Дать задний ход

Антон убирает телефон в карман сразу же, как к нему подходит Оксана. Она садится рядом на лавочку, подтягивает колготки и вытягивает ноги. Она в черных балетках. Антон такие давно не видел. Ощущение, что все вокруг ходят в кроссовках. Они уже поздоровались. В гардеробе. Вроде можно что-то спросить — или рассказать. Но Антону, по-чесноку, все равно. Ни одной шутки или вопроса, расчищенная снегоуборочными машинами голова. Он пришел просто так. Пересидеть часы. В коридоре плавают, как рыбы, другие — какие-то — люди. Антон смотрит на черные рюкзаки, на открытую дверь в кабинет русского, на чирки на полу и на кроссовки. Все в кроссовках. А Оксана в балетках. — Помнишь, я тебе про Иру говорила? Антон кивает и сдерживает заржавевшее «не надо». Позавчера Оксана рандомно записала ему голосовухи о том, что она на каникулах все время спала и ни разу не ходила гулять, что ей скучно и что ее заебало, что Иру заебал Артем. Набор фактов, которые Антон до сих пор обратывает. Он как-то разучился думать. Мозг не работает на полную мощность. Топливо прокисло. — Только я по секрету говорю, — добавляет она обычным голосом, не оглядывается и не прячет глаза. Антон, уперевшись локтем в колено, подпирает щеку рукой и смотрит на Оксану. Он почему-то ждет этого — привычных человеческих попыток скрыть тот факт, что говоришь что-то, что не должен говорить. Но этого нет. Они тупо сидят на лавочке. Четвертый этаж тяжелеет от сумок и рюкзаков. День прошел, число сменилось. — Короче. Там пиздец. Не… пиздище. Антон тихо вздыхает. Оксана поднимает руки, затягивает потуже хвост и садится вполоборота к нему. Они соприкасаются коленями. Антон хочет уйти домой. Его раньше никогда не раздражали разговоры с Оксаной. — Он все выходные к ней прикапывался. Они посрались из-за чего-то еще на дискотеке двадцать восьмого, она начала его, это, игнорить, — тараторит Оксана, — а он потом все каникулы к ней приходил и умолял, чтобы она его простила. Типа, прикинь? Ему было похуй, да, что там ее родители? Мой батя бы его взашей выгнал. — Антон бездумно кивает — ноль мыслей в голове. — Короче, он ее доводит и… типа жизни не дает, вот. Я ей вчера говорю, мы по телефону говорим, я ей говорю: «Ты нахуя с ним встречаешься?» — и это настолько тупой вопрос с моей стороны, ага, насколько же тупой ответ со стороны Иры. Антон — логическая пауза — уточняет: — Что она ответила? — Типа, она сказала, мол, он мне нравится и бла-бла. Чисто с кайфом навешала мне лапши на уши. Он ей житья не дает. — Ну, — пожимает плечами Антон, — он реально долбоеб, которых еще поискать надо. Оксана не отвечает — кидает взгляд на Антона, странный и будто бы красноречивый, но Антон не хочет его понимать. Просто: если уже начала — просто договори. Оксана знает больше подробностей, все подруги Кузнецовой, наверное, знают больше подробностей, и Антон здесь чувствует себя чмом, которое только и может что бросаться короткими «пиздец» и «долбоеба кусок». — Я боюсь, а вдруг он что-то ей сделает. Или с ней. — Оксана складывает руки, будто молится, и переплетает пальцы. Подушечка указательного обмазана йодом. — Она вроде собиралась расстаться с ним. — Но? Оксана трет глаза, как если бы туда залетела мошка: — Я хэ-зэ, Шаст. Она рассказывает ему вещи, о которых Антон бы вряд ли когда-то узнал сам. Это странная хуйня. Почему она все это рассказывает ему? Что в Антоне есть такого, что нет у других пацанов? Зачем ему это все? Тем более о Кузнецовой. Как по заказу — она появляется в коридоре. Оксана смотрит на нее только секунду, а затем, шепнув: «Пойду к ней», — встает и уходит. Антон разглядывает кусок плитки между раздвинутых ног. Когда ее моют, тут на изи можно разъебать себя в ноль. Слишком скользкая. Такое чувство, что в Антона реально забыли влить что-то с отклеивающимся на упаковке названием «жизнь». Он просыпается, чтобы пойти спать. Он ест мало, спит много, чувствует мало. Ему неинтересно, когда кто-то придет. Он не сразу вспоминает, куда ему надо сегодня. Он просто… вот что это за хуйня? Кто-нибудь, может, даст ему по щам? Зарядит его? Ха-ха-ха. Зарядит, щас. Сам разберется. Или не разберется. Это вообще имеет хотя бы какое-то значение в этом ебаном мире — разберется ли в чем-то Антон Шастун откуда-то из какого-то города в такой огромной России? Ира смотрит на него, когда Антон, взяв рюкзак, шагает через весь коридор к кабинету математики. — Привет, — слышит Антон. — Привет, — отвечает Антон. Оксана пялится в телефон. У нее небольшой Леново — с маленькими кнопочками по бокам и разъеденным, как кислотой, защитным экраном. У Антона до его шестого айфона был кнопочный. После шестого айфона у него будет целое нихуя. Антон прикладывается виском к стене. Зачем-то дергает дверь в кабинет математики, хотя и знает — закрыто. Круглая дверная ручка теплая и гладкая. — А где все вообще? В коридор залетает Макар — он набрасывается на Антона, на Оксану и на Иру и, не найдя новую жертву, как обычно пытается понять, куда пропали остальные люди. Их класс правда жидкий. Четыре человека, которые получат пропиздонов за других, потому что те опаздывают. Макар лыбится. Толкает Антона в плечо — и лыбится снова. — Ну че, рассказывай. Я вот, зырь, постарел. Он обводит кончиком пальца подбородок. Антон представляет, что у Макара длинная седая борода, и прыскает. — А я пить бросил. — Нихуево. Теперь зожник? Они одновременно говорят: — Как Журавль. — Как Журавль. Пиздец, Антон настолько давно так громко не смеялся, что у него два раза щелкает челюсть и начинают болеть щеки. Макар натягивает на голову капюшон толстовки, тысячу раз оглядывается в сторону лестницы и, кажется, хочет построить потайные ходы в стенах — потому что все оставшееся время до прихода Ирины Николаевны он дубасит стены и воздух. По школьному радио гоняют песни из советских новогодних мультиков. Все группируются у кабинетов, учителя довольные, наевшиеся, раскрасневшиеся — словно не протрезвели с праздников. Или это только Ирина Николавна такая. Антон чувствует себя брошенным глубоко в море камнем. Булыжником, от которого нет пользы. Он пишет Арсению, что в школе не изменилось ровным счетом ничего. Вот вообще. Никогда же не менялось. Просто приходишь сюда из раза в раз. Типа за знаниями. Какой-то же в этом всем должен быть толк. На математике Антон сидит с Димкой за первой партой. Журавль садится к Макару, потому что у них какое-то важное дело, которое требует ровно сорока пяти минут. Дима два раза выходит к доске, и Антон два раза заваливается на его стул правой рукой, потому что у него болит спина — и мозг. Он вытекает из ушей и ползет, как чужой, к выходу. Ему нужно к своим. Куда-нибудь на другую планету. Арсений присылает ему кружки с уличными котами. Время только девять утра, а он уже шатается. Антон пишет: «Ты тоже как кот». Местный гуляка. Антон бы лучше с ним сейчас был, честное слово, а не притворялся, что ему есть дело до всего, что происходит здесь. Почему уроки вообще продолжаются? Почему он чувствует себя так хуево спустя столько времени? Из-за чего он так себя чувствует? У него же даже причины одной-единственной, точной, конкретной, выскобленной из граней мозга, у него нет такой причины — почему ему так никак и слишком одновременно? Почему у Антона все бесцветное, залепленное скотчем, вонючей изолентой, клейким порванным картоном, почему у него все размытое, как в очках на плюс, почему он не ощущает времени, а остальные — живут? Антон напяливает наушники на перемене перед последним уроком. Слышен скрежет стульев. То, как кто-то садится позади Антона. Оры из коридора. Почему в школе все вечно орут? Антон прибавляет звук — щас бы шумодав в проводные наушники — и ложится на сложенные перед собой руки. Ему только один урок пересидеть, и он свалит, один урок, и он свалит, один ебаный английский, и он свалит, уйдет, поползет, сбежит — точно мышь, учуявшая яд. Антон, как ты себя чувствуешь? Антон, что случилось? Антон, произошло что-то? Антон, ты весь какой-то бледный. Антон, может, ты хочешь домой? Ему ни слова никто не говорит, но Антон — ебучее главное лицо вселенной, тот, кто стоит на пьедестале, единственный герой этой реальности — знает, что его бы спросили. Люди любят это делать. Они это все делают. Им или интересно, или волнительно, или похуй, но что-то им говорит — скажи. Долг, корысть или искренность, которую они прикрывают грязной маской небрежной случайности. Антон сам так себя ведет. Он не хочет, чтобы его о чем-то спрашивали, но ждет этого. Антона вымораживает каждый звук, который продирается через наушники. Он трется лбом об руки, сильно сжимает — сж-ж-жимает — челюсти и жмурится. Думает: откуда во мне когда-то взялась блядская уверенность, что кому-то до меня есть дело? И отвечает сам себе: просто с нихуя. Он не может проследить ее начало, изменение, становление. Нет никакого развития. Антон как будто всегда был убежден в этом в глубине души. Он просто знал: кому-то да не все равно, даже если он сам выебывается и говорит, что это не так. Но этому нет доказательств. Все проживут без него. Все так же пойдут на работу, на учебу, получат зарплату, купят макароны по скидке и будут проживать неделю, чтобы поскорее наступила пятница. Есть Антон или нет Антона — это ни на что не влияет. Они говорят, что важен каждый человек, а потом в эту же секунду кто-то умирает и… всем поебать?.. Блять, вот так просто? Планета не вздрагивает от смертей. Планета вообще не останавливается. Планета вздрагивает от сдвига литосферных плит. И опять уносит жизни. Антон нихуя, нихуя не понимает. Зачем он здесь вообще сидит? Зачем ему потом вставать, куда-то идти? Разговаривать? Говорить «пока» или похлопывать кого-то по спине, когда его обнимут на прощание? И — таранящий вопрос — если тем ебланам не было все равно на то, че он и кто он, то почему сейчас они даже голову в его стороны не поворачивает? Почему людей, больше смахивающих на тварей, так ебет, кто и кого ебет? У Антона не голова — одна большая опухоль. Она болит и растет. Лопается — от кислотной жидкости, убивающей органы, ткани и клетки. От такого не умираешь. Живешь, сука, и живешь. — Антох! Антона пинают по локтю. Он медленно поднимается, вытаскивает наушники. На него смотрит несколько человек. Всего пару секунд. Для Антона все лица — чужие. Уже урок. Точно. Он не герой фильма, который может проспать весь урок, а его заметят только к концу. Из наушников сыплются маты-хуяты и письки-сиськи Дрейка. Антон ставит песню на паузу, бросает короткое «извините» и делает вид, что его здесь нет. Евгений Игоревич — в галстуке, клетчатой рубашке и с красным учебником в руках — произносит спокойное «зэт’с файн» и просит открыть буксы на пэйдже сорок три. У Антона ни учебника, ни букса нет — он бомжара, носящий с собой голодранку-тетрадь и ручку с альпакой. У этой альпаки испачканы лоб и уши. Потрепала ее жизнь. — А че задали? — В хуй не дую, — мямлит Антон, толком не шевеля губами, и дрыгает загнутый уголок сорок второй страницы. Макар чему-то уссывается. — Я у тебя спросил про домашку, а не про твое хобби, Антох. — Ага. Антон убирает наушники в рюкзак, вздыхает и упирается пустым взглядом в доску. — Сорян. — Что. — Антон хмурится и поворачивается к Макару. Тот чешет лоб и смотрит на Антона таким взглядом, будто случайно оскорбил его мать. — Несмешная шутка была. — Нет, очень смешная, — без улыбки говорит Антон. — Просто не хочу смеяться. — У тебя жизнь-тлен? Антон пожимает плечами. Оказывается, им задавали написать письмо по образцу. У Антона с собой ни письма, ни образца — он только и может, что смотреть в окно да считать облака, надеясь, что когда-нибудь с какого-нибудь такого облака спрыгнет сам. Проблема в том, что облаков за стеклом нет, а вместо неба — просто отзеркаленное серо-снежное поле. На них с Макаром оборачивается охуевший Журавль: — Нам реально на каникулы домашку задавали? Он спрашивает это каждый год. Антон хочет свалить поскорее: он для виду записывает всю домашку, медленно, типа незаметно скидывает в рюкзак тетрадь и ручку и косится на часы. До звонка — минута. Макар хочет потащить его в компьютерный клуб. Журавль идет, Димка — вроде собирается. Антон мнется, хочет затеряться среди людей, но его тормозят: Евгений Игоревич даже не дает ему прохода между первым и вторым рядами — улыбается и просит: — Можешь на секунду остаться? Я спешу. Мне надо уйти. Идите все нахуй, умоляю, блять. — Да. — Антон дергает рукой, чтобы пацаны шли. Он надеется, что они не станут его ждать. Макар вроде бы забронировал им места. Когда-то Антон очень хотел туда. За Антоном проходят сладкие духи. Тошнит. Звонка еще не было, но всех распустили с условием быть тише, чем те, кто боится стать беременным пауком. — Я хотел просто узнать, нормально ли… — Нормально, — обрубает Антон, чувствуя, как за одну гребаную секунду в нем вскипает, бурлит, переливается за края бешенство. Куда ты, сука, лезешь. Ты вообще… вообще кто, нахуй. — Все нормально у меня. Пару мгновений Евгений Игоревич бегает взглядом по кабинету, словно у них есть время на это — на киношные паузы и странные, ни пришей не пристегни вопросы. Все уже ушли. Все. Уже. Ушли. — Я не буду лезть, — вскидывает перед собой руки Евгений Игоревич, и Антон мажет взглядом по его костлявым запястьям, — уже вижу, что ты весь подсобрался. — Он зачем-то улыбается. — Но я реально, реально не буду допытываться. Просто, если что, обращайся. — Я не буду, — упрямится Антон, прекрасно зная, что это добавляет керосина в огонь, — у меня все нормально. У Евгения Игоревича поднимаются брови. Две обросшие мхом тонкие радуги. Вот — вот оно. Когда спрашивают, чтобы себя успокоить. Нихуя у этого Евгения Игоревича в жизни бы не изменилось, если бы он не задал этот вопрос. Это все для себя. Не для Антона. Никто не заберет у него его мозг. — Окей, — говорят ему и снова улыбаются — так добродушно, что Кристи и Даня, наверное, ебанулись бы от такого косплея. Антон оглядывается на дверь и крепче сжимает рукой угол парты. — Тогда — си ю некст тайм? — До свидания. Зачем был нужен весь этот диалог — Антон в душе не ебет. Он ненавидит весь этот фарс, все эти странные психологические разговоры, попытки поставить его башку жопой кверху, увидеть что-то, чего Антон сам не знает. Это как задавать дебильное «как дела» каждые тридцать минут. Нихуя не меняется. У Антона все нормально. Все просто заебись. Пацаны его все-таки не ждут — Антон, пока спускается на первый этаж, читает их беседу, отвечает «ок» каждому — потому что Дима написал, что у них бронь, Макар написал, что в следующий раз он не отвертится, а Журавль скинул стикер с плачущим луком, — и залезает в диалог с Арсением. Тот больше ничего не писал — как отправил фотки с уличными котами, так и не появлялся в сети. В мыслях мелькает, что Арсений мог уже забыть, что Антон к нему придет. Это как будто даже возможность. Забить хуй и пойти домой. Но… нет. Антон так не будет. Из школы он выходит вместе с двумя девочками. Потом шарахается — понимает, что одна из них — это та самая Лана (нахуя он помнит ее имя?), которая набивалась ему в друзья. Она покрасилась — до этого у нее были светло-русые, а теперь темные волосы. Может, Антону тоже покраситься? Или сбрить все волосы к хуям? Пусть все охуеют. Передвигать ногами сил нет. Антон, шарахаясь по «Пятерочке» и думая, что он хочет поесть и что он бы купил Арсению на единственную сотку в кармане, шарахается от страха — когда заворачивает из отдела с молочкой в хлебный и натыкается на эту самую Лану. Она опускает взгляд и быстро обходит его. Антон не представляет, какое тупое испуганное лицо у него было. На кассе они тоже вместе. Антон встает спиной — Лана шуршит пакетами с яблоками и бананами позади него, — и сдвигает по кассовой ленте два сырка со сгущенкой и банку колы. Пиздец, блять. Если они еще вместе поедут — Антон просто ебанется. Он ненавидит такое: когда мозг вылавливает кого-то или что-то и начинает замечать кого-то или что-то, сука, везде. — Девяносто четыре рубля. Антон протягивает купюру. Лана смотрит на него. Антон сжимает зубы и пялится на маникюр кассирши. Ее пальцы похожи на пальцы мамы. Тоже длинные и розоватые, как белые трусы, постиранные с красными. Антон забирает две монеты, хватает сырки и банку, забивает хуй на чек и вылетает из магазина. Он ведет себя как дебил — но завтра ему уже будет на это похуй. Или он вообще об этом забудет. Он же ни о чем не помнит. У него все просто прекрасно. Нормально. Он же никому не врет — а себе в особенности. Он никогда никому не врет. Самый честный человек на всей планете. Вокруг него она и вертится. Пока не въебется в блазар.

***

Антон разувается, вешает куртку и зачесывает пятерней волосы. В квартире Арсения пахнет так, как пахло бы в том самом доме из американских фильмов, где обязательно было бы слово «мечта», — чем-то сладким, печеным и воздушным, как вата или рис. Но Антон надеется, что Арсений не хочет Антона сегодня убить. Или это сам Арсений благоухает. Антон переступает через кухонный порог. Арсений что-то кашеварит. В фартуке, бля. Что за сюжет порно. — Будешь есть? — Не, — отмахивается Антон, стараясь вести себя как живой человек, а не трупак с деменцией. Чувак, ты уже сдох, не лезь обратно. — Просто посижу. — Я просто делаю яблочный пирог. В январе! — Необычно, — коротко смеется Антон. — Только ты так можешь. — Это правда. Арсений ждал его, когда Антон поднимался по лестнице. Он выхватил у Антона рюкзак и поставил его поверх обувной полки — и уже что-то болтал, а Антон просто… стоял и смотрел. На небольшом резиновом коврике у двери, на квадратном сантиметре арсеньевской квартиры. Он не видел Арсения ебучую вечность, и за эту вечность он будто стал еще более красивым. Куда уж. А у Антона уже чуть слюни не потекли. Он и забыл, что так тоже можно. Шел с пустотой. Нихуя не было. Только сырки да банка колы, от которой еще сильнее мерзли руки. А у Арсения тут банально, заезженно, очевидно тепло. Он готовит еду, встречает Антона с открытой дверью, он что-то делает, говорит, не делает из Антона жалкого страдальца, с которым надо сюсюкаться и, сука, тысячу раз у него спрашивать, все ли нормально. Хотя Арсений спрашивал. Но он как-то иначе это делает. Антон не знает, как это себе объяснить — и почему ему Арсения хочется ставить в сторону. Он не как они. Блять, Антон ненавидит такие формулировки, ненавидит кого-то выделять, обособлять, но — Арсения трогать не хочется. Пусть он просто будет где-то поблизости, но отдельно. Чтобы Антон знал, где он. А другие нет. Арсений оглядывается на него, когда спрашивает, нормально ли Антон дошел. — Да, все супер, — отвечает Антон, глядя на улыбающиеся ему губы. Внизу живота шкварчит. Смесь из масла и керосина — в огонь. — Я чуть не грохнулся возле подъезда, но все супер. Арсений так громко вдыхает, что Антон застывает — с руками на раздвинутых коленях. Арсений, облокотившись на кухонную тумбу, испуганно смотрит на него. Ебать, Антона аж передергивает. Тогда Арсений тоже так смотрел. — Там просто лед под снегом. Ничего такого. То, как Арсений за него переживает, не вписывается в антоновское восприятие людей вокруг. Ему кажется, что все врут, что всем плевать друг на друга. А потом — потом Арсений смотрит вот так, когда Антон просто говорит, что чуть не поскользнулся. — Да я знаю! Это кошмар. Я уже писал жалобу, что снег толком нормально не чистят и… никто еще лед не колет! Разве так можно вообще? И… да. Антон… он, наверное, сильно по нему скучал. — Я один раз так сильно шлепнулся, — продолжает Арсений, а у Антона закручивается кубарь из тысячи мыслей — и одного-единственного чувства: он пиздец как сильно скучал, — что-о-о… даже встать не мог. Вернее, не хотел. Это было два года назад. Я просто лежал, как дурачина, и пялился наверх. — Думал о жизни? — Блин, — смеется Арсений и одергивает серую футболку, — наверное, я считал себя главным героем всей вселенной. Антон, положив на место конфету — он разглядывал рисунок медведя на фантике, — чуть улыбается, кивает и сразу ловит мысль: что сказать дальше? Как себя вообще теперь вести? Он в этом месте, на этом стуле, вот так перед Арсением — точно никогда не был. Арсений не против его видеть, Арсений сказал — отлично, давай, идем ко мне. А Антон будто просто притворяется, что может вести себя как нормально функционирующий человек. Он реально надеялся, что хотя бы перед Арсением вся эта тревожная хуйня не вылезет, но — вот пиздец. Он ее чувствует, она в его голове как тяжелая рука, зачерпывающая все, о чем он думал, и пачкающая каждое мелькнувшее слово и имя. Ему плохо сидеть, ему хочется выключить свет, не слышать голос Арсения, который — он всегда это делает — уже словно ощущает, что что-то не так, потому что затихает — и просто ставит силиконовую форму с жидким тестом в духовку. Антон наблюдает за его пальцами, крутящими тумблер. На сто восемьдесят градусов, выпекать с двух сторон. Со стола Арсений берет зубочистки, ставит их возле раковины. Мама так делает. Все так делают, наверное. Антон вздыхает. Говорит через силу: — Можем в зал пойти? — Да. Да, пойдем, — спохватывается Арсений, резво берет с окна телефон и встает перед Антоном. Красивый и мягкий. Антон бы… он бы сделал что-то еще раз. Странная мысль: может, ему снова въебаться во что-то, чтобы Арсений потрогал его или погладил волосы? Он может сделать это просто так? Антон сглатывает — слюни и слова. Странно ему. Когда он заходил в квартиру, она ощущалась нормальной. Антон носит с собой трещины. Большие, кривые, с занозами. А потом клеит их — к мыслям и местам, чтобы ему вообще нигде не было спокойно. Даже тут. У Арсения. Это же бункер — мыслей и всего, что есть снаружи. Он бы стал Безголовым Антоном — избавился бы от мозгов и от умения все анализировать. Он не хочет ничего анализировать. Арсений расстилает на диване плед, включает только торшер, а не потолочный свет, отодвигает в угол книгу с зеленой обложкой и так нежно улыбается Антону, что ему хочется уйти — ничего не портить. Нахуя вообще пришел. Ответ простой, легкий, на пятерку в тетради: увидеть хотел. — А что бы ты хотел на день рождения? Антон полуложится на диван, закрывает глаза и ведет плечом. Арсений спрашивает с интересом — хотя и наверняка охуевает, что все только-только было нормально, а тут уже Антон ведет себя так, словно у него депрессия в ноль лет. С одной буквой «с». Еблан. — Не знаю. Крылья. Смотаться нахуй. Арсений тоже вроде хочет крылья. Антону кажется, что он когда-то такое говорил. — Дельтаплан. Или воздушный шар. — И все — для полета? — Да, — усмехается Антон, хватает из-за спины подушку и ложится на нее щекой. Арсений садится рядом. — Или билет в космос. Арсений смеется, улыбается. Он так часто это делает. Антон пытается вспомнить, когда он так много смеялся и улыбался в последний раз, и не может. Превращается в психролюту (рыбу-каплю, у которой поехала крыша), забывает, что такое улыбка, и ждет — или когда еда в рот заплывет, или когда Арсений скажет хотя бы что-то. Он потягивается, еще шире улыбается и говорит: — Я поищу для тебя. — Не стоит. Их быстро раскупают. Так бы Антона давно здесь не было. Илон Маск, какой же ты жалкий. Выебываешься космосом, а до Марса все еще не построили лестницу. Когда Арсений подползает к Антону — просто залезает на диван, вытягивает ноги и смотрит на него, все еще на расстоянии, которое Антон в голове уже давно сожрал огромной акульей пастью, — когда он оказывается ближе, Антона пуляет куда-то в прошлое, декабрьское. Когда Антон был в этой квартире между понедельником и вечером накануне отъезда в деревню. Тогда, когда Арсений был около-около, уже не на расстоянии — разве что дыхания. По правой стороне — на руке, плече и ноге — прокатываются мурашки. Антон упирается виском в диванную спинку, приоткрывает рот и, облизав губы, проезжается верхними зубами по нижней. Арсений что-то тыкает в телефоне. Тихо. Антон здесь ненадолго. Он скоро уже пойдет домой. Но… — Скучал? Антон пристально наблюдает за реакцией. Он бы хотел чувствовать себя орлом, разглядывающим белку, которую хочет заграбастать себе, но он больше сам… как эта белка. Просто притворяется, что может схватить. Но Арсений об этом не знает. Он вообще весь — дергается. Антон сгибает и разгибает пальцы на правой руке. Сжимает и отпускает воздух. Ему жарко, или холодно, или никак — испарина на лбу, мурашки и ни одной эмоции на лице. Арсений подтягивает к себе ноги, как-то кривовато улыбается, как если бы подумал о чем-то, что хочет сказать, но не сказал, и, обхватив колени, ложится на них щекой. Антон так сидеть не умеет. У него сразу спина болит. — Скучал по мне? — еще раз спрашивает Антон. Он не слышит ни одной мысли. Так всегда работает — только что он мечтал, чтобы он разучился думать, чтобы заклинание «сонорус» сработало наоборот, как со сломанной палочкой, — а теперь… пустошь. Не ступала ни одна нога. Девственные земли. На лицо Арсения падает торшерный свет. Щеки розово-оранжевые, глаза и брови темнее. Антон же столько раз смотрел на Арсения — почему его постоянно так въебывает, как если бы в кровь впрыскивали что-то алкогольное. Антон сжимает кулак и складывает руки на груди. Смотрит на Арсения снизу вверх. Он кусает губы. Он всегда кусает губы, когда переживает, или теряется, или стесняется. Вопрос, который Антон озвучил, не отлипает. Его хочется повторять. Надавливать им — на Арсения, как рукой. — По тебе?.. Сжаты пальцы. Ноготь большого пальца карябает внутреннюю сторону ладони. — Я спросил, — тут же говорит Антон вполголоса и смягчает тон, будто на секунду приложив голос к батарее: — Расскажешь? Ему жизненно необходимо услышать ответ. Да или нет. Скучал — или нет. Антон не умрет, если Арсений промолчит, но ему надо, надо, чтобы тот не держал рот закрытым. Пусть говорит, пусть не закрывается от него. Пусть отвечает честно. Воздух ощущается медленным, густым, как туман. Его хочется еще раз сжать и разгрести, чтобы он стал проходимым, более расслабленным. Дающим ответ «да» на любое антоновское действие. Он бы сделал что-то. Лег ближе, сел вплотную, посмотрел бы Арсению в глаза. Сделал… сделал бы что-то снова. Арсений наклоняет голову набок, смотрит — испытующе. Как если бы он задал этот вопрос. Антон, ты скучал по мне? — Да, скучал, — слышится тихий, лиловый голос. — Сильно. Подпрыгивает сердце — хочет дотянуться до куда-то, куда ему, сука… нельзя. До неба, до звезд, до другой галактики. Глупое. Антон сглатывает и кивает. Сложенные руки сильно надавливают на грудь. Он лежит к Арсению боком, скрестив ноги и уткнувшись левой частью лица в подушку. А Арсений все смотрит и смотрит — не отлипая и не шевелясь. Эта точка между ними. Она всегда между ними есть. Антон ощущает ее присутствие физически — когда они вот так молча пялятся друг на друга, когда Антон думает только о нескольких вещах — и все они об Арсении, — думает, как хочет схватить его за руки, подтянуть к себе, как хочет впечататься в его рот и больше, блять, никогда… никогда не думать, что есть какое-то «завтра», перекрывающее этот момент. Он бы хотел так. Пересечь эту точку. Снять ебаное напряжение. В животе бурлит тревога. Антон прикрывает глаза, теряя Арсения из виду, и ловит себя на быстрой, проскочившей, как мышь в траве, мысли, что — да, он тоже скучал. Это чувство в нем есть. Оно… вот. Сжатое в кулаке. Надо только расслабить ладонь. Арсений одним вопросом разгребает воздух: — О чем ты думаешь? Спрашивает, о чем Антон думает. На такое обычно хуй что ответишь. Или долго объяснять, или слов нет. У Антона как будто все и сразу — он распахивает глаза, промаргивается и замечает, как стало темнее. Он пришел минут двадцать назад, и ему скоро уходить. Время было три часа — кажется, три минуты четвертого, когда Антон звонил в домофон. В декабре темнело в четыре, сейчас — где-то в половине пятого. Антон просчитывает: у него есть час с лишним, чтобы прийти домой раньше мамы. Арсений говорил, что не очень любит яркий свет. Мол, у него чувствительные глаза. От торшера свет желтоватый, рассеянный по всей комнате тонким слоем. Если провести рукой по лицу Арсения или по боковушке дивана, по которому также стелется свет, останется отпечаток ладони — два-три пальца, скользнувшие вниз. — Думаю, что мне скоро домой идти. — Ох… Арсений звучно вздыхает — и лицо у него… вздыхательное. Антон разглядывает поблескивающие в полумраке глаза, расслабленно-выпяченные губы и торчащий кончик носа. Все в Арсении в нем что-то вызывает — он на месте сидеть не может. Обычно — обычно Антон собранный. Сейчас его всего развозит. Он хочет заснуть, остаться, быть здесь. Не хочется идти домой. Ему вообще не хочется к себе домой, хотя еще полчаса назад он был готов рвануть. Пиздец просто. Что он за идиот. Арсений несколько мгновений молчит — за это время Антон перекладывает ноги, зевает и, медленно моргая, думает, что Арсений очень красивый. Хочется ему об этом сказать. — А ты не можешь остаться на подольше? У Антона лопается сердце. Он сдерживает дурацкую улыбку. «На подольше». — Не получится, — бормочет он сквозь зевок и уставляется на Арсения закрывающимися глазами, — но я бы хотел. — Да? Антон, сомкнув губы, кивает. Больше всего на свете он хочет поднять руку и погладить Арсения. Вроде бы — больше всего на свете. Он вообще себе не верит ни в чем, но пытается… сука, он правда пытается — не выпадать сейчас, не скатываться в это состояние, где ему похуй на все вокруг — и в первую очередь на себя, — как было минут десять назад, как бывает, блять, каждый день сейчас, он правда пытается, и пытается, и пытается… Просто ебашит куда-то. Арсений умный — он не лезет дальше. Антон всегда замечает это, даже если в этот момент покрывает себя хуями или мысленно хоронится где-то старом кладбище рядом с бабушкой. Рандомно вспоминает, как звонил Арсению тридцать первого декабря. Ему тогда тоже это было — необходимо. Может быть, жизненно. Когда существуешь в тревожном вакууме, все, что хотя бы на пару минут отвлекает — отодвигает тревогу на задний план, на который обычно обращаешь внимание не сразу, — становится лекарством. Антон считает, что ему может помочь только дурка, а не таблетка какого-нибудь Афобазола. Дурка — и одна минута с Арсением. Тогда он правда ни о чем не думал. Не просто забыл о тревожной тошноте на секунд тридцать или сорок. А именно — не думал. Бывает же. И он раньше — жил вот так? Не думая и не испытывая перманентное чувство тревоги и опасности? — Я же на все смотрю и, вот, захотел сейчас… сказать, что я очень рад, что у тебя сошел с лица синяк. Антон хмыкает — и усмехается, как если бы ему было смешно. Если бы это было смешно. На автомате прикладывает пальцы к щеке. Диссонанс. Еще в начале той недели на лице было бледно-коричневое пятно. Румянец, припорошенный солнечным лучом. Не больше. — А что, я с ним хуже выглядел? — Я имел в виду… хорошо, что не болит он больше, вот, — чуть улыбается Арсений. — И все позади. — Ага. — Антон долго смотрит Арсению в лицо, пока тот что-то выглядывает в его глазах. Видит там — или темноту, или, Антон не знает, ночное поле. Как еще красивее описать его глаза — хуй не ебет. Позади. Да Антон до сих пор… Он смотрит на время — 15:39, — закрывает глаза и просит: — Разбудишь меня через одиннадцать минут? — И ты потом пойдешь? А пирог не будешь? Сквозь сон, тянущийся, уже надавивший на веки, Антон произносит: — Да. Шепот, от которого почему-то мурашки: — Что — да? — Я посплю… И пойду… А пирог… поем завтра. Сквозь дрему доносятся звуки — шаги, щелканье каких-то кнопок, ветер. Антон не засыпает глубоко — чувствует каждую мысль, они не унимаются: только громче шелестят в голове. В какой-то момент становится теплее. Наверное, Арсений развел костер прямо посреди зала. Наверное, прошло уже два часа — и костер все еще не потух. Антону что-то щекочет шею. Звуки из других комнат. Опять шаги. — Одиннадцать минут прошло, — слышится, — Антон, просыпаешься? Антон резко распахивает веки. На него смотрит Арсений — снова в фартуке и с улыбкой на лице. — На самом деле даже тринадцать, — продолжает тот, — но я не смог тебя сразу разбудить. — Спасибо, — только и говорит Антон и понимает, что лежит под пледом — под арсеньевским пледом. Он теплый, пушистый, как детская игрушка. Бля-я-я, он же теперь никогда не вылезет… Побаливает голова. Антон хочет спать дальше. Он никуда не хочет. — Выспался? — Не особо, — бурчит он и снова закрывает глаза. — Спасибо, — повторяет, — за плед. Арсений не успевает ничего ответить — Антон добавляет: — И за сон. И за сына, и за дочь. Смех Арсения вытаскивает его в реальность. Он так заразительно угорает, что Антон посмеивается сам. Че сказал, придурок… Какие сыны, какие дочери… Ничего не понимает. Тело онемевшее, сонное. Если бы он был дома, проспал бы до десяти, а потом бы еще ебланил до трех. Но до дома еще нужно дойти. Арсений как будто из-за чего-то расстроен — он говорит, что притащит завтра в школу пирог, чтобы Антон поел, и как-нибудь ему передаст, и замолкает. Смотрит в пол, кусает губы. Антон не глядя запихивает ноги в обувь, топчется, проверяя, не мешают ли ему стельки, и берет куртку. Арсений держит его рюкзак — и все так же не смотрит на него. Вот бы Антон обнял его. Он прямо… его прямо нужно обнять. Антон застывает, зажевывает между зубов язык и зевает. Арсений отрешенный, загрустивший, стоит в этом дурацком смешном фартуке, и его хочется… бля, как же хочется — как всегда было — гладить. Гладить и не чувствовать, как скулы и живот сводит от тревоги. Не хотеть сбежать отовсюду. Опять. Антон просто ебанется. — Пойдешь? — Да, — говорит Антон, не чувствуя раздражения, как обычно, на подобные вопросы. Он бы поехал на такси, как Арсений предложил, но ему надо подольше побыть на улице — проветрить голову. Форточка в мозгах уже не открывается. — Мне надо. — Я понимаю, — словно через силу улыбается Арсений. — Хорошо, что ты зашел. — Да. — А то давно не виделись. — Очень, — говорит Антон, куснув губу. За спиной — дверь. Просто выйти и спуститься. Но он все стоит и стоит. Ему почему-то всегда отсюда тяжело уходить. — Я напишу тебе. Арсений быстро-быстро кивает. — Не грусти только, — добавляет Антон и охуевает сам с себя. — Если грустишь. — Не контролирую это, — пожимает плечами Арсений и делает шаг ближе. От него так вкусно пахнет. Антон хочет завалиться на него и — остаться. Просто… все. Снова искусственно замедлить — на самом деле ускорить — часы. — Я тоже. Нихуя не контролирую. Они не обнимаются, не пожимают друг другу руки — просто расходятся, когда Арсений машет ему и когда Антон наконец открывает дверь. В квартире Арсения всегда тепло — там у Антона таят мысли, там все другое, даже если получается протащить что-то из реальности. Холодной, равнодушной реальности. А у Арсения там правда свой мир. Он его строит сам. А Антон… Он вылетает на улицу, опускает голову, когда ветер дает ему сразу три пощечины, и замечает двух кошек, сидящих под деревянной лавочкой. Они разноцветные, с большими глазами. Антон фотографирует их и мысленно извиняется, что не может их накормить. Хорошие. Они, наверное, ждут, когда к ним выйдет Арсений. Хороший, хороший Арсений… Антон заворачивает за угол дома, поглядывая на светящиеся лампами окна квартир. Где-то виднеются силуэты. Где-то он выключается. Он напяливает капюшон и ускоряет шаг. Все — уже потемнело.

***

Мама болеет. Она заболевает. Антон держит ее щеки в руках. Откуда-то доносятся голоса, писк и скрип. Он трясет маму за плечи, опять кладет руки на щеки. У него абсолютно не работает голова — и все, что он видит, это серые глаза, которые были зелеными, и что-то увядающее. Почему это происходит? Ему это снится? Откуда это взялось — увядающее, серое, скрипучее? — Мам? Ему сказали, что ее везут в операционную. Антон сидит в коридоре больницы. Его никуда не пускают. Мимо проходят дед и бабушка. Они держатся за руки и не обращают внимания на Антона. Когда он в последний раз видел бабушку? Маму увезли. Антон прикладывает ладони к щекам. Опускает их на плечи, перекрестив руки — и перекрестившись. Коридор длинный и черный. Напротив — кабинет гинеколога. Дверь туда приоткрыта. Надо вспомнить, нужно ли Антону туда. И — куда вообще ему нужно? — Мама? Антон сидит возле ее кровати — на ней топчется Миша. Миша. Он тоже болеет. — Все со мной нормально. — Ты же болела. — Я не болела. Тебе показалось. Антон трет глаза, подползает на коленях ближе. Головой — в одеяло. Кто-то гладит ему волосы. Мама здесь, а не там. Он звал ее, и она пришла. А кто бы еще пришел — если бы не мама. Ему было плохо — раз он ее звал? — Ты была у гинеколога? — Я сама гинеколог. — Ты не гинеколог, — спорит Антон, не поднимая головы и не понимая, точно ли он в этом так уверен. Мама работает терапевтом во второй государственной больнице. Чтобы дотуда дойти, Антону нужно сорок минут. Чтобы дотуда приехать, Антону нужно несколько часов. Или всего пятнадцать минут на автобусе. У Миши мягкая шерсть. Разве она такая? Ему это снится? Антон слышит свой голос как из другой страны — со стороны: — Лучше бы я был у врача. — Нет. — Да, мам. — Тебе не надо к врачу. — Мне очень надо к врачу. У него же что-то болело. Он был в этом уверен. Он это прямо знал. Зачем она тогда ходил в больницу? Почему так холодно? За спиной кто-то встает. Антон вскидывает голову и щурится — Арсений. Он в черном пальто и с красным шарфом. Как будто что-то ищет. Антон тянет к нему руку — ее не берут. Мамы на кровати уже нет — а Миша зарывается под одеяло и делает вид, что ему холоднее, чем всем в этой комнате. Арсений, вон, вообще в пальто. А Антон голый — только в трусах. Не порядок. Что он хотел сделать? Куда делась мама? — Ты пришел? — Я сейчас уйду, — улыбается Арсений. — Мне сказали, что ты искал меня. Антон искал его? Он говорит: — Да. Искал. Зачем-то соврал. Ему надо одеться и вернуться в больницу. — Пойдем со мной к врачу. Миша выныривает из-под одеяла и спрыгивает на пол. Антон подпрыгивает от страха. Он уже и забыл, что Миша тут. — А что за врач? — Какой-то. Маму забрали. — Ты меня искал? — Маму забрали, — повторяет Антон и понимает, что стоит у себя в комнате. Куда все делись? Ему что-то снилось? Где Миша, мама, дед и Арсений? Куда делась бабушка?

***

Антон помнит только длинный черный коридор и Мишу под одеялом. Ему что-то снилось целую ночь — утром сильно болела голова, словно он разучился правильно спать. Тревожность схватила его за горло и приподняла над полом. До сих пор не отпускает. Он смотрит в окно — на заднем школьном дворе только ели и деревья, на которых висят деревянные кормушки и кормушки из бутылок. На фасад школы налепили гирлянды. Скоро снимут. И — их вроде скоро отпустят домой. Антон оглядывается. Евгений Игоревич что-то втирает тем, кто не сбежал с классного часа. Тем, кто сбежал, вставят пизды. Кто не сбежал — разбредается по кабинету, сидит в телефоне, лежит на парте и окружает Евгения Игоревича. Антону хочется на волю — он не хочет быть среди людей вообще. К нему подбегает Макар. — Сказали, что мы в этом году отвечаем за День Святого Валентина. — Это значит, что нас причислят к лику святых? — спрашивает Антон, не поворачивая головы. Он пялится на нити гирляндных проводов на окнах. Они светят синим — почти все гирлянды в школе светят синим. Макар хохочет. Быстро отвечает кому-то на сообщение и произносит: — Значит, что нам надо устроить какой-то движ-Париж. Прикольно сказал, отмечает Антон. Париж ведь город любви. Интересно, Макар это случайно или придумал? — Тебе так хочется его? — Есесенно. С другой стороны от Антона встает запыхавшийся Журавль — он как всегда краснее пола в спортзале. Выглядит так, словно гонялся от кого-то из девочек по коридору. Но они больше не гоняются по коридору — и даже не плюются бумажками из ручек. Пиздец взрослые, блять. Антон хмурится. У него мерзнут руки — тыльные стороны ладоней розовеют. Во сне тоже что-то такое было. Ощущение есть. Фу. Антон ненавидит просыпаться и чувствовать тревогу из-за странной хуйни, которую он увидел, пока спал. Почему его сознание ведет себя как тварь и не может не рисовать всякую еботу, которая потом весь день будет трахать ему мозг? Насухую. Журавль что-то говорит. Антон секунду жмурится, фокусирует взгляд на нем, ловит его глаза своими вслушивается: — Я бы просто не пошел, нафиг. Я не хочу. — Надо, Журавлик, — отвечает ему Макар, не отрываясь от телефона. Он печатает какое-то огромное сообщение двумя большими пальцами. — Нас Пахан ждет. — Он не может один вечер без меня прожить? Антон открывает рот, чтобы спросить, что случилось, но затыкается. Сквозь гул голосов до него прорываются голоса Кузнецовой и Димки — когда Антон оборачивается, он видит, что они и Евгений Игоревич стоят возле доски и что-то бурно-огненно обсуждают. Опять это чувство. Когда у всех что-то есть. А Антон просто пялится на херовы кормушки и думает — поели ли сегодня птицы и есть ли там корм вообще. Далеко с такими мыслями не уйдешь. Может, все, чего ему хочется, это созерцать. Никуда — никогда — больше не идти. Между географией и информатикой Антон забегал к Арсению — под предлогом, что ему надо отнести Арсению какую-то бумажку. Дима не спросил, Журавль даже не услышал, а Макар уже собрался идти с ним — просто подождать. А Антону надо было другое. Ему надо было забежать — на минуту или две. Увидеться, потому что потом бы не получилось точно. Потом — Антону надо домой. Там мама, она выходная — и он же, блять, знает, что она, хотя и никогда не признается, очень хочет, чтобы Антон был дома. Антон… он на самом деле тоже хочет — побыть с ней. Арсений всунул ему пластиковый контейнер, к стенкам которого прилипли крошки от пирога. Пахло вкусно, выглядело красиво — когда Антон открыл крышку, втянул носом запах и потрогал светло-коричневую корочку. Это был яблочный пирог — не шарлотка, тесто больше похоже на тесто для сметанника, но — это пиздец как хорошо. Это сделал Арсений. Притащил ему три куска еще. Что за человек. Антон зажевывает улыбку. Хороший очень. Вокруг Антона много хороших людей. Как он их всех вообще собрал? Становится тошно — Антон прикладывает пальцы к горлу, обхватывая шею и чувствуя, как кадык упирается в ладонь. Они уже спускаются на первый этаж — их наконец отпустили. Другой рукой Антон держится за поручень и смотрит только вниз — на ноги, двигающиеся по ступеням. Он не бежит и не идет быстро — вдобавок к тошноте появляется страх ебануться вниз. Антон никогда раньше не боялся лестниц. Разве только во снах. Что с ним такое, сука. Пусть хоть кто-нибудь уже скажет. Когда Антон стоит на улице и ждет пацанов, из школы выходит Ира — она замирает на ступенях, будто охуела, что Антон Шастун существует как явление, и, стоит Антону подумать, что она сейчас свалит, Кузнецова спускается по потресканным ступеням и оказывается сбоку. Антон молча кивает. Мол, чего тебе? — Я не верю этим тупым слухам. Антон моргает. Сводит брови. Каким слухам. — Каким слухам? — Ты не слышал, да? Сводит боковушку сердца. Антон ненавидит чего-то не знать. Ненавидит, когда говорят загадками. У него под ребрами сгущается туча, пыльная, грязная, тяжелая, как туманный воздух. Кажется, что сейчас вместо снега хлынет дождь. Антон запихивает руки в карманы, тыкается губами в воротник куртки и просто ждет. Морозит щеки и затылок. Ира вздергивает подбородок, переступает с ноги на ногу и вздыхает — словно у нее реально, блять, есть какая-то великая миссия. Как свести с ума Антона Шастуна. — По школе просто ходят слухи, что тебе не нравится противоположный пол. Как-то слишком тихо. Открываются двери. Кто-то встает рядом. Какой пиздец. — Че за драка, а шума нет? — врывается Макар и, просунув голову в прогал между Антоном и Ирой, смотрит то на него, то на нее. Антон закидывает голову — и смеется. — Ир, ты нахуя всякий шлак себе в башку пихаешь? — В смысле? С другой стороны появляются Димка и Журавль. Дарина стоит в стороне — возле дальней колонны. Поглядывает на них. — Я не знаю, о чем ты говоришь. Мне… блять, мне даже сказать нечего. — Я тебе и сказала. Я в это не верю. Сука-сука-сука. — Это умное решение. Молодец. — Ты сейчас издеваешься? Антон ухмыляется — кривовато, насмешливо. Сука… сука. Сука. Ира оглядывает пацанов. Взмахивает руками — в бессильном жесте. Антон сжимает зубы и скалится. — Нихуя нет, — говорит он, не обращая ни на кого внимания. — Зачем ты мне это сказала — я не понял. Просто трата времени. Антон держит взгляд на ее лице — красном, горящем от гнева и смущения. Он ловит его в руки — любая эмоция Кузнецовой у него как на ладони. Она даже не пытается скрыть это. А Антон сейчас просто задохнется. Низ живота дрожит. Он втягивает его и стискивает губы. — Потому что подумала, что тебе будет важно — знать, что кому-то вообще не все равно. Понял ты? И она бросает, скользкое и хрупкое: — Придурок. Антон щурится. В нем плещется злость — но ее недостаточно, на нее так похуй, ему так похуй на слова Иры на самом деле, он даже… блять… блять… ему так сильно похуй, что это сказала она, он даже не хотел на нее наезжать, он… он вообще не… Сука. Что ему только что сказали. Слухи. Ходят слухи. Димка, когда Ира уходит, говорит: — Ты правда себя ведешь как грубиян. Как свинья, он хотел сказать. Макар кладет руку Антону на плечо. Вдруг заступается, хотя Дима, сука, прав: — Она первая прикопалась. Он говорит — и даже не знает сути. Антон смотрит вниз. На ледовые круги поверх асфальта. Хрупкие и скользкие. — Я не знаю, что она сказала, — говорит Дима и снимает запотевшие очки, теперь просто держа их в руках, — но ты, — обращается он к Антону, — очень грубый. Вот нахера тебе это? Ты хочешь выглядеть умнее и круче? Ты не выглядишь круче и умнее. Ты выглядишь так, будто тебя сильно обидели. Чувство унижения. Оно струится по всему телу, разливается по мозгу. Антон сглатывает и, подняв взгляд на Диму, произносит — как будто делает рывок, или последний вдох, или попытку себя защитить: — Меня пиздец как все заебало. Ладно? Можно просто отъебаться от меня и не читать мне нотации? Я, блять, знаю, прикинь? Я придурок, мудак, я не умею разговаривать ни с кем, но, сука, блять, я не могу быть белым и пушистым, прикол, да? Не могу я. Не умею. Я не дипломат, я не хороший, я не умею. Всем почему-то можно приходить и говорить мне… эти все, нахуй, вещи, на которые мне поебать, а я не могу сказать, что мне это нахуй все не сдалось. Мне вообще, — Антон взмахивает руками, смотрит в небо, на крышу школы и в окна — в одно-единственное и во все сразу, — блять… мне щас не до этого просто. Всем все можно. Все могут прийти и сказать, какой я хуевый. А мне ничего нельзя. Если я сказал хуйню — я сразу за это получаю, будто мне восемь лет, нахуй. Я сам знаю. — Взгляд упирается в чужую переносицу. Слышится вздох — Макара или Журавля. — Я знаю, что я говорю и что я делаю. Меня уже заебало, что со мной можно как угодно, а мне никак ни с кем нельзя. Со мной можно, я не знаю, блять, разговаривать как с говном, забивать хуй на встречи, со мной, сука, можно все. А мудак все равно всегда я. Заебись. Прикольно вообще. Антон вскидывает большой палец. В горле першит. — По школе ходят ебаные слухи, что я пидорас, блять. Нахуя, просто нахуя мне это знать? Мне так похуй, — Антон улыбается, опять взмахивает руками, — мне просто поебать. Можно оставить меня без этого? Можно просто меня не трогать? Антон разворачивается, чтобы уйти. Он готов разнести все вокруг. Он хочет оставить от планеты ебучий пепел, сука. Он… Он замирает. Из правого глаза вытекает слеза. Он быстро смахивает ее — и слышит из-за спины голос Димы, спокойный и виноватый: — Эти слухи ходили по школе еще в декабре. Сейчас уже никто это не обсуждает. — Мы сразу знали, что это поебота та еще, Антох, — доносится от Макара. Журавль первый подбегает к Антону. Антон еле слышит то, что они говорят. Что-то, что прорывается сквозь повторяющееся в голове: слабый. Ты такой слабый. Слабый, ты очень слабый. Слабый, слабый, слабый. — Если они еще че-то скажут, я им накостыляю, — говорит Журавль. Антон тихо усмехается. Он не говорит больше не слова. Только повторяет себе: ты слабый. Просто пиздецки слабый. И они это видели.

***

Извини, что я так наехал на тебя. Я себе места сейчас не нахожу Я знал, что тебе херово И все равно наговорил всего Извини меня Я изначально был на твоей стороне И не подумал, как прозвучат мои слова Я надеюсь, ты поймёшь, о чём я говорю

***

антох пожалуйста не веди себя так будто нас вообще нет ладно? это же мы