вообще, а потому что из них только Денис умеет собирать слова в предложения, к сожалению, совершенно несодержательные, узкой направленности. Так, чтобы он был в выгодном свете — с опущением множества деталей. Никита Арсения в принципе не слушает — и сейчас, блин, тоже. У Есении четкий, но тихий голос. Слова — как ножички — летят прямо по центру, не огибая, не падая посреди пути: — Они сказали, что люди, которые любят людей своего пола, не заслуживают жизни. — Мы не так сказали. — Рот закрой, — резко отвечает Есения, даже не глядя в сторону второго ряда. Она сидит в самом углу, за последней партой третьего ряда — за ней стоит светлый шкаф с черными папками, цветастыми словарями и стаканчик с ручками. Арсений отводит от них взгляд, поджимает губы. Этими ручками ему словно сейчас изрисовывают сердце; тонкими острыми стержнями. Вот чего он боялся. Знать, что… люди, с которыми он постоянно находится в одном пространстве, могут думать вот так; совершенно бесчеловечно, безжалостно, без… базового уважения к людям. И… это вроде бы очевидно, но… Сталкиваться с этим вот так, в реальности, в мгновении, в котором находишься, слышать это все вот так, видеть — озлобленные лица, грусть, растерянность, хмурость, неловкость, где-то даже улыбки… видеть все эти лица, потом зацепиться за одно — самое знакомое из всех, безэмоциональное, но не кажущееся спокойным все равно, — тяжело. Тяжелее, чем быть в диалоге, где тебя не слышат. Арсений не смотрит на часы, но ему кажется, что уже прошел час. Маленькая стрелка поломалась, треснула — поцарапала Арсению висок. — Вы так и сказали, — добавляет Оксана, еще раз обернувшись. Она поправляет электризующиеся на плече волосы. — Хватит врать. Арсений опускает вопрос, как они вообще дошли до этой темы, и, вздохнув, говорит: — Если вы, — обращается он к мальчикам, которые с саркастической насмешкой глядят вперед, — откуда-то решили, что у вас есть такая… привилегия — разбрасываться подобными словами о людях, — подчеркивает Арсений, стараясь, чтобы каждая буква этого слова врезалась в чужой слух, как печать — в бумагу; с оттисками черных пятен, — то у меня для вас плохие новости, ребята. Никто не говорит — и Арсений, на мгновение замолкнув, сглатывает, переводит сбившееся, треснувшее в легких дыхание, и пробует улыбнуться — чувствуя, как дрожат губы; потому что говорить о чем-то, не говоря об этом напрямую, потому что знать, о чем говоришь, быть в этом с головой — даже без торчащей макушки, — это… это другое. Это дороже, чем «чтоб они сдохли», дороже любых обзывательств наподобие «пидора» или «заднеприводного», дороже — знать, каково это, но не иметь возможности сделать ничего. Со злостью — она клокочет меж ребер, шевелится, неугомонная, разбуженная следом за желанием защититься, защитить всех, кого только можно, хотя это не та ситуация все равно, блин, — с гомоном, который шумит в голове Арсения как несколько классов начальной школы… со всем этим Арсений продолжает: — Если бы вы знали… какую силу имеет любое ваше слово, даже если вы его не обдумывали, что скорее всего, — скомканно добавляет Арсений, засовывая кончики пальцев в карманы и зацепляясь за них подушечками, — если… вы бы догадывались, вы бы так не говорили. Очень клево, конечно, шутить о подобном, считать, что… вы «выше», — Арсений захватывает двумя скобками воздух, — чего-то, что не вписывается в ваш… мир, и думать, что у вас есть на это право. Скрип стула, половиц. Скрип испуганных арсеньевских мыслей — слов, которые он хотел бы сказать вслух. Секунда. — Если бы оно было, половины людей бы не было. Легче быть злым, чем промолчать или… попробовать дать чему-то, что не ваше, быть. Арсению обычно сложно формулироваться на месте — но он редко позволяет себе взять минутку, чтобы собраться; обычно говорит все махом, словно одна отобранная временем секунда изменит его жизнь, весь мир, — но тут… получается; хотя подрагивают губы, грохочет — перезвоном — сердце, точно потеют вжатые в ткань карманов пальцы. Воздух, ему хочется на воздух, головой — куда-то в ледяную гладь воды, охладиться, чуть замедлиться, стать снежинкой, которая никогда не растает; есть в этом что-то — рискованное, но стоящее того. Естественно… никто ничего не отвечает. Арсений не смотрит в лица; лучше не будет. Он вскидывает подбородок, пытаясь сдерживать одышку — мысленная пробежка по холмам, по склонам тревоги, — пытаясь не показывать, с каким громким эхом звучит каждое его слово внутри. Хочется снять линзы, увидеть размытое поле перед собой — и пусть только Антона будет видно; Антона, на которого Арсений бросает один-единственный взгляд ровно перед тем, как в коридоре бренчит звонок. Арсений словно только сейчас понимает, что он сказал. Стены кабинета английского знают. Небо, украдкой посмотревшее в окно. Тело Арсения — снова, еще раз — знает; даже лучше, чем все, что есть в нем. Хочется сложиться марионеткой, сесть на пол, спрятать лицо — закрыть руками глаза, рот и уши. Не кивать всем, кто собирает вещи, прощается с ним — тихими голосами, как если бы они напугались, как если бы Арсений на них накричал, — не останавливать Иру, чтобы сказать ей, что он напишет им домашнее задание в чате, — не делать вещи, которых сейчас вообще быть не должно. И — не думать, что он только что объяснял вещи, которые обязаны, боже, прикипеть к сознанию всех людей в мире. Чуть ли не с мальства. Не желать никому смерти, уважать других, какими бы они ни были, что и кого бы они ни любили. Не доказывать кому-то… что любая человеческая жизнь важна. Оставаться людьми. Арсений прикладывает кончики пальцев к кадыку, глухо покашливает, наклоняется над столом. В классе толком никого не остается — и, блин, возможно, Арсений бы хотел уцепиться за Антона, проводить его — стоя на месте, — что-то сказать, спросить у него, потому что он все еще там, все еще в коридоре, никакого разговора в классе не было, был только Антон, стоящий в дверях, смотрящий на него… однако — больше Арсению хочется остаться с самим собой. Через час его отпустит. Точно-точно. Арсений себя знает. Но сейчас… снова хочется на воздух. — Спасибо, что ты сказала мне, в чем было дело. Есения оборачивается — у нее белые щеки и подведенные тушью глаза. — Спасибо, что сказали, что вы сказали. — Я не мог… иначе. — А они могли. Она не выходит последняя — в классе все еще кто-то копошится, кто-то задвигает под парту стулья, кто-то — поднимает что-то в конце класса с пола. Арсений садится, снова встает, подлетает к окну, чтобы открыть форточку. К стеклам прилипают снежинки — пока только настоящие; скоро школу начнут готовить к празднику. Арсений потирает ладонью щеку, прислоняется лбом к пластиковой оконной раме. Они все могли иначе. И Арсению почему-то хочется плакать.

***

Спортзал здесь, конечно, песня. — Я достану до потолка пальцем, — бубнит Антон, проталкиваясь через людей, рвущихся к лавочкам по бокам от игровой зоны. Макар хлещет вторую бутылку воды, хотя игра даже еще не началась, и, булькая, соглашается. — Кто, блять, устраивает игру с потолком, который своровали из дома Элвина-бурундука? — Бля, жаль, что мы не бурундуки. Их в спину руками-щупальцами подталкивает физрук. Он весь на взводе — на нарядном взводе. В рубашке, в костюме, в черных мокасинах — живет лучшую жизнь, нахуй. Постоянно поправляет ремень на брюках и выпячивает грудину — как нахохлившийся петух, готовый к махачу с индюком из соседнего двора. — Давай другую вселенную выберем, — продолжает Макар спустя пару минут, когда Антон уже сидит на краю лавки для команд и пялится пустым взглядом в пол. — Давай будем не бурундуками, которые певцы, а бурундуками, которые вот эти Чип и Дейл, а? У них еще этот… ну как его, большой такой бурундук есть. Деда Шер. От смеха у Антона изо рта случайно вылетает слюна. Он случайно развозюкивает ее по полу мягкой подошвой кроссовок. — Блять, ты дурак? Он Рокфор. — Бляха муха, вот это я кроссовер замутил. — Могешь. — Ну че? Будем спасателями? Антон вздыхает. Он хотел немного посидеть молча. Подумать о необъятных равнинах, водопадах Алтая, сицилийских вулканах и о неизведанных глубинах Мирового океана. Посидеть с пустой башкой. Подумать. Помолчать. Перезагрузиться. Утром этого сделать не получилось. В заказном автобусе, до которого они оравой играющих и болельщиков — чуваков и чувих из девятого и десятого классов — ехали на другой конец города, — там тоже нихуя не вышло. Антон был в наушниках, но слух, чуткое ебанько, вылавливал и смех, и громкие разговоры всех, кто был рядом. Музыку по радио, наставления перевозбужденного физрука, которому раскалили утюгом нервы. А че Антон ждал-то. Никто не будет ради великолепного игрока, незаменимого гения баскетбольной тактики, негласного лидера команды, охуенного Антона Шастуна — никто не будет ради него ставить подножку Земле, никто не распилит орбиту электропилой. И резонный вопрос: с хуя ли. Антон все может — он себе свою Землю построит. Спортзальный воздух тут — затхлый, сырой, пропитанный штукатуркой и мокрым деревом. Антон втягивает этот запах через нос. Перед ним разминается Макар. Им сказали — до игры у них еще будет возможность занять часть игрового поля, разогреть мышцы, позабрасывать мяч в кольцо. Пока что Антон об этом вообще не думает. Во рту привкус копченой колбасы и прожаренной на литре масла яичницы. Мама ему сказала, что Антону надо было послушаться деда — съесть десяток яиц, чтобы мышцам пришлось покупать отдельную спортивную форму. Это Антон уже сам додумал — пошутил маме вслух. Она посмеялась. Раньше Антон вообще, блять, боялся яйца есть. Дебил. Думал, что жрет зародыши вареных или жареных цыплят. — Нет, ну какие мы невъебенные, — болтает Макар, стоя над Антоном и размахивая руками в стороны. — Почему у нас автографы не берут? На нем черные шорты и голубая футболка — с нихуя им реально раздобыли нормальную форму, с номерами и фамилиями на спине. А Антон был уверен, что это не соревнования, а международный российский косплей-фестиваль. Собирался продемонстрировать всем писк последней дедовской моды — растянутое трико с висящими коленями, майку с дырками и фуфайку, от которой воняет пылью. Сама фуфайка и есть пыль. — Мы не умеем писать, — открывает рот Антон, безотрывно глядя на то, как девочки — Оксана, Диана, Ксюша и Ира с Дариной — постоянно меняются местами на лавочке неподалеку. То одна с краю сядет, то другая. Только Оксана не двигается. Пялится в телефон. — Интеллектуальные инвалиды. — Сколько будет два плюс стеклянная бутылка из-под лимонадика? — Слипшееся очко. — Все ты знаешь! — Это я седня вам забью тройной, очко тройное, — подает голос Журавль — так же резко, как он иногда делает подачи во время игры. Антон не раз дергался на тренировках, когда Журавль из ниоткуда вылезал. — У вас все от гордости за меня слипнется. — Хоро-о-о-ош. Антон тихо фыркает, улыбается, потом — опускает взгляд на раздвинутые колени. Стукает пальцем по голой чашечке, больше похожей на рюмку. М-м, как точно. После соревнований Антон идет не домой. Как точно. Кто-то врубает на весь спортзал веселую мелодию — ремикс на песенку Дюдюки Барбидокской. Ее нашли по запросу «спортивная музыка для спортивного спорта для самых спортивных школьников супер классная энергичная бесплатно онлайн без смс и регистрации, скачать». Антон шумно шмыгает, зевает. Че-то холодно. Клонит в сон, к холодильнику, в кровать. Сидит тут в тоненьких шортиках и одной футболочке, в уголочке прячется от всех. Ну прямо из яслей мальчика вынесли. Только рот пусть не открывает — а то пизда малому. Он вроде бы не волнуется. Волновался вчера — когда физрук забрал их с последнего урока, чтобы потренироваться, и минут сорок после городил огромную речь. Что-то про то, что он сам — с черным поясом по карате — до сих пор оценивает себя на четыре, чтобы было куда идти дальше, и что главное, чтобы они не начинали игру в состоянии «сопельки-размазни», которую мячиком бахнешь по башке — она рухнет. А Антон так и планировал. Все сбил ему, чертила. — А давайте я на скамейке запасных посижу? Макар, Журавль, Санек и еще несколько пацанов с ахуем смотрят на него. Брови у Макара выше, чем потолки в этом ублюдском спортзале. Они четче, чем игровая разметка на старом деревянном полу, который недавно протирали. Повсюду лужи. — А давай ты все-таки забьешь нам три тысячи два очка? — А давай ты не будешь указывать мне что делать и сыграешь мне на контрабасе? Макар, рассмеявшись, вдруг хватает антоновскую руку и крепко стискивает запястье. Крапива для слабонервных. — А может, это ты давай возьмешь яйца в кулак, сожмешь их вот так, — голос у Макара грубеет, покрывается шипами, а хватка руки — усиливается, — и выебешь эту игру, а? Антон дергает верхней губой. Ухмылка, которая застряла между верхними и нижними зубами. — А давай ты займешься делом и дашь мне спокойно сделать свое? Макар отпускает его руку. Кожа словно заляпана бледно-розовой краской. Антон трясет кистью и, закряхтев, поднимается с лавочки. Макар улыбается во все зубы. Самая добрая акула на свете. — А давай. — А давайте без давайте, — предлагает Журавль, отклячив жопу и наклоняясь к полу согнутыми локтями. Потом он поднимается — к его щекам и лбу приливает кровь. — А че, а когда игра? — Когда ты попросишь, брат. Ради тебя собрались. В спортзале людей становится больше. На двух сдвинутых партах напротив зоны болельщиков стоят бутылки с водой, букет цветов в стеклянной вазе и какие-то бумажки. Около выхода трется одна из команд — Антон видит ярко-оранжевую форму, думает, что, если у них будет игра с ними, мысленно придется обзывать их тараканами, чтобы пробудить спортивный инстинкт и сделать невозможные вещи. Может быть, даже забить хуй и просто уйти. Мечтать иногда реально вредно. Антон отходит от разговорившихся Макара, Санька и Журавля, разглядывает окна — маленькие, залупные. Толка от них столько же, сколько от луны — днем. Спортзал освещают настенные лампочки, и Антон по-сучьи думает, что там, наверное, дохуя пылищи. Лампочки высоко, никто не будет каждый день их протирать. Еще раз шмыгнув, Антон прикусывает правую щеку, прикасается кончиком указательного пальца к брови — поглаживает ее назад-вперед. Говорит себе: это просто, сука, соревнование между школами. Не российская суперлига, не евролига, за которой Антон че-то перестал следить вообще, не НБА, не МХЛ, ничего из этого. Просто жалкое подобие спортивного соревнования. Серьезно Антон к этому относиться не хочет и не собирается, что бы ему ни говорили. Если он воспримет эту игру и вообще… все вот это как что-то значительное, ему будет хуево, если он проиграет. А если выиграет — ему захочется пойти дальше. Он себя, сука, здесь как облупленно-излученного знает. Потом еще словит гиперфикс на этом, решит, что он русский Коби Брайант, и заебет себя до того, что вообще не захочет ничего делать. Нет, сегодня он сыграет как бог, а потом уже будет неважно. Три очка за дальний или одно — за штрафной. Может, на него в конце игры свалится кольцо это ебучее. Антон оборачивается на него, оглядывает — конструкция пиздец ненадежная. Как и весь этот спортзал в принципе. Антон ничему не доверяет. Как собака, которая вынюхивает всех людей, проходящих мимо забора, через щель между ним и землей. Все потенциальные враги и друзья. Везде опасность и везде нет нихера страшного. И чему верить — не знает никто. Антон верит только себе. Когда они — Макар и Журавль с прицепом в виде Антона — решают сгонять к девочкам, Журавль на середине долгого пути — где-то между пиздюками из какой-то школы и оравой учителей, высматривающих кого-то позади Антона с пацанами, — говорит: — А если мы проиграем, физрук съест нас с потрохами или оставит хотя бы чуточку? Я просто не хочу маме потом говорить, что меня укокошили. Если мы проиграем, я разочаруюсь во всем. Макар не успевает и слова сказать. Антон размыкает губы, царапает их резким: — Не пиздеть. — Все, все! Он волчара! Он разъебет! Он разъебет! — орет Макар. — По-моему, он просто меня не любит, — говорит с нихуя Журавль. Пиздец. Антон сдерживает «ой, да иди нахер», которое вообще тут ни к месту щас, и спокойно произносит: — Я не люблю, когда разводят панику на пустом месте. — Я просто пошутил. Антон хмыкает, отворачивается. Думает, что он дурак, потому что оставил телефон в раздевалке. Нет, ну не придурок. Мама бы щас сказала, что ворюги все спиздят и что Антон будет ходить со старой раскладушкой, в которой один только браузер грузится дольше, чем антоновский комп. А это, скажем так, дохуища времени. — Антон просто настраивается на игру, Димон, — объясняет Журавлю Макар, закидывая руку ему на плечо и потирая его. Антон сглатывает слюни с привкусом колбасы. — И затыкает меня. Я же его никогда не затыкаю. Ага, попробуй. Антон останавливается. Смотрит, как Макар и Журавль проходят без него пару шагов и тоже притормаживают. Лавочка, где сидят девочки, — ровно впереди. Некоторые уже пялятся в их сторону. Дарина машет — у нее в руках маленький голубой флажок. — Пошли, че встал? — Угу. Ему просто нужно было затормозить — в реальности тоже. Он щас мог наговорить всякой грубой обидной хуйни, которая — опять же — никому не всралась, — и если бы он это сделал, игре был бы правда полный капут, полный пиздец. Макар отбивает всем девочкам «пятюни», спрашивает у Дианы, приехал ли с ней ее брат, у Ксюши — где она взяла такую сумку, потому что Макар хочет такую же, у Иры с Дариной — готовы ли они поболеть за лучших игроков современности. Антон обращает внимание на Оксану — она все смотрит что-то в телефоне, но, когда замечает, что Антон смотрит, коротко ему улыбается. Антон улыбается ей тоже. Журавль садится на свободное место рядом с Дариной. Тут нет Кати, нет Димки, нет еще многих людей из их класса. Есть кто-то из их учителей, физрук, даже учительница из началки — но нет Арсения. От его имени в мыслях разрастается дырища. Через нее не перепрыгнешь, к тому, о чем думал до, не вернешься. И в животе еще все орет, визжит, бултыхается. Кипяточит. Антон облизывает губы. Они с Арсением вчера переписывались с семи вечера до одиннадцати без остановки — Антон и в туалет с собой телефон брал, и на кухне, пока ел макароны с кетчупом и сыром, разговаривал с ним. В последнюю неделю вот так — беспрерывно — не получалось. То одно, то второе, то Антону надо что-то сделать, то Арсению. Бесит, нахуй. И сегодня Антон планирует вернуться домой поздно, потому что после соревнований они все едут к Макару — троицей, если Димка не решит присоединиться. Один из друганов Макара достанет запрещенку для несовершеннолетних. Но Антон — хороший человек, он не будет никому говорить, что у них это есть. Главное, чтобы мама потом не закрыла его в будке Радика. Макар вдруг прикапывается к Оксане: — О! Оксан, че делаешь, фанфики свои читаешь? — Конечно. — Сама написала? — Конечно. — Дашь почитать? — Гейское порно хочешь почитать? Макар издает хрюкающий смешок. Антон, глянув Оксане в телефон — видно только белые буквы и темно-серый фон, — тоже коротко смеется. Гейское порно это интересно. Но Антон предпочитает не читать. Горло кишит жгущимися пиявками. — Не, это ты сама давай. — Ну вот и все. — Ты так громко это сказала, — наклоняется к Оксане через Диану Ксюша, — на нас посмотрели. Слишком много слов по типу «гейское» за последние два дня во внешней реальности. То вчера этот внезапный срач на английском, то это, блять. Антон переглядывается с Ирой. Она отводит через мгновение глаза в сторону, закидывает ногу на ногу. Они с Дариной в похожих черных платьях — только у Иры по краю кружевная ткань, а у Дарины — обычная. — И что мне теперь, обосраться? — Лучше не надо, — влезает Макар — с гогочущим смехом и шаманскими скачками вокруг лавочки. — Лучше просто болейте за нас, девчонки. — Будем! А вы обещайте выиграть! — улыбается Дарина. Она встречается взглядом с Антоном и, улыбнувшись, машет ему так, словно они до этого ни разу сегодня не виделись. Антон коротко дергает рукой в ответ. — Вы все сможете! Ее голос обваляли в радуге — он аж искрится, как при сварке. Антон внезапно хочет еще раз отвалиться от всех. Ему норм в компании, но когда в этой компании три-четыре человека, а не двести людей минимум, которые все трутся, блять, громко разговаривают и постоянно ходят за его спиной. Кто им разрешил вообще. Когда Макар садится на корточки и начинает что-то высматривать в телефоне Иры — она явно показывает ему что-то, — Антон негромко говорит, что скоро вернется, и шагает в направлении небольшой двери из спортзала. Она ведет в длинный коридор, который ведет в другой коридор, где есть куча дверей друг напротив друга, будто в отеле, и глухая темень. Была — когда Антон шел сюда. Щас уже включили людям свет. Спасибо, нахуй. Антон опускает голову, прислоняется плечом к стене, чтобы лишний раз ни с кем не соприкасаться руками, и думает, что ему надо бы вернуться в раздевалку и забрать телефон. Отдаст его физруку, который уже и так носит мобилы Макара и Журавля. Делать этого не хочется тоже, но кто его спрашивал. У двери в раздевалку — она находится в противоположном углу от спортзала, недалеко от, кажется, запасного выхода из школы, — стоят несколько пацанов. Тоже в форме. Ни один из них не смотрит на Антона — но Антон для себя зачем-то подмечает и то, что нет никого, кто был бы выше него, и то, что у них нихуя себе подкачанные руки и ноги. Татуировку у одного из них — на плече. Ее не видно целиком: только кусок какого-то рисунка, выползающего из-под рукава футболки. Неплохо. В раздевалке воняет потом и одеколоном. Хочешь удушиться — добро пожаловать. Антон не знает, каким тупым надо быть, чтобы оставить телефон в шкафчике — который больше полка, чем шкафчик, потому что дверца здесь держится на одном «ебать ее в рот, только попробуй» и антоновских соплях. Если его щас своровали, Антон такую взбучку поднимет. Вызовет техасских рейнджеров, охотников за гондонами и Радика — он поможет Антону вынюхать охуевшего по жизни. Когда на экране Антон видит сообщение от Арсения, у него отказывает мозг. И легкие. И сердце. И нервная система. Все работает от автомата. Последние минуты. Почему-то именно сейчас его «А» в уведомлениях ударяет горячей продольной волной в живот. Там теперь еще одна дыра. Я помню, ты не сильно любишь, когда тебе желают удачи перед чем-то волнительным.. поэтому тогда пожелаю чистой игры!!! И буду держать за тебя кулачки! Ты уже там, наверно Хорошо От последнего «хорошо» болят щеки. Антон прикладывает ладонь к глазам. Делает глубокий вдох. Это пиздец, как сильно он…

Тут

Спасибо

Буду считать, что у меня есть персональный болельщик

Очень хороший

Больше таких не делают

Перечитав сообщения, Антон на автомате пролистывает все остальные куда-то вверх, цепляется за вчерашнее арсеньевское «Почему мне кажется, что ты меня снова пытаешься вокруг пальца обвести!», смеется и засовывает телефон в карман. Арсения здесь нет. Но он есть.

***

Был бы он щас з-з-здесь. Антон бы, бля… бля, он бы… Под рукой — что-то мягкое. Это могла быть его ладонь. Плечо. Живот. Он бы стал зеркалом дыхания. Вдох — вжимается — выдох — смягчается. Антон бы отслеживал каждое сокращение его диафрагмы пальцами. Он бы, он бы ни на секунду не оторвал глаз. В нем бы сгорал, как изба, облитая бензином, здравый смысл. Гори-гори ясно, нахуй. Там бы Антон не моргал, не дышал, не шевелился. Отлетевшие мозги, перегруженная система, выпадающие из него болтики, винтики, шурупчики. Он бы смотрел. На его живот, на его плечи, на его руки. Су-у-ука. Это ебучее колесо фортуны, на котором Антона раскрутили как на детском аттракционе, а потом — на самой вышке, на высшей точке — выбросили бы. Он бы высунул язык, как собака, чтобы полизать холодный вечерний воздух, а потом въебался черепом в асфальт. Бля. Перед глазами мутит. Почти туман, но тумана нет. Есть только включенное на компе Макара радио «Дача» — чтобы ему скучно, нахуй, не было, пока они пошли курить, — мягкий, пиздец какой мягкий матрас и скребущаяся в закрытую дверь со стороны коридора кошка. Макар попросил ее не пускать — чтобы она подумала о своем поведении. Антон издает хрип, утыкается башкой в диванную подушку. Или просто в подушку. Он просто куда-то утыкается. Запах порошка прибивается к стенкам носа. А Арсений сахарный. У него конфетные губы, леденцовые глаза. Пальцы из фруктового льда. Антон их обсосет, они будут в его слюнях… Да. Да, он сделает это. Хоть завтра. Арсений только пискнет мышкой, а потом ему понравится. Да. Он же хороший, он не пошлет Антона нахуй. Он его послушает, он с ним посидит, а Антон не заснет — он не сможет, ему нахуй это не надо, он просто, блять, хочет Арсения — прям щас, сюда. Или не сюда. Можно прям в его квартире. Д-да. — Ты ебнутый. — Еле-еле двигаются губы. Не бубнеж, а скрежет за стеной, под половицами. — Антон, ты ебнутый… ты просто ебанутый… заберите его кто-нибудь от меня, он совсем ебнутый… Кто его создал? Мне над-до с ним поговорить… Изо рта вырывается покалеченный смешок. О да. Он ебнутый. И он оближет Арсению пальцы. Щас только напишет ему. Он же ждет его, да? Он скучает по Антону, да? Он же пиздец как скучает — он так и говорил. Щас-с он тоже скучает. В груди путается шерстяной комок. Его окунули в спиртягу. Промокнули им капли брызнувшего пива. Антон в нем плывет, он на нем поскользнется, когда встанет, он будет глотать его вместо слюней. Причмокнешь — а у губ привкус, пшенично-кислый, пряновато-горький. Хмелевый. Арсению не будет приятно его целовать. Антон переворачивается на спину, широко открывает рот. Заставляет себя посмотреть в потолок. Приглушенный свет не давит на глаза. И Антон ведь совсем не пьяный. Он, блять, в адеквате. Ему не хочется буянить, как его дядя иногда, не хочется молчать — как бывает у мамы. Ему ничего не хочется, ему хочется всего. От буквы «а» до буквы «я». Арсений, Арсений… я, я, я… Арсений… почему ты не пишешь мне щас? Ты стесняешься меня? Я наговорил тебе всякой хуйни, да. Полез туда, куда не надо… не можно. Я пытаюсь че-то добиться. Только я пытаюсь. А тебе не надо. Ты не захочешь щас меня целовать. Антон трет губы пальцами, словно хочет стереть помаду. Мама тоже так делает, когда ей лень идти в ванную вечером. Просто размазюкивает, что есть, и смывает в кухонной раковине водой. В такие вечера она ни с кем не хочет говорить. Ей будет похуй на все, и Антону тоже будет похуй — когда-нибудь. Погрызенное червями яблочко от яблоньки, въебавшийся в асфальт абрикос от абрикосового дерева — все ушло пиздец как далеко. Будет похуй. Или не будет. Ха-а. Да. Антон лыбится, трет уголки губ. На самом деле он в поряде. Он адекватно мыслящий человек, у него хорошо работает критическое — и кретиновое — мышление, соображалка, смекалка, скакалка и тэ-дэ, и тэ-пэ, нахуй… но где-то на параллельной полосе — там механическая лента, в боковых щелях которой постоянно заедает сердце. Оно слепое, глухое, немое. Идет на ощупь. На ощупь. Кончики трех пальцев зажаты между зубов. Может, и хорошо, что Арсения тут нет. Антон бы не вынес. Он умный, но ебнутый. Помешанный. Спятивший. Пятна Роршаха соберутся арсеньевским лицом. Черные, голубые, где-то розовые. Моргнешь — все расплывется, а через мгновение, как намагниченное, возникнет еще, сука, раз. Антон будет тереть до боли глаза, давить на веки, проспится, проснется и — все то же самое. О да. Заебись перспектива. В ушах наяривает кругаля кровь. Антон зачем-то вскидывает руку, растопыривает пальцы. Сгибает безымянный, прижимает его ко внутренней стороне ладони большим. Смотрит. В башке пустеет. В висок настырно вбивают гвоздь. Окей, окей. Да. Хорошо. Прикольно. В порно так делали. В гейском. В гетеро тоже. Антон не читает порно — он его только смотрит и гордится этим. Вон, жесты знает. Может, смог бы даже трахнуть кого-то. Бля. Откуда-то из потустороннего мира долетают звуки шуршащих шагов — из реальности, которую Антон вертел на хую и о которой забыл, пока Журавль и Макар ушли, в которой он сегодня не охуенный баскетболист, как предполагал, а криволапый лошара из соседнего двора. Мяч у него сдутый, ноги — расплавленные сырные косички. Ему подают — а у него нихуя не получается. С ближней, с дальней. И что-то вообще не весело. Когда в комнату заваливаются угорающие Макар и Журавль, Антон уже сидит на кровати, подогнув колени, и потирает затылок. Нос трещит сигаретным запахом. Ему предлагали пойти с ними. Антон отказался только потому, что не мог встать. Он не знает, че с ним сегодня такое. — Живой? Язык, губы, челюсть почти не шевелятся. Антон уставляется в одну точку. Он выпил немного. Ну, в сравнении. А его втащило не хуже, чем Макара. — Нет. — Че-то случилось? — Да нет, — пробует оживить себя Антон и поднимает подбородок. Почти слышит, как скрипят суставы. — А если вдруг у меня откажет одно легкое, как вы мне поможете, если у вас они все прокуренные? Журавль начинает хохотать и заваливается на макаровский диван — тот стоит параллельно его кровати и книжной полке, закрывающей ее. Да. Он все еще в восторге с этой невероятной перестановки. — Попросим Поза. — Заебумба. — Антон показывает палец «вверх», зевает, говорит, еще толком не закрыв рот: — А если я хочу твое легкое? Макар садится на компьютерный стул, хватает жестяную банку пива и делает глоток. Она мнется под его пальцами. — Мамочки, — писклявит Макар и потом — контрастом — басисто ржет, — ты такой опасный, когда того-этого. Он щелкает себя по шее двумя пальцами. Антон трет лоб и, усмехнувшись, клацает зубами, как саблезубый тигр. — Мачо-мэн, — лепечет Журавль, уже делая что-то в телефоне и бултыхая свешенными с дивана ногами. У него черные носки с потертостями на большом пальце. Антон смотрит на свои — тоже черные, но еще не пострадавшие и не задохнувшиеся. В Макара вдыхают вторую жизнь — у него аж накренивается кресло. Дурак, щас еще ебнется. — А-а-а, да-а, кста! Антон обводит контур телефона в кармане. Думает: так же легко, как он соглашается на какие-то посиделки и социальные взаимодействия, он хочет от всего этого отказаться и попереть домой. В чем его проблема быть нормальным человеком, который пришел в гости, выпил пива раз, пива два — и не умер, нахуй, от психологического приступа самоуничижения или самолюбования. В нем два волка. Один молчит, второй тоже молчит, потому что не хочет его перебивать. А потом они говорят вдвоем. Тогда Антон едет в психушечку. И скучает по Арсению. Он же тоже скучает щас. Напишет ему? Может быть? Антон сглатывает пряно-сладкие слюни. Напиши мне. Пожалуйста. — Ты, нахуй, секс-символ нашей школы, — продолжает спустя нелогичную паузу Макар, прервавшись на вопле и уткнувшись в экран компа. Музыка уже убавлена. Щекочет частички воздуха возле колонок по обеим сторонам от монитора. — Хули ты ниче не сказал ей? Вместо сообразного уму-разуму набора слов изо рта Антона вылетает что-то типа Мишиного блеяния, как когда он блюет шерстью, и «да похуй». Журавль тоже активизируется — настолько резво садится на диване, что у Антона будто бы двоится в глазах. Он вытягивает ноги, свешивая их с кровати, и трет пятками гладкий ламинат. Антона спрашивают: — Кому? Вместо Антона отвечают: — Бля! Ты все проспал, дурак. К нему, короч, подошла девуля, — уносится в мокрые фантазии Макар, а Антон только громко цыкает и достает из кармана телефон. Пусто. Тихо. Арсений занят. После того, как они списались часа два назад, когда Антон только пришел к Макару, и он написал Арсению, что до вечера будет в гостях, тот особо не отсвечивал. Антон, блять, его достанет, когда вернется. Молчит он, блять, а Антон тут скучает. — …и она такая: «А как тебя зовут?» — а Антоха такой: «Антон меня зовут», и еще ваще не смотрит на нее. Нет, ну ты дурак? — обращается Макар к Антону — голос звучит ближе, направлен в его сторону, а по сути в никуда, блять, — а потом продолжает: — Сам че-то втыкает, всю жизнь так… это, проткнет, протыкает в пустоту, а вокруг столько возмо-о-ожностей. Антон залезает в галерею, фыркает себе под нос с фотки, которую сделал еще пару часов назад, — фотки скелета, который все так же прожигает жизнь в макаровской комнате. На череп у него напялена шляпа — похожая на шляпу фокусника. Антон выложил эту фотку в сторис. Народное достояние, древний артефакт, отбившийся от йогуртового табуна скелетон-гигант. Взгляд на секунду задевает Журавля. — Реально, — с обалдевшим видом поддакивает тот и, подпрыгнув, икает. — Я в ахуе. А почему не я? — Она просто с тобой не столкнулась, — быстрым-быстрым голосом, чуть ли не захлебываясь в слюнях, произносит Макар и, смяв банку от пива, бросает ее в пластиковое мусорное ведро под столом. Она с лязгом стучится об стекло. Стеклянную бутылку лимонада. Или стеклянную тарелку — на счастье. Бля-я-я… — Коро-о-оче! Дело к ночи… А, она еще сказала, что Антоха играет как охуенчик, она аж потекла. Журавль уссывается. Антон, кашлянув, хмурится. Антон ведь не говорил Арсению, что он у Макара. Просто: «Я пойду в гости часов до семи». Он не был уверен, что есть смысл это писать, но, блять, Арсений же пишет ему, когда куда-то собирается. Чаще всего пишет. Если только не трахаться идет. Ха. Антон, вот, не трахается. Слушает, как Макар пересказывает минутный разговор уже пятую минуту подряд, выставляя Антона то рыцарем на белом коне, то чевапчичем, который выпал из упаковки и остался валяться на полу какого-то огромного цеха. Чевапчича не жалко. Пошел он нахуй вообще. — Клевета, — запоздало реагирует Антон. Вспоминает: девочку, которая подошла к нему после окончания игры, ее круглые очки и распущенные волнистые волосы. Она примерно того же роста, что и Катя с Оксаной. Че хотела, бля… Антон не понимает, че они все хотят. Зачем Макар об этом всем щас говорит. Зачем это Журавлю. Ну вот не похуй? Почему никому не похуй? Вот Антону та-а-а-ак сильно похуй, что от его похуизма бы раскололась на две части планета — края разорванных кусков были бы… были бы как молнии-зигзаги, а внизу бы кипела магма. Надо поставить знак «купаться запрещено». Залезть на стул, потому что пол скоро станет лавой. Антон снова закидывает ноги на кровать. В горле жжется. — Ну я приукрасил. — Дохуя ты приукрасил, — не понимая, с каким настроением это говорит, Антон пытается улыбнуться. Чисто для приличия. Гримаса для лохотрона. Лайфхак из второй главы антоновской книги «Как пиздеть и на жизнь, и на смерть, и на ад, и на рай, и на всю остальную еботень». — Скорее всего, она… хотела узнать, какого имени ей по жизни надо избегать. — Не гони коней, — мгновенно отвечает Макар, махнув рукой, — у тебя пиздатое имя. — Лучше бы я был Абакой, — не вслушиваясь в слова Макара, продолжает Антон и смеется — ложится боком, щекой — в покрывало, и снова ржет. Макар что-то говорит, но Антону похуй. Ему просто смешно. — Абака. Это как «сабака». Я бы был сабакой. Музыка в колонках словно начинает звучать громче. Антон морщится, и смеется, и скручивается. У него болит живот. Башка. Мозг колупают как скорлупу грецкого ореха. Пусть его утащат в дупло… он там в темноте поспит. — А я тогда кошка. Кошка сдохла, хвост облез, — читает заклинание Макар, оказываясь все ближе и ближе, — кто слово скажет, тот ее и съест. А ты кто? Журавль молчит. Антон слюнявит Макару плед, а затем трет мокрое место пальцем. Дебил, нахуй. Невоспитанный. — Алле. — Ты же сказал, нельзя говорить. Кошку дохлую не хочется кушац. Антон слышит смех — взорвавшийся как астероид. Ему хочется снова подняться, перестать лежать сопливой жижей, хочется попить воды — или допить пиво, оставшееся в его банке, на дне, — но хуйня это все. Из-под коня. Во. — Журавль — конь, из-под которого вся хуйня. — Ну спасибо. В комнате словно становится еще светлее — Макар включает мигающие светодиодные ленты под потолком (зеленые, синие, красные, зеленые, красные, синие, красные…), выключает свет люстры и задергивает занавески. Окно у него, как и у Антона, дышит в спину монитору. — Меня в детстве реально пугало, когда кто-то говорил че-то типа «кто скажет слово или звук, — Макар икает, хлопает себя по животу, уже снова сидит на компьютерном столе, — тот беременный паук»… блять, ладно… щас тоже страшно. — Я никогда не был беременным пауком, — говорит Журавль. — А кем ты, нахуй, был по жизни ваще… У Антона крутит живот — от голода или отравления, от которого он умрет. На столе все еще лежит открытая чачка пипсов, но Антон не хочет за ней тянуться, не хочет никого ни о чем просить, он сам попытается добраться до нее. Через тернии к чипсам с крабом. Через огонь, пол-лаву и текущие трубы вместо мыслей. Антону скоро домой — он бездумно говорит это, когда спускается вслед за Макаром и Журавлем на первый этаж, и останавливается возле открытого шкафа с вешалками и кучей курток и вещей. На нижних полках стоит обувь. Антоновские ботинки — развратники — трутся возле чьих-то башмаков с развязанными шнурками. — Ты и идешь домой, брат. С Димасиком. — Журавль сворачивает в туалет, поэтому они с Макаром только вдвоем. — Тебе плохо? — Тошнюсь, — коротко отвечает Антон. Через мгновение Макар сует ему в руки стакан воды. Голова не кружится, но ему немного хуево — щас бы сразу в кровать, а не пиздохать через весь частный сектор, потом через другой частный сектор и через еще один. Тридевятое королевство, блять. Антон зачем-то вспоминает, что Кузнецова где-то недалеко живет. — Я вам такси вызову. Антон думает отказаться — потому что лучше, если он блеванет где-то на улице, чем в машине у таксиста, перед которым потом будет стыдно. Фу. Его еще и укачает. — Не надо, — просит Антон, а потом вздрагивает, потому что слышит какой-то шум на улице. Макар широко открывает глаза и убегает в сторону кухни — Антон видит, как он оббегает стол, как прилипает носом к стеклу. Сам пока пытается обуваться. — А, это батя. — А че, они не знали, что мы, — Антон на секунду замолкает, — тут? — Знали, — спокойно, будто даже трезво отвечает Макар, и Антон внезапно чувствует себя одиноким в своем пьянстве — потому что и Журавль, и Макар будто нихуя не пили, а это один Антон алкаш, которого почему-то развозит с одного пива. Долбоящер позорный. — Попрошу его вас отвезти. Наблевать в машине отца Макара будет еще хуже, чем блевотина на улице, которую потом сожрут бездомные собаки, или блевотина в такси — там хотя бы… человека вряд ли потом еще встретишь. Пиздец. Антон напяливает куртку, застегивает ботинки и выметается на улицу — у него с собой рюкзак, пачка чипсов, которую Макар сбагрил ему, потому что Журавль забрал себе и Пашке две оставшиеся бутылки лимонада, и плывущий за морской горизонт мозг. Если земля плоская, Антон узнает об этом и скажет всем. Ему никто не поверит, все назовут его ебучим лгуном, и Антон даже не обидится — потому что, по факту, круглая планета прикольнее. Просто дрейфуешь по космосу на шаре, крутишься вокруг солнца, в любой момент можешь разлететься на атомы. Охуенно же, а. Антон хочет, чтобы земля взорвалась, чтобы случился апокалипсис, чтобы случился великий потоп, а он и Арсений остались единственными выжившими. Тогда у Арсения не будет других вариантов — придется сосаться. Чтоб скучно не было. Отец Макара нормальный чел — он не ругается, не пиздит их ссаными тряпками, он даже, блять, соглашается развезти Журавля и Антона по домам. Смеется еще с чего-то с Макаром, пока они залезают в салон на задние места. Прикольно. А у Антона в жизни недописанные «отцы и дети», где «отцы» утонули в канаве. В городском болоте. Знаешь, они где-то недалеко. Шляются. Семьи создают — не бракованные, не лагающие. Чисто два-точка-ноль версия. Прикольно. Дети сами по себе. Жаль, не на обитаемом острове. Антон бы спрятался от всех. Он пишет маме, что он уже едет обратно, пытается — блять, пиздец, — попадать по буквам, потом еще раз перечитывает короткое «я домой» и блокирует телефон. Он видит, что Арсений что-то написал, и прилипает улыбкой к машинному стеклу. Она заведена, нагрета, в ней тепло, и Антону хочется спать. На окне остаются следы-разводы от его дыхания. Он не пьяный. Он уже вообще не пьяный. Он держится не огурцом — кабачком, который чуть не обгрызли водяные крысы. Антон стекает по сидению, накидывает капюшон и вылезает из него только носом — идет на голос. Как пес, у которого слиплись веки. — Считаю, мы с вами все равно молодчики. Лицо Макара в салоне выглядит как надувной шар. Антон трет глаза, секунду смотрит влево, внюхивается — машинный ароматизатор, сигареты, пиво, аромат настоящего мужика, нахуй, — и снова скукоживается. Закрывает глаза. — Ты про соревнования или щас типа? — Щас типа что? Журавль не к месту хрюкает. — Ну, ну… что мы такую тусовку закатили. — Дурак, мы просто сидели как три облогодыша, какая тусовка. — Ну у тебя все круче, чем у Владика. — Ты Владика не трожь. Он святой человек. — Ла-а-ан. Разговоры из другого измерения. Матрица съехала — пропустила в сознание ненужное. Антон не пьяный. Вот вообще. Он просто хочет спать. Сегодня он не веселый говорящий кактус. Сегодня он позорный репейник. Даже не дикобраз, не еж. Просто сорняк. Рядом бултыхается бутылка воды — Макар всунул ее в салон ровно перед тем, как они отъехали. Его отец предложил ему занять почетное место на переднем сидении, но Макар отчалил со словами, что ему надо почистить трюм и палубу перед приходом капитана. Посмеялись все — Антон даже губами не смог пошевелить. Просто пялился перед собой. На кармашек чехла переднего сидения. На колено, тыкнувшееся в дверцу. Куда-то перед собой. Блять, вот должно же быть весело, тогда почему Антону нихуя не весело? Почему в прошлый раз он не хотел спать так сильно? Они не пили какую-то хуйню, Макар проспонсировал их бухаловку — если это вообще можно называть так громко, — и вряд ли бы он купил паль. Бывает ваще паленое пиво? Это же пиво, блять… Ты тупой, Антон? Щас бы думать, что все вокруг делают экологически чистое пиво. Гений. Он чешет языком нёбо. Оно жесткое, будто бы костлявое. Иногда в нем застревают рыбные косточки, и это пиздец как больно. Вот мясо адекватное. Оно не раздерет ротовую полость до кровищи, но может зависнуть в зубах. Один-один. Пиздец. Антона завозят первым — он не помнит, как показывает, куда ехать, как называет адрес, не помнит, как пожимает руки сначала Журавлю, потом — бате Макара, не понимая, как у него вообще напрягается культяпка, — и он заваливается во двор, как заваливается на правой бок Радик, когда, полежав в одном углу коридора, уходит в другой. Ему хлещет пощечинами мороз. Дерево во дворе вылезло из леса — такое же темное, спутанное и страшное. Мамины кусты — такие же сухие и голые — покрыты снегом. Или солью. Или наркотиками. Антон уже не знает, чему в этом мире вообще можно верить. Мамина спина напоминает крюк. Антон скидывает обувь, куртку, не говоря ни слова, потому что мама тоже ничего ему не говорит — только оборачивается, оглядывает нерадивого сына и отворачивается. Даже не вздохнула. Хуево. Лежащий Радик сонно стукает хвостом по полу. Антон гладит его между ушей, переползает через стульную баррикаду в проеме и останавливается позади мамы. — Ниче мне не говори. — Ты обиделась? — На че? Она поворачивается, дергает носом и щурится. — Что я… Антон замолкает, пытается выцепить хотя бы одно адекватное слово из кучи уебанских и бессмысленных. Что я — алкаш, еблан, паразит, неуч, дармоед, что у меня нет никаких семейных ценностей в башке, что я не уважаю свою мать, что я вырасту тупым, что я охуеваю на глазах, что ты с меня в ахуе. Вот такая цепочка. Длиннее великого шелкового пути. — Я просто знала, что так будет. Спасибо, что не загулял. Она показушно кидает взгляд на запястье — часов там нет, но у Антона есть воображение. Кухня пропахла чем-то куриным — наверное, бульон для супа. — Ты такая спокойная. — А че мне, лозиной тебя пороть? — Не надо. — Ага. Просто, — она делает паузу, Антон выламывает себе пальцы, трещит суставами, — не шляйся где попало. Где попало. О да. Антон кивает. Мама его не видит, но он кивает. У его ног сидит, размахивая пушистым хвостом, Чупа. Глазища у него такие же огромные, как диски с детскими мультиками. Антон уже собирается наклониться, но его ведет в сторону — и он хватается за лоб, морщится. — И не надо думать, что я тебе разрешаю нахуяриваться. — Я… понял. Когда мама поворачивается к нему в третий раз, в руках у нее большая деревянная ложка. Перед ней — синяя пластиковая доска, на которой лежат кубики бледно-желтой картошки. Он не пьяный. Почти физически чувствует, как душа возвращается в тело. Мутит, тошнит, опять все крутит-вертит, но… он вроде бы соображает. Желудок прыгает на батуте — давит Антону голодом на горло. И хуй знает: его тошнит от пива, от чипсов или от этого самого голода. Как же тяжело быть человеком, просто пиздец. Мама не выглядит злой — но она сто, сука, процентов припомнит ему этот вечер, если взбесится на что-то, или скажет что-то завтра утром. Если у нее будет хорошее настроение — она поржет и пошутит над ним, если плохое — можно даже из комнаты не выходить. Антон не уверен, что сможет это сделать в принципе. Ебланенок. — Я хочу есть… Мама цыкает. Картошка, падающая в воду, шипяще булькает. — Пиздуй. Все сам в этом доме. Антон жует гречку с куриной ногой — жует, наверное, не зубами, а жопой, поэтому в какой-то момент закашливается, гречка попадает в нос, и она вылетает вместе с соплями на стол. Сука. Ну что за пиздейшн. Антон чуть не сдох. Мама успевает один раз стукнуть его по спине. Всегда так делает, хотя знает, что Антону, если он подавился или захлебнулся, когда попало не в то горло, эти похлопывания не помогут. — Давай ты с Радиком поспишь? А то тебя страшно одного оставлять. — Спасибо. — На. Когда мама протягивает ему стакан с водой, Антон вспоминает о бутылке в машине. Оставил ее, одинокую, катается она сейчас без него… — Спасибо. Язык горчит — Антон словно выхаркал легкие вместе с желчью. Хорошо, что он не курил сегодня, а то мама бы точно ему врачебный поджопник прописала. Иногда у Антона получается забыться — он вытирает мокрой тряпкой стол, соскребает сначала пальцем, потом губкой прилипшую к тарелке гречку, чувствует, как щиплет от моющего средства разодранный заусенец на среднем пальце, еще раз гладит Радика, следом — прется в ванную, чтобы сходить в туалет и помыть жопу, письку, сиську. Посмотреть на себя — на то, каким животным он стал… Репейник развивающийся. Иногда реально получается. А потом оно выбивает. Острием, обухом, дубинкой. Прям по затылку. Антон с себя в ахуе. Он знает, что Арсений вряд ли решил, что Антон умер, но он может подумать, что Антон его игнорит, а Антон его не игнорит — он ваще Арсения обожает, пиздец. Он просто… Мозги проштамповали дыроколом. Кроме Арсения, есть только уведомление от банка. Да пошли вы в пизду со своими кредитными ставками. Антон раздраженно смахивает влево, жмякает на плашку с именем Арсения — даже не читая, что тот написал, потому что поебать, он щас любому сообщению рад. Из сердца топорщится: я так по тебе скучаю, ебанешься. Они не виделись со вчера. Антон ненавидит «вчера», ненавидит «завтра». Обманка, на которую ведешься, когда время — это просто размотанная веревка, по которой ходишь туда-сюда. Возможно, под тобой пропасть. Только назад или только вперед, если не хочешь сдохнуть. Прикинь )) мне скинули видео с ваших соревнований.. я тебя сразу увидел! Там маленькое видео- жалко, всю игру не сняли, но я успел увидеть, что ты очень клёво ведёшь мяч, а еще ловишь отпадно Я тоже играл в баскетбол! Но давно - сейчас надо с нуля тренироваться по сути.. Охуеть. Антон вообще не подумал, что Арсений откуда-то смог бы увидеть игру Антона на видео. Он же это, пещерный. Если вживую не увидел — никак больше не получится. Если другалек сообщил, что катался на мамонте, ему можно поверить только на слово. А доказательств — не будет. Антон откидывается на спинку стула и вытягивает ноги — через секунду уже закидывает их на стол. Он закрылся на щеколду — от мамы, котов и деда, которого вообще, видимо, дома опять нет. Внутри, как по небу, парят воздушные корабли — с пиратами, которые везут украденное из Эльдорадо золото. Кому-то перепадет, но не тебе. Еще раз — копировать и вставить. Повторить: он видел, как ты играешь. И ему понравилось. Антон ухмыляется, забывает, что он себя примерно десяток раз обосрал, и пишет, забрасывает трехочковый:

Так тебе понравилось, да?)

Я бы на твою игру посмотрел

Прикусив костяшку, Антон переводит взгляд на окно — словно искрашенное черной краской с внешней стороны стекло. Там — еще одно темно-бумажное дерево, тонкие цементные ветки, которые рассыплются от одного касания, и накрахмаленная снежная простыня. Подобие реальности. Если Антон — единственный, кто прозрел, из всех семи с хуем миллиардов людей, то человечество обречено. Потому что никто не поверит Антону Шастуну. Разве что Арсений. Вот он: уже в сети, уже печатает, уже — присылает ответ. Антон зевает, потирает губы и перечитывает: Очень. А тебе нет?.. Ой, совсем нелогичный вывод! Я бы посмотрел на игру целиком Не отвечает на второе. Ага. Пойдем другим путем.

Но мы проиграли

И что? Это же не плохо! Или ты расстроился?

Нет

Мне наверное плевать

Ты вообще молодец! Мне правда понравилась игра Антон закатывает глаза и улыбается. Что за человек.

Ты посмотрел дай бог три минуты

Это- достаточное кол-во времени для анализа )) И там было пять минут, вот

Мм

И прям все посмотрел?

Антон очень хочет увидеть лицо Арсения. Прямо сейчас. Прямо. Сейчас. Да, ты мне не веришь?

А ты мне веришь, что я думаю, что если бы мы играли вдвоем, ты бы победил?

В баскетбол? Во что угодно, Арсений. Во что, блять, угодно. Антон высовывает язык и проводит им по нижней губе — сначала вправо, потом влево, потом замирает. Чувствует: после того как он поел, получилось протрезветь практически окончательно, — и спать уже больше не особо хочется. Тут есть что-то поинтереснее. Как в него вдвоем играть?..

Какая разница во что

Ты вопрос прочитай

И ответь

Возможно, Арсений бы щас завис. Антон прикрывает глаза — почти видит его лицо. Не так, как хочется, но так, как получается. Оно не плывет — оно статичное, наверное, даже четкое. Антону, видимо, надо бухать, чтобы ловить галлюны и белок — и чтобы Арсений, когда он закрывал глаза, лепился на сетчатку объемной картинкой. Три-дэ, пять-дэ, девять-дэ. В четвертом измерении, недоступном человеческому разуму. Чтобы раз — и лицо ожило: двинулись губы, разъезжаясь в уголках, сверкнули глаза — спичкой, — а потом взгляд уехал вниз — по антоновскому носу, рту, подбородку… в шею. Арсений смотрит туда иногда. Да. Антона переебывает этим каждый раз, как гусеничным трактором. Пиздец. Проталкивается мысль: Антон так хочет простого человеческого пососаться. Не милипиздрический поцелуй. Почти целомудренный. Нет, спасибо. Он хочет сосаться. Пиздецки. Облизнув верхнюю губу, Антон опускает голову в экран. Сердце пропускает удар, поток машин, вереницу бесконечных вагонов, закупоривших даль — ни конца ни края. Ты какой-то подозрительный )) Антон уже печатает — отвечай, Арсений, — но палец не успевает дотянуться до жирной стрелки: под арсеньевским сообщением всплывает кружок. Залитый черным, еще не прогрузившийся. Четыре секунды. Блять. Антон выдыхает: — Бля. Можно сказать, он окончательно протрезвел — если только его щас не отколупливают от асфальта в какой-то подворотне, а он не видит радугу вместо луны, не держит в руках застывший кусок ноябрьской грязи вместо телефона и не слышит скорой помощи вместо поскрипывающего компьютерного стула. Тогда он в поряде. Тогда он реально видит — лицо Арсения. Добрый вечер, нахуй. Антон думает, что щас он что-то скажет. Щас. Вот щас. Но он просто — просто, просто, нахуй — пялится в экран с полуприщуром. Полуулыбкой. Полуямочкой на щеке. Он сидит на кухне — сзади плита, тумбы, открытая кастрюля на столешнице, — его освещает свет, настенный, который впереди него, на щеках проступает розово-красный румянец, клубится возле его носа и губ, и он выглядит таким мягким, мягким, нежным, таким же… жмякательным, как свернувшаяся в клубок Милка. Горло сжимает ультразвук. Рука сжимается в кулак. Антон не знает, что отвечать. Не знает. Он не знает. Он, блять, был готов зафлиртовать Арсения до влюбленной комы (в которой лежит сам). Он был, сука, готов. Он уже примерно прочертил фломастером путь на карте. По красному витку не идти — не работает. Погнали по зеленому — через шутки и переспрашивания. А Арсений пришел, взял пять фломастеров в руку и разрисовал весь маршрут. Радуга для тех, у кого не хватает цветов. Радуга для Антона Шастуна — и хуй знает, по какому пути переться теперь. Он пересматривает кружок. Арсений в сети. Смотрит его еще раз. Арсений был в сети только что. Антон отвечает на первое — подозрительные сидят в карцере. Арсений появляется в сети. Читает сообщение. Ничего не отвечает. Антон отвечает на второе — думая, соображая, что делает, осознанно, следя за тем, как скачут по клавиатуре пальцы, за тем, как осыпается в боковом зрении вся его комната, дом, город.

Ты пиздецки красивый

И Антон даже не откидывает телефон. Только видит: Арсений читает и выходит из сети.

***

…свет капает на стол. Был бы солнцем — грел бы Арсению руки. Он смотрит вперед. Губы щекочут кожу — на сгибе локтя. Грудная клетка почти лежит на столе. Глухо стучит сердце — словно считает секунды до начала танца, — стучит по ребрам, по самому столу, по слуху. Кончики пальцев почему-то подрагивают. Арсений жмурится. Приоткрывает рот, ведет губами в сторону — они не слюнявые, шершавые, на ощупь — шершавые, не слюнявые. Дыхание громче, тяжелее обычного; и это обычное — и так превышающее норму, а сейчас так вообще… Боже… Вообще… Арсений прикусывает, слегка подцепив зубами кожу, руку. Жмурится сильнее. Между спиной и футболкой — плоская батарея. Она не оставляет ожогов; но Арсению уже хочется — раздеться, засунуть себя под ледяную воду, протрезветь — эмоционально. Контрастный душ ему противопоказан — нельзя, ни-ни. А Арсения тянет. Ему жарко. В квартире не жарко. Это жара — изнутри. Капающая, как свет. Арсений разжимает зубы, промаргивается. Вглядывается в слепок зубов на руке: розово-слюнявый, белеющий, белеющий дальше… слепляющий волоски. Он словно не справляется. Поглядывает на тихий телефон — и не справляется. Потому что: он не должен так реагировать. Ему не должно быть так жарко, шумно, так… сердечно — стуком и пульсацией внизу живота. Этот грохот резонирует по всему телу; как если бы подскочил адреналин, толкающий Арсения — беги, беги, не стой на месте; но он стоит. Сидит — поджимает под сидушку стула ноги и трется лбом об руку, почти высохшую руку — сухими губами. Он не должен, но реагирует; он подхватывает странное, такое забавно-любопытное настроение Антона, не понимает, к чему он клонит, и ведет себя на эту дорожку сам; подхватывает — и оно потом всегда приводит его в эту точку. Где у слов Антона должно быть продолжение — голосом Арсения, — а он не знает, что говорить. У «спасибо», чудится, недостаточно эмоциональной силы — в этой ситуации. А у «ты тоже красивый» — нет основания; не потому что Антон некрасивый, боже, боже, еще, блин, что подумаешь, дурачина… а потому что — Антон написал это, не чтобы услышать то же самое; ему нужно что-то другое, и Арсений знает, что. Он, наверное, всегда знал. Он хочет — чтобы Арсений подхватил его слова сейчас. Не ответил дурацко-привычным, защищающимся «это так мило», буквы которого плавятся прямо на глазах, а ответил иначе; как ответил бы человеку, с которым… в которого… с которым что-то есть. Он хочет — верхние зубы проезжаются по нижним, язык повисает во рту, замерший, забывший все возможные траектории, — он хочет… он хочет Арсения. Как люди хотят тех, кого… кто им нравится. Он пишет: ты пиздецки красивый. И он ждет — ничего больше не пишет. О да… он не мог иначе. И Арсений, наверное, не может иначе тоже. Он приподнимается, задирает голову — может быть, было бы хорошо, если бы лампочка висела не на стене, а на потолке. Может быть, надо это исправить. Сердце успокаивается. Арсений делает вдох-выдох-вдох-выдох, сильно нажимает голыми ступнями на пол и разжимает кулаки. Где-то в серединке задерживает дыхание. Отсчитывает четыре секунды. Физическое влияет на эмоциональное. Успокоишь тело — успокоится все внутри. По возможности, потихоньку, потихоньку оно успокоится. Просто надо давать этому быть. Арсений кивает сам себе, допивает остывший сладкий чай — и берет в руки телефон. Антон не заслуживает тишины.