Дать задний ход

Яблоки на снегу так беззащитно мерзнут

Словно белые весны, что в памяти берегу

Яблоки на снегу медленно замерзают

Ты их согрей слезами, я уже не могу

Яблоки на снегу, яблоки на снегу

Ты им еще поможешь, я себе не могу

Разобрать бы этот дом по кирпичикам. Антон садится на корточки позади будки Радика и долго смотрит в пустоту — в гору снега, от которой он скоро ослепнет — и никогда больше не увидит ни желтых подтеков мочи на сугробах, ни говна, которое Радик пытается безуспешно прятать. Он виляет хвостом, носится по двору — сейчас не сидит на цепи. Вот бы он больше никогда не сидел на цепи. Антон жмурится и просит себя: пожалуйста, перестань думать о смерти. Собаки, кошки, мамы, деда. Хватит всех хоронить. Он хочет выйти из этого дома, деть себя хотя бы куда-то — но он в клетке, его заперли в ней еще в две тысячи первом году. Если он захватит офис тех существ, которые управляют людьми, уничтожит свой город, улицу, дом с карты, если разберет дом по кирпичикам — он ничего не добьется. Настолько бессмысленные схемы, планы в голове. Просыпаешься и думаешь: как, сука, перестать думать. Сидишь возле кучи снежного говна и думаешь-думаешь-думаешь. Домой надо пойти, это сделать и другое. А ты просто вот так зависаешь — и нихуя не делаешь. А минуты текут, как если бы наблюдал за ними вживую — через песочные часы. Антон хочет выбраться из своего мозга и хотя бы несколько дней пожить как нормальный человек, который — не думает, не представляет, не боится и не боится все это себе признать. Да, я дал ебу. Да, я психованный. Я реально, сука, слабак. И что дальше-то? Гаражная дверь — неофициальный вход в дедовскую мастерскую — приоткрывается. Радик, счастливый, самый преданный на свете пес, бежит навстречу к деду и вместе с ним исчезает на заднем дворе. Дед держал в руках машинное колесо. Оно могло сгнить на мусорке, а могло стать лебедем. Человек может спиться и лишиться всего, а может стать долларовым миллионером — и или построить великую бизнес-династию, или заболеть раком. Чувак, оставшийся без крыши, доживет до девяноста лет, а богач умрет — ничего ему не поможет. Антон, блять, не понимает, почему все так. Почему нет никаких законов, закономерностей. Всегда ебаная случайность. Он себя не понимает и не осознает — что он такое уже сейчас? Он сопьется и станет долгожителем или разбогатеет, и сдохнет, и ему ничего не поможет? Где, где все прописано? Радик возвращается с палкой во рту. Кидает ее Антону, подбежав ближе и задрав головеху. Он со скрипучим вздохом поднимается с корточек, хватает палку и кидает ее через небольшой деревянный забор, разделяющий передний и задний дворы. Радик, проваливаясь в снегу, секунду следит за летящей палкой — и снова пропадает. Антон кричит ему: — Только чур с пустыми руками не возвращаться. Радик возвращается на голос. Без палки — и со снегом на носу. Вот дурак смешной. Антон снимает перчатку, вытаскивает из куртки телефон и заходит в Телеграм, чтобы снять Арсению кружок — с Радиком, виляющим хвостом и носящимся по двору в приливе гиперактивности. Это… это уже редкость. Сейчас Радик чаще лежит или просто неторопливо ходит за кем-то из домашних — и за котами тоже. Когда он так гоняется, Антон сразу вспоминает, как пес мог не спать чуть ли не до вечера, если хотя бы кто-то не заходил допоздна домой, смотрит на эту усатую белую мордочку и думает — он прямо постарел. Антон тихо говорит: — Он как Милка носится, когда она срать хочет. И сам же смеется. Как говорил Макар, шутки про говно — это всегда смешно. Антон обрезает первую секунду видео, где видно его лоб и торчащий капюшон, и кидает в чат с Арсением. Сердце почему-то громко-громко стучит — как на моторчике. Радик опять уносится к деду. Наверное, тот полез в сарай или в погреб. Нахуя только ему колесо? Встретившись взглядами с Персиком, который сидит на подоконнике в зале, Антон показывает ему фак — ржет — и опускает взгляд в телефон. Арсений прислал ему голосовые час назад — Антон еще не слушал. У него нет школы, домашних заданий, ему похуй вообще, он неуч, лентяй и упиздыш — все, что его интересует, это еда, дрочка и гулянки. В переводе на мамин язык — не гулянки, а чистка снега. Нажав на треугольник и дожидаясь загрузки аудио, Антон чувствует очередной тревожный комок в горле, который ощущается как застрявший не в том горле ржаной хлеб. Он служил обществу, чтобы у тебя в глотке не застряла кость от рыбы, а потом сам же въебал тебе нож в спину. Трейтор ебучий. Сам не понимает, почему переживает. Думал — отпустило хотя бы ненадолго. Он просто… уже так заебался. Вспоминает, что сказала сегодня Кузнецова, и его тошнит. Приложив телефон к уху, Антон ожидает услышать голос Арсения — но не слышит ничего. Опять эта поеботина. Экран черный, не реагирует на касания. Антон думает, что сейчас телефон окажется в кастрюле с радиковской кашей, и делает глубокий вздох. Три раза тыкает по экрану. — Ты, блять… В Телеграме просто, нахуй, невозможно голосовые слушать. Когда Антон — после размышлений о том, как корпорация Откусанного Яблока сгорит в аду — снова заходит в диалог с Арсением, тот в сети так и не появлялся — его нет ровно час. Как отправил голосовухи — так и исчез куда-то. Антон прислоняется спиной к забору, окидывает взглядом лопату — Радик сегодня опять дрался с ней, пока Антон таскал груды снега, расчищая дорожки, потому что у деда сильно болит спина, — и включает первое голосовое. Оно идет тридцать три секунды, второе — двенадцать. — Лирическое настроение — это когда во всем, нафиг, есть повод взять в руки перо. А у меня пера нет… я всегда жалел об этом, но никогда не покупал его. Мне бы хотелось писать чернилами… учитывая, что я ничего, блин, не пишу, я буду писать чернилами дипломы для заказчиков. Кто еще сейчас пишет дипломы чернилами? Кста-а-ати, я взялся за еще одну научную работу, но она больше… ам-м-м, творческая? Как литературное эссе, но не эссе, потому что формат свободный. Тему знаю, материалы знаю, но мой мозг… блин, подставщик. Молчит, дурачина. Пока Арсений говорит, Антон листает переписку — читает вчерашние вечерние сообщения, где он нахваливал арсеньевский пирог, снова пялится на его новую фотку — он сфоткался на улице, пока гулял перед сном, чтобы «обеспечить себе хорошую циркуляцию воздуха в легких перед засыпанием», — и смеется, когда Арсений говорит: — И откуда мне брать идеи и вдохновение? Вот бы они всегда были, елки, но они же не резиновые… хотя кто-то делает из резины лебедей. А я могу? Я сейчас как будто только гадкого утенка сделать могу. Хотя кто-то делает из резины лебедей. Как они с Арсением вечно совпадают мыслями? Арсений деятельный, постоянно находит что-то новое, куда-то залезает, двигается. Антон стоит за будкой собаки и надеется, что у него к завтрашнему дню просто не вылетит позвоночник. Вот так они и живут. Пиздец. Антон, наверное, может предположить, что у Арсения так совсем — если его сильно хватает, он заползает куда-то с головой. Особенно если это ему сильно нравится. Никакого поверхностного взгляда. Он копает — он даже в их общении себя так ведет. Не допытывается, но… обозначает — я что-то понял, я хочу что-то узнать, я задам тебе один, и второй, и третий вопрос. Антону так странно это. Он по жизни ведет себя одинаково: его никогда не хватает что-то надолго. Максимум — пару месяцев гиперфиксации. Сначала это было рисование, потом «Ходячие мертвецы», «Наруто» и трукрайм. Потом опять «Ходячие». Арсения он тоже считал чем-то таким. Гиперфиксацией. Антону так странно это, когда он понимает, сколько времени вертится во всем вот этом вот и как долго его уже не отпускает. Он не знал, что умеет так. Держаться за что-то одно — за одного — так долго. Когда Антон отнимает телефон от уха, Арсений уже прислал ему три новых сообщения. Все еще сидит онлайн. Ждет или? Сердце бьется — трепещет. Как если бы до Антона дотронулись. До голой шеи или спины. Я очень рад, что ты смеешься!!! Я так люблю хвост Радика! Надеюсь, он свой хвостик тоже любит Замерзшими пальцами Антон набирает:

Он точно его любит

Слушай

Вдохновение будет

Я с ним договорюсь

Ты смешной

Подарить тебе перо? У меня как раз тут птица заморская летает

😹😹😹😹 )))) Антон! Вдохновение насильно не придет, к сожалению Антон, услышав, что его зовет дед, кричит ему «а-а-а?» и несколько секунд пялится в сторону забора. Вокруг дома носится Радик. Персик — уже вместе с Чупой — сидит на подоконнике. Глаза пузырят сидят. Дед, видимо, за секунду о нем забыл. Может, в погребе нашел нового внука. Не выпиздыша. Снова начинает идти снег. Пушистый и мягкий. Антону как будто нельзя под ним стоять.

Оно просто еще со мной не встречалось

Антон фоткает Арсению небо. Скидывает — в ту секунду, когда Арсений, не прочитав, вываливается из сети. Антон бы пошел к Арсению еще раз. Несмотря на… все вот это. Когда он думает о вчера, ему вроде бы даже… норм. Терпимо. Несмотря на, да. …Он соскучился. Дернувшись, как от удара, Антон кидает телефон в карман, застегивает его и прется на задний двор, ощущая, как тяжело передвигаются ноги. Штаны весят примерно тонны. Штаны, браслеты, хлопковая футболка. Колени тянет вниз. Беседка прикрыта клеенчатым «шатром». Там не согреешься, но и не окоченеешь — Антон залезает, приоткрыв клеенку, внутрь и садится с краю. Деда не видно — наверное, реально полез в погреб. Антон собирался спросить, нахуя он строит из себя героя и лезет куда-то с болящей спиной, но потухает. Пялится в одну точку. Ира сказала… она сказала, что ходят слухи. Нахуя, просто на-ху-я она ему это сказала? Чтобы показать, что это все полная хуйня, чтобы подчеркнуть, что она не верит в это, что она такая крутая и поддерживающая? Антон закрывает руками лицо, уперевшись локтями в столик. На самом деле ему похуй — на то, что это сказала Ира. Это мог сказать кто угодно. Это вообще… не имеет значения. Ира или кто-то еще. Он повел себя как мудила, когда наехал на нее. Она просто подошла и сказала. Просто попалась под горячую руку. Антон вообще на всех бросается — как собака, которую в детстве не приласкали и не приучили быть добрыми с окружающими. Он хочет себя закопать, потому что… сука-а-а… как же хуево он себя повел. Почему он не умеет держать рот закрытым? Почему ему обязательно надо доказать всем вокруг, что он прав? В чем он прав? Он даже сейчас нихуя не понимает, блять?.. Нахуя он сказал все, что сказал, пацанам? Вот чтобы что? От себя тошнит. — Чтобы, блять, что… — шепчет Антон, шевеля резиновыми губами, — зачем ты вообще все это делаешь? Он бы задал этот вопрос каждому человеку в мире. У зеркала бы побоялся. Слишком трус. Пацаны сказали: слухи ходили давно. Щас, мол, все забыли. Что Антон сделал такого, что кто-то решил, что он… он… Антон крепче прижимает пальцы к лицу. Он хочет самоуничтожиться, превратиться в прах и смешаться с ветром. Чтобы его больше никогда не услышали и не увидели. Это пиздец, просто пиздец… почему всем так не похуй? Кто это начал? Это они, эти долбоебы? Антон бы им всем рожи набил. Он резко вдыхает, точно вынырнув, и открывает глаза. Между кусками клеенки поверх беседки — щель. Залитый белым двор, яблоня, угол окна в зале — одного из двух. Из зала видно и передний, и задний двор. Раньше, когда компьютер стоял не в комнате Антона, он постоянно пялился на улицу и шугал котов, прыгающих на железный карниз. С мамой он как будто тоже виделся чаще. От любой мысли о школе — обо всех и обо всем, что там есть, — в низ живота ударяет тревогой. У Антона все тело в синяках и гематомах. Он как поколеченное двумя ночами не дома животное. Кот, который нахуя-то ушел к соседям через прогал между землей и забором и не вернулся. Он перестанет… он же перестанет это чувствовать? Сейчас мир кажется одинаковым. Серое блеклое пятно вместо стандартной палитры. Картинка не прогрузилась до конца. Плохое соединение или ты долбоеб и забыл нажать, как в детстве, кнопку «подключить». В начальной школе Антон завидовал Димке, потому что тот не должен был каждый раз, когда включает комп, заходить в значок «интернет» внизу экрана и подключать его. Все работало автоматически — никаких, блять, танцев с бубнов и вопросов а-ля «будешь ли ты выебываться сегодня или будем общаться нормально?». Антон никогда ни с чем как будто нормально не общался. Техника у него тупежная — вся в его мозг. Откуда-то с улицы слышится снежный хруст шагов. Антон выползает из беседки и оглядывается. На кухне горит свет. На ступенях возле двери стоят длинные галоши-ботинки. Дед зашел домой. Радика тоже пустили домой — в эту же секунду Антон слышит дверной хлопок с передней части двора. Вот бы Антону тоже разрешили зайти. Он, держась правой рукой за перила, отряхивает ботинки об ступени и медленно поднимается следом. Его никто не забывал, но Антон чувствует себя кинутым. И небо еще темное такое. Опять. …А Арсений что-то такое слышал? Антон, вздрогнув уже порывается написать ему — открывает Телеграм, смотрит на светлые кнопки клавиатуры, чувствует, не глядя на «т», как уже набирает «ты», практически тянется пальцами, выстраивает фразу «ты слышал что-то обо мне в школе?», за одну секунду проживает одно ебаное сообщение, которое не должно существовать, — но забивает хуй и жмет на «домой». Заходит на кухню. Дед держит в руках Мишу. Пиздец. — Что случилось? — в ахуе спрашивает Антон, стягивая куртку и бросая ее на диван. Миша орет, словно его не должны были видеть в такой уязвимой позиции, и дед опускает его на пол. На Антона шипят — слава богу, не дед. Тогда бы Антон реально обосрался. — Просто ласки хотел котенок. — Дед… Миша не котенок. Дед чешет бороду и смеется звуками классического Санты-Клауса. — А кто он? Антон вытягивает шею и глядит, как Миша гордо вышагивает по залу, а потом куда-то прыгает — наверное, на диван. — Скорее бешеная собака, чем котенок, дед. Дед разводит руками. Он все еще в фуфайке и в шапке. Сколько Антон себя помнит — дед всегда носил эту фуфайку и эту шапку. Холодильник щелкает и гудит еще громче. — Из-за того, что ты так говоришь, — отвечает дед, проглатывая окончания, — Мишка тебе и не открывается. Надо быть добрее, Антончик. Пиздец. Антон поджимает губы и думает, что дед в чем-то прав. Ему Антон хочет верить. Он даже не раздражается. Из зала прибегают Чупа с Персиком — с распушенными хвостами и огромными глазами. Чупа прячется под столом на стуле, а Персик начинает тереться об антоновские ноги. — Котенки не пугают других котят. Дед ничего не отвечает, а только машет рукой. Он тоже не видит смысла продолжать. Вот у мамы тоже такая штука есть, хотя у деда Антон давно такого не видел — чтобы он просто прекратил болтовню и даже никак не пошутил. На столе лежат газеты, крокодиловый футляр от дедовских очков и мамина зарядка. В конфетнице несколько конфет — похожих на те, которые ел Галчонок из «Простоквашино», и трюфельные. Антон доверяет только тем, которые находят свиньи. Никому больше. Он залипает в Инстаграме, с серьезным лицом, сжав челюсти, листает последние публикации, которые лайкнул Арсений. Леди Гага, реклама какого-то бренда, актеришка, стоящий на ковровой дорожке, и какой-то мужик — с тремя лайками под снимком. Антон заходит к нему в профиль. Сука. Закрытый. У него двадцать два подписчика и сорок восемь подписок. В описании одно имя — Игорь. Что за Игорь. Антон пялится на лайк, пытаясь нащупать какую-то определенную мысль, когда на кухню возвращается дед и рандомно просит сфоткать его картину — он держит в руках полотно, написанное еще лет десять назад. С церковью и женщиной на лавочке. Антон эту картину даже как-то в Инстаграм выставлял. Инстаграм, блять. Нахуя ты лайкаешь его. Кто это. Сквозь шумящие мысли он слышит свой голос: — Зачем. — Давай, сделай фотографию мне, — торопит его дед и сует картину Антону на колени — он приподнимается на диване и перехватывает холст. Дед садится на стул и с широкой улыбкой пялится на Антона. Крипово. Как будто он знает, что делал Антон прошлым летом. — Потом перешлешь по адресу. Блять, какой адрес. Антон закрывает Инстаграм, в последний раз взглянув на ник Арсения, и лезет в камеру. Фоткает со вспышкой — дед аж подбрасывается, как от испуга. — Нихрена себе, — произносит он на манер типичного смешного деда в российских сериалах, без которого никто не будет его смотреть, и дергает плечами. — А что, в телефонах тоже вспышки есть? — Да. Даже у тебя, — говорит Антон, обрезая фотку, чтобы не было видно его пальцы на ногах. — Куда отправлять? Дед, забыв обо всем, надевает очки и сует ему в лицо обрывок бумажки с написанным номером — ниже коряво подписано «Вейбер». — Вайбер? — Ну, куда-то туда, давай-давай. У тебя это есть? Не мельтеши, Антончик! Давай. Антон затыкается и молча скидывает фотку какому-то анонимусу. Дед треплет его по голове — нихуя себе — и убегает в зал. Антон провожает его охуевшим взглядом. Спрашивать, кому это, Антон больше не решается. Все сразу становится понятно. Потому что, когда Антон вылезает из душа и тыкает в экран проверить уведомления, на влажном экране висит всего два уведомления — одно от Арсения с его «Я скоро прибегу!!!» и одно — от неизвестного номера, куда Антон отправлял картину. «Спасибо , Михаил Александрович! ❤️❤️ Мария» Антон в ахуе отпрыгивает от телефона и роняет полотенце на пол. У деда… женщина? Это, блять… Он сейчас выпилится. Антон натягивает трусы и вылетает из ванной. Дед сидит на диване. Антон показывает ему сообщение. Дед просит: — Что там, чего там, чего? — «Спасибо, Михаил Александрович, — два сердца, — Мария», — читает Антон, не смотря деду в лицо и чувствуя, как в нем что-то закипает — ахуй или ахуй. Или просто стыд. Дед убавляет звук на телевизоре до нуля. Дед. Убавляет звук. На телевизоре. До нуля. — Какие два сердца? Антон поворачивает ему экран. Дед вглядывается в экран — и вдруг начинает улыбаться. Антон хочет задать ему тысячу и два вопроса. Кто это? И — если это кто-то такой, то тебя не смущает, что ее зовут как бабушку? Антон зашивает себе рот, кивает, когда дед просит, если это возможно, отправить ей два сердца с подписью в ответ, и молча выходит на кухню. В ахуе смотрит на маму, сидящую за столом, и на Мишу — тот, словно чувствуя, отрывается от еды и долго пялится на Антона. А все, Миш. Нас предали. Мама спрашивает: — Ты что так пялишься? Антон качает головой и молча поворачивает к маме телефон. Бровь даже не дергается. Она ошарашивает его: — А, да. Дед с ней уже давно шашни крутит. Жизнь никогда не будет прежней. Ее зовут как бабушку. Как… Антон несколько секунд молча смотрит на маму и сжимает губы.

***

Наверное, ему надо просто проснуться завтра утром и пойти в школу. Вести себя как обычно. Так ведь уже было. «Как обычно» уже было. Оно всем привычнее и приятнее, чем кислая рожа и блеклые улыбки-гримасы. Никому не нужно, чтобы Антону было хуево. Наверное, это будет хорошей идеей. Антон просто подумает обо всем этом завтра. Встанет и пойдет, а еще не будет ни о чем ни у кого просить. Ему это нахер не надо — как никому не нужно, чтобы Антону было хуево. Да. Это будет правильнее всего. Он просто продержится так один день — и все уйдет. Ему больше не будет так тревожно и мерзко от реальности, в которой словно уже ничего не случается, в которой это он сам виноват, что так себя чувствует. Как лодку назовешь — так она и поплывет. Свою лодку Антон назовет «поебать». Ему так сильно поебать. Пусть плывет себе.

***

Кажется, если дать этому выход, оно… смягчится. Арсений доверяет себе — в чувствах и суждениях, в том, как он воспринимает этот мир, однако есть штуки, в которых он объективно необъективен, где он даже не надевает розовые очки, а все равно видит мир замыленным, розовато-воздушным. Он каждый день просыпается и каждый день думает: «Я что-нибудь сделаю», но он ничего не делает — только все больше дает себе… Он не дергает головой, не поднимает руки. Они лежат поверх клавиатуры ноутбука, а перед глазами — табличка с полями в «Ворде». Если бы было можно, он бы писал десятки дипломов за год, но еще раз исправлять постраничные сноски на квадратные на практически сотне страниц Арсений отказывается. В комнате такая тишина, что Арсений не может сосредоточиться. Мозг чешется, как заживающая болячка. Он делает глубокий вдох, заглядывает в телефон и кладет его обратно, забыв, что хотел посмотреть время. Берет телефон еще раз — и облокачивается спиной на спинку стула. Стучит кончиком пальца по дисплею. Боже, блин. Это займет всего одну секунду. Сердце так громко стучит, что Арсений на мгновение пугается, что оно сейчас не замедлится — не стихнет. К тишине спальни прибивается тревога — она всегда приходит в этот промежуток суток: между двумя часами дня и пятью часами вечера. А Арсений еще и поспать успел, елки-палки, — не видать ему сегодня спокойствия… А он когда-то вообще был спокойным? Возле ноутбука лежит его дневник — он там ничего с десятого декабря не писал. Это… тоже показатель. Разве бывало так раньше — в последние три года, — чтобы Арсений больше месяца ничего не писал? Куда делись его слова — снаружи и внутри? Ему нечего из себя вытащить — или он сказал уже слишком много, больше, чем позволяют ему чувства? Ему так хочется спрятаться! Зарыться — но не под одеяло, а в комнате, чтобы завтра никуда не нужно было идти, чтобы существовало только это — стол, гудящий ноутбук с едва потемневшим экраном, потому что Арсений ленится встать и взять зарядку из тумбочки, сереющая с часами комната и несколько вкладок с электронными версиями книг. Это проявляется… вылезает наружу — его нежелание что-то делать с чем-то, отчего ему больше плохо, чем хорошо. — Так, все, — резво говорит Арсений, выпрямляясь и убирая телефон, так и не отправив нужное сообщение, — сейчас я сосредоточусь и добью пятую страницу. На самом деле пятьдесят пятую. Арсению нужно отослать их на проверку — обычно он пишет дипломы практически целиком, но бывает, когда научные руководители требуют, чтобы их дипломники писали их по частям. Арсению даже лучше: не придется потом переделывать что-то с нуля. Он сам никогда не покупал письменные работы — делал все сам. Может быть, это повод для гордости — внутренний, тот, что он не хочет выносить наружу, — но даже в мыслях это звучит как дурацкий выпендреж. Откуда он знает, блин… вдруг эти люди, которые заказывают у него эссе, курсовые и дипломы постоянно работают или делают что-то, что забирает у них все силы? Вот откуда ему знать? Хотя раньше Арсений чувствовал превосходство. Он вообще часто ощущает что-то, что априори воспринимается как что-то «запретное», — зависть, злость, агрессию, трансформирующуюся в пассивное нападение, и даже… ревность. Отовсюду слышится осуждение, от которого потом будто вообще не отмоешься. А Арсений не хочет видеть на себе еще пятен — после тех, что уже появились; заняли местечки между родинками, прыщами и следами от прививок. И вот — о чем он снова думает! Ему просто нужно, блин, сфокусироваться на работе. И в эту же секунду в мозг заплывает еще одна мысль, от которой бросает в жаркий холод: «Мне нравится Антон». Это почти безумие! Это на грани с безумием! Откуда это в его голове, в его теле — на кончике каждого пальца и каждого нервного окончания, — в его сердце; взявшееся еще давно, но начавшее разрастаться — только недавно. Антон пишет ему, он снова чаще что-то рассказывает, он даже… голосовые сообщения снова шлет — во вчерашнем вечернем поделился, что у его деда, кажется, кто-то появился. Арсению словно снова приоткрыли двери; он так боялся… спугнуть, отшатнуться, что еще несколько минут сидел перед телефоном и не знал, что написать. Потому что: Антон очень — очень — давно ничего просто не рассказывал. Обычно он просто отвечал на то, что рассказывает Арсений. Ему… Антону понадобился целый месяц — или один маленький месячный день в масштабе жизни, — чтобы его, чудится, попустило, что ему снова захотелось говорить; а у Арсения все внутри трещит, как лед под ногами, но ты в этот момент не на реке; стоишь посреди улицы, возле дома, и специально наступаешь ботинком на небольшую замерзшую лужицу, щекоча себя радостью, что сейчас раздастся хруст, треск — и так хорошо становится. Возможно, Антону тоже хорошо, возможно, что он тоже — рад Арсению писать. Поймав себя на улыбке, Арсений открывает глаза и промаргивается. Он смотрит на отражение — оно смотрит на него тоже, так изумленно и вопросительно. Почти произносит: «Ты когда успел повернуться ко мне?» — а Арсений и не знает. Он помнит, что крутил между пальцев синий колпачок ручки, и помнит, что где-то над головой кто-то как будто двигал мебель — был скрежещущий звук. А потом улетел. И, оказывается, начал неосознанно крутиться на стуле — как если бы за этот короткий миг ему в голову успели накидать сахарной ваты, а на глаза снова надеть розовые очки. Мысли быстрые, как муравьи. Арсений трогает виски, щупает пальцы — по-странному холодные, хотя ему еще полчаса назад было очень жарко, — и думает, что он чуть не написал Марине об Антоне. Он… он не может больше все держать внутри. Так часто случается — хочется услышать, что с тобой все нормально, со стороны. Сколько себе ни говори, чужие слова имеют большую силу — авторитетную для эмоций. Арсений никогда не был авторитетом для себя; и не особо хотел этого. Ему бы сейчас… просто вытащить все наружу и хотя бы на те несколько секунд до ответной реакции человека со стороны расслабиться — ощутить себя так, словно этого в тебе нет. Он же даже перед Антоном больше не сдерживается — говорит, что скучает, не скрывает эмоции (как будто бы когда-то мог!), постоянно норовится быть ближе; физически ближе. Он не думает… боже, конечно, нет, о чем-то таком, но… постоянно вспоминает: руки на плечах Антона, взгляд в глаза, дыхание у шеи и уха, тихий голос, несколько замерших секунд, вертящееся вокруг своей оси сердце, вещи, которые Арсений мог сказать, вещи, которые он не произнес; объятие перед уходом, щекой — к его плечу, руки на его плечах, плечом к плечу, объятие, те несколько замерщих секунд. С каждым днем эти моменты становятся все тоньше и неправдивее, однако Арсений же, блин, знает — оно было; возможно, для Антона оно было тоже. Было же? Арсений хватается за телефон, забегает в диалог к Антону и застывает — как бывает, когда делаешь шаг в комнату и забываешь, что хотел сделать. Еще один скрежет в квартире сверху, один поворот на стуле — и Арсений набирает аккуратное, пугливое, вопросительное:

Я что-то так соскучился..

Хочешь, поговорим?

Под именем Антона высвечивается «в сети». Арсения подбрасывает, и он крепче сжимает телефон в руке. Может быть, Антон сейчас откажет — и тогда Арсений просто… он просто пойдет делать дела дальше, он не будет думать о том, почему Антон не заходил до этого, раз телефон, кажется, был рядом, а еще не будет думать, почему он отказал, — причин же может быть целое множество. Арсений не догадывается и о половине этого множества. Антон постоянно ему пишет. Может, сейчас ему просто хочется отдохнуть? Арсений встает из-за стола, делает несколько наклонов — назад, вперед, вправо и влево, — и видит, что под его сообщениями висит аудиосообщение. Антон! Его голос путается в вихрах свистящего ветра: — Сорри, что я пропал. Мама сказала просто в магазин пойти. Я еще… шел, думал, вдруг ты тоже будешь в этом магазине, а потом осознал, что хер мне, а не ты в «Пятерочке». Арсению бы перестать искать смыслы там, где смысл явно никто не вкладывал. О боже. Какой стыд. — Зачем тебе сегодня быть здесь? А мне зачем? Вот я тоже не понял. Я сегодня клоун, кстати. Ты бы видел, че я напялил. Кэжуал в стиле авангард. Красных мокасин не хватает. Вот тут бы меня и украл цыганский табор. Арсений не перестает хихикать — он отвечает Антону по мере прослушивания и постоянно сбивается с мысли; он просто так сильно скучал по нему, по его шуткам — по всему тому, что у них в общении было до того дня, когда Антону было плохо. Наверное, это случилось даже до драки. Никто в этом разбираться, конечно, не стал. Все сделали вид, что ничего не было. Арсений даже не уверен, что сам Антон потом… хотя бы с кем-то это обсуждал. Евгений Игоревич во вторник подошел к Арсению и предложил, чтобы он поговорил с Антоном и с Юрой — лучше по отдельности. Он сказал, что Антон выглядит «зашуганным», а еще никак не активничает на уроках — что Антону как бы, нафиг, и так свойственно; он никогда не рвался быть самым первым в ответах и выступлениях. Чтобы поговорить с ними, надо, чтобы они сами этого хотели — нет смысла тащить их к Арсению в триста восьмой, только чтобы он в очередной раз услышал тишину в ответ — или два или три слова, от которых у Арсения заложит, как уши, сердце. Вслушиваясь в его смеющийся голос, он делает короткую пометку себе на задворках: Антон хочет сделать вид, что ничего-никогда-нигде не происходило. Об этом даже вслух говорить не нужно — настолько разительное отличие между тем, что было в школе, когда Арсений увидел Антона в коридорах и на одном из уроков, увидел его сероватое, блеклое лицо, — и между его громким голосом и смехом, от которого сдавливает спазмом сердце. Антон ведет себя так, словно ему очень сильно весело, и Арсений… он может только посмотреть на это со стороны; никогда — влезть и заставить вести себя иначе. Если только… ему действительно не стало лучше; что очень маловероятно. Он еще пару дней назад… точно был одет в декабрь. Обесцвеченные глаза, смазанное пятно на щеке, несколько слов — от которых тоже заложит сердце. Через минуту Антон присылает еще одно голосовое сообщение — без привязки к другому, не дожидаясь других арсеньевских ответов: — Понимаю. У меня так же. Арсений хочет написать: ты тоже скучаешь по мне? Тоже хочешь увидеться? Но в этот же момент в квартиру заходит Марина — Арсений слышит поворот ключа в замке, а еще хлопок. Стучащие по коврику подошвы ботинок. Сказав, что скоро «прилетит» обратно, Арсений бросает телефон на кровать и подрывается с места. Шаги летучие, как его обещание, скользящие. У Арсения давно нет полов с подогревом, как в квартире родителей, но он создает имитацию — дома, который у него был, и вязаного, мягкого тепла. Марина цепляет брелок с ключами за крючок. Арсений трет глаз и промаргивается — чтобы не казаться сонным. У него в комнате полумрак — а здесь желто-оранжевый свет. И жизнь. Ему лучше, когда кто-то есть рядом. — Питаемся только морковью и капустой отныне, потому что покупать ебучих пузатых ублюдков за миллион рублей я отказываюсь. — Пузатые ублюдки — красные или зеленые? — Красные, — на полувыдохе говорит Марина, стягивая куртку и давая Арсению в руки пакет с большой «пятеркой». Из комнаты Арсения доносятся бульканья — знак, что Антон продолжает ему писать, даже когда Арсений выходит из диалога. Это точно он — да, точно… точно он. — Огурцы не пузатые. Арсений делает шаг назад, чтобы Марина прошла на кухню. Он идет за ней, думая о том, что так и не продолжил работать — а время уже вечернее. Концентрация в последние недели от него улетает — улетучивается, как если бы ей что-то мешало, останавливало; а он ведь уже все сделал — и место обустроил, и таймер включал, и телефон откладывал в сторону, и говорил себе, что поработает только пять минут и… — Я говорил о яблоке, — перебивает собственную мысль Арсений и засовывает нос в пакет. Видит: кочан капусты, три длинных моркови, шоколадное масло, макароны-вертушки и упаковку сосисок из индейки. — Яблоко пузатое. Но не ублюдок. Марина тихо смеется — но резко замолкает и замирает посреди кухни, уперев руки в бока. У нее чуть задирается желтый свитер, а между бровей собирается складка. О чем она задумалась? Арсений вспоминает об Антоне, и у него сворачивается что-то внизу живота. — Но яблоко может быть и зеленым, и красным. А я о помидорах. Арсений встречается с Мариной взглядами: — Они правда ублюдки. — Я раньше не любила помидоры. — Марина вздыхает, делает длинную паузу и, когда Арсений уже думает, что она отвлеклась и думает о другом, продолжает: — До сих пор не могу есть яичницу с помидорами. Как будто блевотину кошачью жру. Антон бы, возможно, сказал, что яичница с помидорами — лучше, чем яичница с блевотиной. «Все познается в сравнении, — добавил бы он с серьезным видом, — по факту блевотина — это та же еда, но из мясорубки. Воняет, да, — звучит у Арсения в голове его голос, — но когда жизнь дает лимоны…» Арсений тихо фыркает. Откуда это в его голове? Сказал бы Антон о лимонах? Раскрутил бы эту… шутку на несколько предложений? Или остановился на паре слов? — Я тоже не очень люблю глазунью с помидорами. А рукинью люблю. — Арсений, за рукинью сажают, — Марина, не глядя на него, ставит на плиту кастрюлю и зажигает газ. — Будь аккуратнее. — О боже мой, не пугай меня. Марина смеется, цыкает и уходит из кухни. Арсений выхватывает в напутствие несколько слов, снова улетев и запутавшись между слипшихся мыслей: макароны, кипение, десять минут. Этот вечер — один из сотни, тысячи вечеров, которые Арсений переживал снова и снова, — растягивается на минуты, ткущие часы: он отвечает Антону, записывает ему кружок — кухню, вид из окна, стол, на котором лежит уже нашинкованная Мариной капуста; доваривает макароны — а Марина жарит сосиски и разговаривает по телефону с кем-то из подруг. Они все норовятся прийти сюда, но вечно что-то срывается, не получается, переносится, и Марина говорит: «Да ладно, ничего» — а потом загружается. Арсений уже несколько раз это видел. Если бы он кого-то звал, а никто бы не приходил, ему бы тоже было грустно. Он смотрит, как Марина моет сковороду от масла, и, сам не зная почему, говорит: — Помнишь, я говорил, что общаюсь с кое-кем? Сердце бьется в припадке — Арсений на мгновение кладет руку на грудь и вжимает пальцы в футболку. Телефон булькает. Арсений сглатывает. Марина трясет руками — каплями по полу и столешнице — и оборачивается. До этой секунды… Арсению долго казалось, что Марина и слова плохого не скажет; а теперь у него спирает от замершего дыхания грудь. Правильно ли он делает… что хочет рассказать Марине об Антоне? Станет ли ему хотя бы чуточку, самую малость легче, если он, блин, наконец-то вытащит все наружу? Тут… нет ничего зазорного, страшного; но он так замирает, что Марина, усевшись на стул рядом, согнув ногу, несколько раз переспрашивает: что? Что? И еще раз — сквозь тянущуюся минуту — что ты хотел сказать? — Ты себя так ведешь, типа… если у меня есть неизлечимое заболевание, ты скажи. — Не смешно, — не улыбается Арсений, но Марина все равно фыркает. Защитная реакция как она есть. Мозг, рациональный и холодный, замечает только это; пока эмоции берут верх — пока Арсений молчит, не зная, как говорить… подбирать слова. — Я вообще о другом хочу сказать. Марина проводит двумя пальцами по губам и бросает «ключик» в сторону коридора. Будет больно, если на него наступишь. Арсений общается с Антоном с конца… июля? Или с августа? Между ними — столько разговоров, днем и вечером, утром и ночью, страницы шуток и… чувствующаяся каждым миллиметром тела привязанность; какая бывает, только когда правда открываешься и готовишься… довериться целиком. И физически тянет, и эмоционально — одного объятия у подъезда или в коридоре мало, и хочется обнимать чаще, и дольше, и крепче, а коснуться его взглядом в коридоре — значит застыть и думать о нем; даже если он уже ушел этажом выше, а телефон снова булькнул — потому что не ты один ощутил это. Арсений несколько раз называл это чувство внутри так, как его описывают, он трогал это слово, это вербальное объяснение тому, что в нем крутится-вертится, он почти стоял на краю — или на пороге, — но каждый раз его окатывает холодом, как кипятком; потому что оно не уменьшается, потому что переставать общаться с Антоном Арсений не собирается, потому что… ему нравится абсолютно все, что он делает. Какой он, когда рядом. И объяснить это — это шагнуть в пропасть или споткнуться на самом краю. Арсений… Он не знает. Он трет лицо, выпивает воздух из кружки — там ни капельки, — и говорит, делая шаг: — Я подружился с десятиклассником. Он… Антон, десятиклассник из… — Подружился в плане? Марина откладывает телефон и исподлобья смотрит на него. Арсений мажет по ней взглядом и переводит его на стол — на пустые тарелки из-под макарон, пиалу с конфетами и салфетницу, в которой нет салфеток. Ему резко хочется оказаться где угодно, но не тут — однако потом… все равно придется вернуться. У него вариантов не будет. Так всегда… было. — Мы каждый день разговариваем. Даже гулять ходили, вот. Я ему много о себе рассказываю… а он мне. Мы правда очень много переписываемся, а еще даже в школе, бывает, говорим. Каждый… день.  В голову закрадываются дни молчания. Арсений не хочет врать сам себе, а еще — чувствовать тревогу от того, что такое было, что Антон действительно… пропадал; но он тревожился, чувствовал себя плохо. Ему было не до разговоров. Не считая этого… Они правда разговаривают каждый день. Арсений знает: он бы не заострял на этом внимание, если бы… его это не тревожило. Это частая история: когда люди вокруг него говорят и — видно ведь — не задумываются о каждом слове, которое произносят, не думают, что оно на что-то влияет и не делают миллион оговорок, чтобы… не дай бог, что-то не случилось. — О… ну хорошо? — сводит брови Марина, и к горлу подступает, споткнувшись, тошнота. — Ты это хотел рассказать? — Да, и… — Почему мне чуйка говорит, что ты вообще не это хочешь сказать? Она перебивает и буквально вылупляется на Арсения — с большими глазами, чуть подавшись вперед. Арсений сжимает зубы и потирает лоб. Он скоро будет мозолистым, гладким — скользящим, как пол в носках. Арсений трясет головой. — Арсений, ты меня пугаешь… У Арсения начинает стучаться друг об друга челюсть. — Почему ты… — Он прокашливается, прочищает горло. — Почему ты так подумала? Что есть что-то еще? — Пиздец, ты даже не угораешь? Что там? В смысле… я права? Мне не показалось? Я же просто знаю, что ты с кем-то много общаешься, и я щас два и два сложила на изи. Что там? Ты хотел рассказать, что вы дружите? Это тебя смущает? Арсений вздрагивает и зажмуривается. Марина, Марина… она это так не оставит — она знает, что все это ненормально, хотя Арсений ни слова не сказал, она буквально кричит ему об этом в лицо — уже сделав выводы и догадавшись сама; Арсений не осмелится произнести, он… он даже не понимает, что происходит. Мир воспринимается пленочно, не по-реальному. — Арсений, — спокойнее говорят ему, вдалбливаясь, стучась ему внутрь, — это не смешно, ты меня правда пугаешь. У тебя лицо белое. Мне какие выводы сейчас делать? Арсений притрагивается к щекам и потирает их — самыми кончиками пальцев. Марина встает со стула и скрывается за его спиной. Слышится: — Я даже представить… блять. Я просто… — Стук тарелки об столешницу. Арсений бессильно прячет лицо в руках. Но голос — четкий и точный: — Я просто тебя знаю. Ты бы не паниковал, а ты прям паникуешь, понимаешь? Ты же не дурак — знаешь прекрасно, да, что дружба это дружба, столько примеров таких… хотя я даже к этому с сомнением отношусь, но похуй, ладно? Тут просто похуй, когда… Арсению так хочется зареветь. Он слышит Марину и понимает, понимает каждое слово, которое она говорит, но его просто… придушивает ощущением, что все заканчивается, что происходит что-то страшное. Ему открывают глаза, а он продолжает держать их закрытыми — и это так, так страшно… Голос Марины окружает голову Арсения колючим венком: — Я не знаю, что там именно, но… Арсений, тот факт, что ты бы не переживал, будь это объективно хуйня, это факт. Общаться никто не запрещает, но он маленький, Арсений, это… блять, я просто не верю, что говорю это все. Лишь бы Марина только не вышла из кухни. Арсений жмурится, а эта мысль повторяется без остановки. — Ничего… не было. — Еще бы, блять... — Марина садится на место, делает шумный выдох. — Ты мне толком ничего не сказал, а я уже паникую. Сорри. Я щас вся на нервах. Просто надеюсь, что ты не делал хуеты какой-то. Арсений поднимает голову. На лице Марины — полосы усталости и много, слишком много вопросов для одного вечера из бесконечной череды дней. У Арсения дрожат руки. — Мы просто… общаемся. Я захотел тебе что-то сказать, не чтобы… грехи замаливать, блин, а просто…  — Прости! Арс, реально, прости, я сейчас вообще мозгом не думаю, прости.  Арсений, наверное, не вспомнит и момента, когда Марина бы… так… вспыхнула — не как спичка, которой чиркнули об коробок, а как деревянный дом, на который пахнуло пожаром, пригнанным ветром. Она складывает на груди руки, смотрит на него — испытующе, точно не повторяла только что «прости». А у Арсения все внутри дрожит: он уже начал это все, он дошел до необратимой стадии, и он, вот, вот, он уже здесь — ему надо как-то объясниться, подобрать слова, дурацкие и ломкие, а он… Бросает в жар — и сразу в холод. А если бы он не сказал — как бы ему было сейчас? …и сказал ли он что-то? В ушах — только звон голоса Марины. Арсению хочется свернуть эти тянущиеся минуты в рулон и поставить его в угол на балконе — а потом не трогать еще год, или два, или три. Пусть он об этом забудет; пусть он об этом никогда не вспомнит. Но — минуты не свернешь. Арсений начинает — мысленно спрятавшись в ванной, умывшись и протерев лицо полотенцем: — Я звучал так, как будто бы что-то… очень страшное происходит, да… но ничего страшного совсем нет, — произносит он дальше, игнорируя назойливую тревожную мысль, что так он убеждает сам себя — и говорит он тоже только с собой. — Почему… я так внезапно это рассказываю? Наверное… я просто ничего не умею в себе держать долго. А если я упускаю этот… кусочек из жизни, я как будто тебе не все рассказываю и… — Меня просто напугала твоя внезапность. — Марина в упор смотрит ему в глаза. У Арсения чешется нос, но он держит руки на груди — как парализованные. — Ей-богу, столько всего всегда происходит, какое-то там… дружба какая-то с учеником — это пшик. Не для тебя, да. В целом. Но… меня очень пугает мысль о чем-то… ну… таком. Арсений знает. Он это хочет спрятать в сейф и придумать тысячи паролей на разных языках. Он, наверное, хочет это из себя выскребать, выклевать, вытащить — просунув руку внутрь и нащупав среди развязок нервных узлов. Это; что-то абсолютное далекое от нормы, которая все-таки есть, и не дающее ему спокойно пробираться через дни; не было ни часа, когда бы он об этом ни думал. И — когда это стало громче, и заметнее, и острее, он уже перестал ощущать… безопасность — внешнюю и внутреннюю. Его словно на каждом шагу поджидает опасность, а он продолжает идти, надеясь, что — по закону русской рулетки — только не сейчас. Он не замечал этого раньше. Этого словно вообще не было. Когда ощущение теплой, дружеской привязанности переросло во что-то большее, ему было не до тревоги — он просто… верил, что оно не пойдет дальше; говорил себе обратное, но верил в обратное. А теперь он здесь, теперь Арсений здесь, и у него стянуты страхом — сухой веревкой, в волокна которой неторопливо просовывают гвозди, — руки, ноги и сердце. Это точка невозврата; и у него есть… выбор, который он продолжает не делать — каждый день. Мозг очухивается, когда Марина делает паузу — до этого она очень долго что-то говорила. В тишине замечаешь то, что обычно… прячется. — …плохо заканчивается. Я не говорю, что это прямо — все, клиника, но… точно не самое лучшее, что можно делать. Очень херовое. — Что?  Догадка подбирается к самому горлу. Ощущается как голод — когда аж подташнивает. — Очень сильно сближаться с учеником. Они же дети. — Да, — туманным, сизым голосом произносит Арсений, вдруг подумав о том, что очень давно не было дождя, наверное, с ноября уже. Если бы был дождь, Арсений бы слышал стук капель об окна — и отвлекался бы на них. На секундочки — только на секундочки. Эту мысль перекрывает другая, тревожная: он не верит себе, он себе не доверяет, он не доверяет ни единому слову. И ему что-то нужно сделать уже сейчас — написать Антону, не писать ему — совсем не писать? Это тоже будет арсеньевским ответом — решением, которое он принимает. Но… боже! Что же ему делать? Он так… ему так нравится с Антоном общаться? Почему все зашло настолько далеко? Как он мог позволить себе, как он позволяет себе все то, что между ними происходит, случается?  От сердца отрывают куски. Арсений растопыривает пальцы и вжимает их в футболку — а ртом пытается поймать больше воздуха. Он… он бы не смог просто уйти, ничего не сказав. Ему даже думать страшно о том, что он мог бы… куда-то уйти. Марина сует ему воду — ледяную, из холодильника. Она молчит. Арсений не помнит, что она говорила еще. — Спасибо, — тихо, сипло проговаривает он. — Я не знаю, что мне делать. Вообще. — Ты… Арсений бы тоже не смог быстро подобрать слова. Если бы он сидел перед собой и это ему нужно было что-то сказать — он бы… он бы произнес: « — У вас что-то было? Ты понял. — Нет, — быстро дает Арсений себе сказать, — но… я… я ему нравлюсь. Прямо очень. Глаза следят за Мариной и ее лицом: она шумно вдыхает, сглатывает слюну — одну и вторую, — подтягивает к себе другую ногу и кладет на нее подборок. Взгляд чудится отрешенным, что-то обдумывающим — как будто вместо радужки там копошатся разноцветные мысли. Что же она ему скажет? Арсений так… не знает. — Ты уверен? — Да, — говорит Арсений, и у него сводит живот от воспоминания об объятии возле подъезда. Когда Антон дышал ему в ухо, когда Арсений положил… щеку ему на плечо. — Очень. — Он тебе… тоже, что ли? Когда Арсений сидел в «Лаваше» — еще осенью, — он впервые признался себе, что ему очень сильно нравится Антон — так сильно, что это впору назвать «влюбленностью», и у него тогда перехватило дыхание, и он почти был как в фильме — только сейчас уже едва ли помнит, что было дальше; оно потом затерлось, тоже спряталось, точно ничего никогда не происходило, вот только… Сейчас — январь, а Арсений все еще там. Он чувствует влюбленность, которая делит место вместе с привязанностью, которая идет вместе с ней за руку, под руку, они всегда идут рядом — в арсеньевской жизни точно. И ему впервые задают откровенный вопрос, об этом впервые знают, а он… Так хочется дать себе время. Так хочется не думать ни о чем совсем. Но он — взрослый. Ему нужно… уметь брать ответственность — за слова и за действия. Он… — Да. Холодеют руки. Арсений трет чешущийся нос и сцепляет их в замок. — Мне он нравится. Так не должно быть. — Да, — тише отвечает Марина и еще тише вздыхает. — Не должно. Попробовать не общаться? Общаться поменьше? Сделать вид, что этого нет? Повернуть время вспять — и не позволять Антону того, что он хочет, не давать ему… делать все те вещи, на которые Арсению так хочется вестись. Быть рациональным и… собранным, готовым сделать выбор… от которого, возможно, уже заранее кружится голова — потому что сердцу приказать невозможно, а объяснить ему, что происходящее очень… очень плохо на них повлияет, что оно уже… что-то делает, а Арсений все никак не мог и не может вправить себе мозги, нафиг, а еще… да. Это… это вообще, вообще невозможно. Антон может прийти к нему с вопросами, почему Арсений не ведет себя так, как раньше, а может просто забить — и Арсению будет так больно, что он… снова, снова у него все рушится, снова он… Антон писал ему пару минут назад, когда Марина продолжала и продолжала что-то говорить, а Арсений схватился за телефон — и Марина замолчала. Арсению так стыдно — он ничего нормально не рассказал, он хочет заплакать, но удерживает слезы, сжимая губы и зубы, жмурясь и отворачиваясь, пока Марина снова наливает ему воду. Этот вечер ощущается безнадежным и небезопасным. Арсений делает еще один глоток воды, говорит «спасибо», а Марина прерывает его поток мыслей одним: — Арс, то, что… тебе не срать, уже о многом говорит. Я в ахуе, — со смешком говорит она, чем вызывает у Арсения тихую, кривую усмешку, — но — ниче, это ничего. Главное, что ты ничего не сделал. Вы просто общаетесь. Арсений кивает, но все в нем кричит: ты уже все сделал. Марина не понимает, насколько все… запущено. Арсений хочет — вдруг, внезапно — рассказать ей все в подробностях, чтобы она поняла все, чтобы не делала выводов, чтобы не подумала, что Арсений плохой, что — да, он правда ничего не делал, но тревога, говорящее обратное, толкающая все попытки себя успокоить, в плечо, так сильно подскакивает, что его хватает только на одно-единственное: — Я так много себе повторял, что со мной все… нормально, чтобы в итоге… Глаза жжет от слез. Марина что-то говорит. — Чтобы в итоге, — перебивает Арсений ее, — понять, что я просто… все, я конченый человек, я… — Нет. — Да. Не переубедишь, — Арсений с яростью стирает с щек слезы и прикладывает к губам кружку — в рот стекает всего несколько капель холодной воды. — Я… я последние месяцы все ходил и думал, думал: может, я еще могу что-то исправить? Может быть, нафиг, я нормальный, и это тоже нормально, ведь я не… не делаю ничего, — он подпрыгивает, икнув, и прислоняет пальцы к шее, и в этот момент есть только его слезы и ревущие слова, — чтобы… чтобы что-то плохое, правда плохое случилось, а я… но мне так плохо, что… Марина ведет его в ванную. Она повторяет: успокаивайся, у тебя сердце, успокаивайся — а Арсению так все равно; он бормочет слова, которые жгут ему слизистую, язык, губы, ему так хочется вылезти из этого тела и хотя бы несколько минут или часов побыть кем-то другим, не чувствовать, не сталкиваться — впервые напрямую, впервые вот так — с чем-то настолько страшным… Он так не хочет ничего решать. — Ложись спать. Марина повторяет — и ее рука оказывается у Арсения на лбу: — Тебе надо лечь спать. Подушка мокрая и холодная. Арсений ворочается, у него болит голова, рядом нет телефона, но на нем — ватное одеяло и плед. Марина приоткрывает окно — и не уходит. Садится за письменный стол и начинает копошиться. Арсений лежит к ней спиной; его тошнит, его будто сейчас вывернет. Господи. Пожалуйста. Пусть… он куда-нибудь исчезнет.