Дать задний ход

Светофора огни как миражи

Нужен зонт размером с парашют

Этот дождь со мною пережди

Ладно, хочешь домой — я провожу

Хочешь дружить — я с радостью

Хочешь любить — я со всей страстью

Не хочешь — ладно, я только за

Вот только громче стала гроза

В пятницу не выходит солнце, и кабинет английского напоминает склеп. В десять утра небо будет похоже на белое перевернутое поле, в двенадцать сквозь замыленную серость пробьется солнечная трещина, а в три часа начнет темнеть. К четырем включат фонари, и не будет понятно — сейчас вечер или раннее утро. Антон трет глаза, рвано, быстро зевает и проверяет телефон. Не писала ли мама — конечно нет, она пишет ему только списки продуктов и дебильные вопросы с такими же очевидными дебильными ответами, — не писал ли Арсений — странно, но нет, хотя Антон видел его в холле и кидал ему кружок с Персиком с утра, — и не повысился ли доллар. Гугл нахуя-то шлет ему эту инфу от Центробанка, как будто Антон при малейшем намеке на инфляцию побежит менять свои вонючие сто рублей на доллары. Это, может, в семье Макара принято. Но в их доме слово «доллар» это такое же непонятное, пиндосское слово, как и все другие слова на английском. Мама учила немецкий, а дед — фанат Задорнова. Когда тот умер, дед переживал это как личную утрату — обзванивал всех Семенычей, Михалычей и Малевичей, чтобы рассказать об этом. Когда ему звонили первее, он сбрасывал, чтобы перезвонить самому. Если у Антона спросят, кто был самым великим комиком, а рядом будет стоять дед, у Антона не будет вариантов. Хотя он бы, конечно, назвал себя. Титулованный клоун. Со стажем. Осталось раскрасить ебальник, чтобы его не путали с другими людьми. Такими же клоунами. Никто не признается, что он клоун, потому что это типа не в почете, но по факту — все смеются над всеми: людьми и проблемами. Легче притвориться беленьким и пушистеньким, чем открыто заявить, что ты хуй клал на мораль и что тебе на самом деле похуй. Или слишком сильно не похуй. Антон зимовал с мыслью, что ему нельзя скатываться в депрессняк и показывать, что ему хуево, потому что тогда всю хуевость и тревожную мерзоту переживать сложнее. Это никому не нужно. В один момент все заебутся спрашивать, как у тебя дела, и предлагать что-то. Легче — легче, если никто не будет ни о чем знать. Макар вылезает из телефона, оглядывается, как только вылезший из-под кабана сурикат, и смотрит на Антона — с блаженной улыбкой и прищуренными глазами. — Есть что-то приятное в том, чтобы не учиться. Его шепот шелестит одновременно со страницами — пэйджами — учебников. Антон тихо фыркает и, согнув левую руку на парте, опирается щекой на ладонь. На третьем ряду — четыре с половиной человека: Оксана, Катя, Карина, Олег и стекший под парту Артем. К десятому классу Антон понял истину: хочешь, чтобы тебя спрашивали чаще всего, — садись на последние парты. — Я хочу стать неучем, чтобы кто-то сказал: вот, дети, не будьте, как Илюха Макаров Андреевич. Он всю жизнь пинал хуи, нихерашеньки не добился и прожил охуенную жизнь без забот и проблем. — Тот самый рекламный ролик, после которого все наденут футболки с твоим лицом. — Главное, чтобы я уже не умер к этому времени, хочу сам выбрать дизайн, — тихо гогочет Макар и зачем-то тыкает Журавля в плечо. Тот оборачивается с борзым «че», но Антон и Макар одновременно опускают головы в учебник. Попытка принять неизбежное: как бы ты ни пытался создать имитацию бурной деятельности, в какой-то момент ебаная фортуна все равно доберется и до тебя — тыкнет колпачком ручки в букву «ш» в конце списка. Оказывается, последние десять минут они не просто молчали, а им что-то нужно было делать. Антон встает, упираясь руками в парту, и зацепляет взглядом первый ряд — на него во все глаза пялится Дарина, а остальным похую. Он прокашливается, листает учебник и слышит смешок. Один, второй — и оглядывается. Никто не смотрит. Показалось. — Так, а нужно было… — Я тебя вызвал для профилактики, — с улыбкой говорит Евгений Игоревич, — чтобы напомнить, что сейчас урок, а не лежание в ваннах в санатории Минеральных вод. Антон строит гримасу, типа ему смешно. Может, я тогда сяду, че. — Садись, — говорят ему, и Антон будто бы падает с небоскреба — плюхается на стул и на автомате проверяет телефон. Ничего. Странно, но… ладно. — Давайте договоримся, что на уроке мы занимаемся уроком. Я говорю не только об английском, Никита, — рандомно вставляет Евгений Игоревич, видимо, услышав крысиный смех с задних парт. Антон удерживает ровное выражение лица. Похуй, поебать, — а о других уроках тоже. Я вас всех безумно понимаю, понимаю, что гуляния и общение интереснее, что, там, — он взмахивает рукой, на которой Антон впервые замечает кожаный ремешок часов, — пропустить урок не так страшно, а уж тем более не страшно быть на уроке и ничего не делать, но: пока что вы еще учитесь в школе. Антон бы, может, и слушал — спокойно и смирно, как от него ждут, но Макар, который наигранно хмурится, складывает перед собой руки, как первоклассник, и кивает каждые два-три слова, заставляет Антона втягивать воздух через нос, сжимать губы и отворачиваться — смотреть то в окно, то вперед. — А пока вы еще школьники, вы должны учиться и получать знания. Я в свое время тоже… много чего не делал, а потом куча последствий у этого было. Вы сейчас, может, мои слова делите на четыре и умножаете на жирный такой ноль, но, поверьте, — лучше, лучше учиться сейчас, чем начинать с нуля в далеком будущем. Которое будет. И он договаривает — одновременно с заоравшим звонком: — Уж не сомневайтесь. Наверное, Евгений Игоревич видит себя как какого-нибудь препода из условного «общества мертвых поэтов». Он не видит камер, но чувствует их — и пытается говорить слишком красиво для гребаной реальности, в которой ни одно из этих слов не отпечатается в памяти сейчас, потому что: все и так все это знают. Никто просто понимать не хочет. На перемене Макар устраивает представление прямо в коридоре — залезает на лавочку, стащив обувь, и делает вид, что он древний оратор, который не знает греческого или латинского, зато знает, где поднять бабла и хайпа и чем тян отличается от куна. У лавочки собирается, наверное, человек десять, и Антон не верит, что это все не шутка — и что Макар реально агитирует всех быть «кавайными» и смотреть аниме. — У меня такой когнитивный диссонанс сейчас, — говорит Дима, встав возле Антона и со сложным лицом глядя на ходящего назад-вперед по лавочке Макара. — У меня тоже. И когнитивный, и диссонанс. — А Журавль где? Антон оглядывается. Жмет плечом. Его сдавливает широкая лямка рюкзака. — Где-то далеко отсюда. Макар в этот момент спрыгивает с лавки и оказывается перед одной из девочек из девятого или восьмого класса. — Ты готова стать кавайной? Антон прикрывает лицо рукой и краем глаза замечает, как все торопливо расходятся: из кабинета русского выходит Наталья Валентиновна и останавливается буквально в шаге от них — Макар сворачивается до размера самого большой в мире колибри и прячется за Антоном. — Не выдавайте меня. — Как заядлые анимешники, своих не выдаем, — произносит Дима и просто — рандомно — уходит. Антон прыскает и смотрит ему вслед. Антон не задает вопросов, не хочет даже начинать никакой разговор: устало вздыхает, словно, как сказал бы дед, копал огород, и садится. Макар приземляется рядом и сам объясняет: — Все че-то грустные такие ходят постоянно. Я подумал, что кто-то поржет с меня. — Поржали? — мычит Антон, бездумно листая ленту Контакта. — Ага. И ты тоже. Он думает, что Журавль наверняка свалил в радиорубку, а Дима наверняка это понял и без Антона — поэтому пошел за ним. На этой неделе не было ни новостей, ни музыки в коридорах — дикая природа радио только очухивается после двухнедельного запоя тишины. Антон, честно, даже и не знает, как прошла эта неделя. Он исправно, как самый хороший мальчик (пес), ходил на все уроки, не опаздывал и даже где-то что-то брякал. Вел себя как музейный экспонат, на которого даже пальцем не покажешь — такой он идеальный. Пиздец просто. Если бы у них сегодня хотя бы один урок был на третьем этаже, Антон бы, возможно, увидел Арсения. Тот и вчера, и сегодня какой-то странный. Странно-грустный. Еще и не пишет толком — Антон снова, как раньше, инициирует все диалоги в чате сам. Что-то попахивает хуйней какой-то, но Антон пока не будет об этом думать. Заебали эти мысли. Надо выпить таблетки от них — двойную дозировку. Арсений, как и Макар, к удивлению, тоже может быть грустным. Не улыбаться каждую секунду и не придумывать примерно десять интерактивов на квадратный метр одной минуты. Вряд ли это значит что-то плохое. Антону вообще… плохого достаточно. На общество их гордый квартет превращается в клоунское трио: Дима вместе с Катей и… Юрой прогуливает урок в радиорубке (занимается великим общественным делом), Журавль пододвигает ко второй парте стул и садится рядом с ними со стороны Макара. Оксана тоже порывается (Журавль чуть не роняет стул в попытке посадить ее на него), но в итоге остается одна на третьем ряду. Весь урок он видит, как она просто читает в телефоне какой-то текст на бежевом фоне. Журавлю вставляют пропиздон, и Макар, чтобы поддержать его, садится с ним на первую парту. Антон пишет Арсению: «Ты живой там?» — и упрямо пялится, царапая кончиками зубов губу, в экран. Антон снял чехол с Хелло Китти и надел старый, красный — чтобы аж в глазах рябило и он быстро надоел. Антон распсихуется и потом еще тысячу лет будет выбирать другой чехол — бело-розовый или прозрачный, больше похожий на обосанный временем. С темой в Телеграме точно так же: в прошлый раз он подбирал цвета час с лишним. — Давайте на следующем уроке послушаем несколько презентаций, а? Антон переглядывается с обернувшимся на него Макаром и слепо жмет кнопку блокировки телефона. Иван Алексеевич проходится добродушным взглядом по классу. — А то что только я болтаю постоянно, — и ржет. Антон надеется, что фамилия «Шастун» вышла из его базы памяти. В классе мигает свет — и начинает гудеть лампа ровно над головой Антона. Кто-то подскакивает и щелкает по выключателю. Тьма, которой так не хватало, спасибо. Иван Алексеевич опять смеется и говорит, что все вокруг против презентаций. Антон сейчас понимает, что в классе толком никого нет — человек пятнадцать от силы. Все разбредаются по рядам, и создается ощущение пустоты — когда Антон смотрит назад, он видит клочки одноклассников на задних партах и не понимает, куда успели все деться. На английском тоже мало людей было? Бля, вдруг их на карантин закроют… — Я бы хотел, чтобы вы креативно, знаете, подошли к работе. Поэтому дуэты будут нестандартные. — Сзади доносится глухое «да сука». — Но вы не переживайте. От вас потребуется только текст и презентация. Слушать буду только я. О, и еще! Договоримся, что на слайдах будет как можно меньше текста и как можно больше картинок. Чтобы интереснее было. А если вы еще и рассказывать будете, а не читать — это вообще же песня! В выключенный микрофон, видимо, — мысленно добивает Антон и на секунду ложится на сложенные перед собой локти. — Антон! Не печалься так, всем будет весело! Антон физически ощущает, как все сразу смотрят на него. — Я уже придумал темы и даже ваши тандемы. Ага. Обычно с Иваном Алексеевичем всегда вступают в диалог — в шутливое препирательство или разгон какого-то прикола из жизни или истории, а тут все молчат. Антону аж неуютно — как бывает, когда он заходит домой после уроков и понимает, что никого нет. Хорошо, что есть коты — всегда наведут шороху. Антон поглядывает на время — до звонка пару минут. Арсений вообще собирается ему отвечать там сегодня? — Записывайте: буду сейчас говорить темы и кто с кем готовит презентацию на следующий и аж на следующий урок. Это настолько бесполезная хуеверть, что Антон не понимает, зачем они должны этим заниматься. Почему нельзя дать что-то поинтереснее? Зачем эти презентации, от которых нет толку и никогда не было? Антон понимает, что щас все больше пытаются продвигать систему, в которой семьдесят процентов времени что-то будут делать сами ученики, а не учителя, но нет ощущения, что это все — абсолютная хуета, м? Ладно, может быть, кому-то и есть толк от этого всего. Антон просто хочет, чтобы все закончилось. Когда называют его имя, он не верит: — Ира и Антон. Тема: «Общение как взаимодействие». Запишите! Антон выходит с планеты — прямо сейчас строит лестницу и просто, нахуй, съебывает. Он уже почти готов возмутиться, как в один момент ему становится кристаллически насрать. Он собирает ручку и учебник в рюкзак, когда слышит звонок, и улепетывает из кабинета, как сразу слышит позади: — Шаст! — Макар с театральной одышкой ловит его за плечо в коридоре и сгибается так сильно, что сейчас понюхает школьный пол. — Ты какие стероиды с утра хавал? Я за тобой четыре года и восемь минут бежал. — Бедный. Антон прикладывается затылком к стене. Видит, как из другого конца коридора к ним бредет Журавль — а перед ним Оксана и Ваня. Что-то сжимает в горле. — Я просто, нахуй, не понимаю этот рандом. — Да ладно, мне вообще презентацию с Журавлем делать… Антон решает промолчать. Он не считает, что ему прямо пиздец как не повезло или что-то такое, потому что могло быть реально хуже — делать презу с каким-нибудь Никитой или Денисом, а у Антона на них и их имена срабатывает рвотный рефлекс, — но чувствует себя лохом, потому что ему это все в жопу не всралось, а уж с Кузнецовой-то и подавно. Он хочет рассказать о том, как его сегодня все бесит, Арсению, но тот даже в сеть не заходил. Запал открывать рот и что-то печатать отпадает — Антон вновь заходит в паблик с мемами по «Ходячим» и читает комменты под последним постом. Может, ему тоже завести паблик и писать там мемуары? Стихи? Повести временных лет? Потом на него подпишется кто-то из мирового издательства и предложит опубликовать его записки под одной обложкой, которую Антон нарисует сам, — мозг, между нейронами которого петляют маленькие человечки без мозгов. — А поч она на тебя смотрит? Антон вскидывает голову. Смотрит туда, куда пялит Журавль, и видит знакомую светлую копну волос — с длинной шеей и прямой спиной, на которой складками собирается блузка. Неймется Кузнецовой. Антон сглатывает кашицу скрипящих слюней и засовывает телефон в карман. — Она всегда смотрит. И в этот же момент Ира оборачивается. Антон чувствует себя героем дешевого кино, в котором он почему-то играет главную роль — а он на нее даже не соглашался. Ему не интересно, что там думает Кузнецова, что она там от него хочет, не интересно — что думают и хотят другие. Если бы у него спросили, что надо Антону, он бы сказал: просто куда-то прийти. Потому что сейчас он ощущает жизнь тупиковой. Он думает о вещах, которые не будут иметь значения через месяц. Он планирует день, который все равно закончится. Он не понимает, куда улетучивается время, которого вроде должно быть много. Он должен куда-то прийти, а маршрут какой-то абсолютно ебанутый и перекошенный. Сегодня ничего не происходило, а голова бурлит — мыслями, образами и именем, от которого тянет в сердце. Самую малость. Ведь совсем ничего не происходило, ведь нет абсолютно ни одной причины переживать — в этой конкретной точке. А Антону все равно не по себе. Он просто стоит в коридоре, ждет следующий урок, а ему плохо. Что-то в нем происходит, а он даже уловить этого не может. Только пропускает все — мимо ушей и сквозь пальцы.

***

Антон толкает дверь в кабинет Арсения и застывает — как вода при минус шестидесяти. Он оглядывает стол и делает медленный шаг внутрь, точно ступая по тонкой корке льда. Закрывает за собой дверь — с тихим щелчком, который отдается громким стуком в ушах. В окно льется закатный свет. В декабре темнело раньше — сейчас время будто дает еще полчаса на какую-то… жизнь. Антон стискивает пальцы в кулак и словно пытается ощутить ее — эту жизнь: в скачущих стрелках часов на стене, бесшумно шелестящих за окном деревьях — далеких, прорывающихся через столпы елок, в вскакивающем на открытом ноутбуке уведомлении. Кабинет Арсения замирает, когда его нет здесь, кажется… серым и мертвым, но это только кажется — во всем здесь есть он, и его любимые вещи, и все, чего он касался и коснется, и люди, которые приходят сюда каждый день. Даже запах — киселя, сладкий, конфетно-пряниковый — он везде, и от него не спрячешься, даже если зажмешь нос двумя пальцами. Антон обходит стол — медленно делает шаги вдоль зеркала, шкафа и тумбы у окна. Возле выключенного системного блока — арсеньевские ботинки, одетые в синие бахилы. Из мусорного ведра торчат скомканная зеленая бумага — наверное, обертка бумажной пачки, — и прозрачная упаковка. Что-то дергается в сердце при взгляде на монитор — когда-то Арсений ставил на обои себя самого, а теперь ставит дефолтный пейзаж «Виндовс». Все распихано по папкам в правой стороне экрана, в левой лежит одна-единственная — «АРСЕНИЙ». Антон тихо фыркает и фоткает ее, приблизив зум. Он понятия не имеет, куда Арсений шел — в туалет, в столовую или на первый этаж к секретарю, — и Антону было бы хорошо выйти отсюда, но он уже точно решил: нет. Он дождется его здесь — потому что его заебало видеться перебежками и заебало, что через сообщения нихуя не ясно — ему надо в лицо посмотреть. В самое открытое и чистое на чувства лицо, которое Антон когда-либо видел. Гребаная энциклопедия эмоций. От «а» до «я». Может, Антон вампир, которому лишь бы… вдохнуть в себя теплый, сладкий запах, присосаться к арсеньевской шее и втянуть в себя все, что Арсений ему дает, — каждое слово, взгляд, касание, ответное касание… Он бы этим жил. Антон еще раз делает глубокий вдох и прикладывает пальцы к спинке стула. Крутит его: вправо и влево. Он не пишет Арсению, что он здесь. Он ему вообще больше не писал — последнее сообщение, которое он отправил еще на уроке, так и висит непрочитанным, и Антона это подбешивает. Не потому, что он думает, что Арсений его игнорит или… что-то еще, а потому, что он не понимает, что происходит, — а Антон это ненавидит. Взгляд прокатывается по столу, как сканер. На краю, как обычно, лежат блоковые папки, которые, наверное, Арсений открывает раз в год. Из черного органайзера торчат цветные карандаши, деревянная линейка и замазка. Поверх открытого маленького блокнота на кольцах лежит черная гелевая ручка — похожая на ту, которой пользовался Антон на экзаменах. А возле монитора компа стоит маленькая бутылка воды — и воды там почти нет. Антон столько раз здесь был, но все равно постоянно по-странному удивляется — Эйфелевой башне на полке, чихающему увлажнителю, кочующему кактусу и внезапному зеркалу, в отражении которого Арсений постоянно фоткается. Ему кажется, что в школе все живут по каким-то условным правилам, что здесь не может быть… такого, как у Арсения, который кормит всех, кто приходит к нему, конфетами и батончиками, дает отсидеться, если что-то не так на уроке, и правда слушает, словно ему пиздец как интересно. «А ему ведь правда интересно, — думает Антон, бездумно шагая по кабинету от окна до стула и каждый раз натыкаясь на ведро с тряпкой, — и он, видимо, ко всем относится так — чуть ли, блять, как не к собственным детям». Антон морщится и трясет головой. Почему он относится к Антону — если уж по-чесноку — совсем особенно? Почему не послал нахуй еще… Антон перебирает целую вереницу событий. И в каждом — в каждом Арсений должен был послать его нахуй. Может, — Антон смотрит на стул, стоящий перед столом, на нем сейчас лежит антоновский рюкзак, — еще тогда, когда стоял перед ним в одних трусах. Еблан малолетний, как он там со стыда не сгорел — и горел ведь. Или — поцелуй. Антону хочется отшатнуться, как от удара. Он берет в руки рандомную книгу с полки и листает. Находит между страниц закладку — стертый чек из «Сбербанка», на котором вроде бы указаны логин и пароль для входа в личный кабинет. По бокам страниц — карандашные случайные чирки и галочки рядом с абзацами. Арсений из тех людей, которые покупают книги и реально их читают? Макар говорит, что он умеет только покупать — и тысячу лет читать одну. Антон вообще не читает. Мама не говорит, что он неуч, но постоянно намекает — мол, вместо телефона лучше книгу возьми. Антон ставит арсеньевские пожитки на место и, оглянувшись на окно, вздыхает. Его все нет и нет, а мыслей — о нем, о них, о том, что здесь бывало, — все больше, и Антону вот вообще не хочется их терпеть. Он просто заебался думать. Он недавно только подумал: теперь понятно, почему говорят — горе от ума. Ему хочется залезть в каждую папку, обнюхать каждую полку, ему хочется дотянуться дотуда, где никого не было. Это почти ненормальное, абсолютно сумасшедшее желание обладать — каждой крупицей знания, но не о мире, а о человеке. Жажда, которая не утоляется водой. Нервная, клеточная жажда. Может, это и не влюбленность вовсе? Когда стрелка настенных часов докатывается до тройки, а Антон успевает поудалять скрины — случайные, со списком лучших игр года, с которым Антон не согласен, и какие-то скрины ненужных переписок, — в кабинет зашагивает Арсений. Мягкая, почти нежная, испуганная поступь зашуганной лани, большие глаза и рука на левой части груди. Антон сразу встает с кресла. Ощущает, как сидушка, по инерции крутанувшаяся, проезжается по ткани штанов. — Привет. — Привет, — кивает Арсений, но так и не сдвигается с места. Антон облизывает глазами его красные щеки и пушистую челку. Арсений держит в левой руке телефон и стопку листов в файле. — А ты… ты как здесь? Антон приподнимает бровь — ни шагу не делает. — Пришел навестить игнорщика. Губы Арсения округляются, а глаза бегают по кабинету. — Я тебя не игнорировал. — И он добавляет, словно забыв, что только что сказал: — Прости. На самом деле Антон знает: Арсений никогда его не игнорирует и не игнорировал в этот раз. Они общались так же, как и до этого, даже лучше — чем в декабре и в ранних датах — раннем детстве — января, но Антон все равно чувствует, чувствует же, что что-то не то. То ли сообщений от Арсения меньше, то ли он сам — даже не скрывает — вот такой. Непривычно дерганный. Сильнее обычного дерганный. Или слишком тихий, замедленный. Как компьютер, вышедший из строя. Антон дает ему пройти к стулу и прячет руки за спиной, хотя они чешутся, болят, аж поскрипывают при трении — так хочется коснуться. Еще в понедельник он спал у Арсения на диване, а сегодня — в пятницу, которая ощущается как сентябрь, наступивший после января, — держится на расстоянии. Это не его прихоть. Это Арсений — всем своим поведением говорит. Антону это не нравится, но он этого не показывает. Только садится на привычное место, сбросив рюкзак на пол и услышав, как что-то внутри громко стукается об пол, и рандомно говорит: — Прикинь, у меня все-таки получилось «Форест» скачать. Арсений слегка, немного, едва улыбается — стрелка индикатора не подпрыгивает и до середины, — и, поставив локти на стол, заглядывает Антону в глаза. — А в чем проблема-то была? — Да хер ее пойми, — пожимает плечами Антон, приложив ладони друг к другу и чуть надавив. — У меня в принципе комп доисторический. Он еще с мамонтами в нарды перекидывался, а с динозаврами в камень-ножницы-бумага играл. Арсений тихо, тихонько-тихонько усмехается. Антон добавляет: — Когда-нибудь у меня будет мощный комп. Наверное. — Точно будет. — Арсений поправляет челку, согнув два пальца, и делает глубокий вдох. Выдох получается усталым и тянущимся, как время, когда знаешь, что тебе есть что ждать. — Может быть, пока возьмешь мой? Он тыкает указательным пальцем в открытый ноутбук. Антон прикрывает на секунду глаза, сдерживая умилительный порыв обнять этого чудилу наивного, и качает головой. — Нет. Прости, Арсений, но твой ноутбук не играл в нарды и камень-ножницы бумагу. Он их придумал. — Неправда. И Антон наконец-то слышит его смех — звенящий, отскакивающий от стекол, как острые кристаллики. За эту неделю Антон вообще, кажется, толком не слышал этот смех, а он, оказывается, так сильно к нему привык. Как вообще можно привыкнуть к чему-то так сильно и не представлять без этого ни одной своей шутки? Это какая стадия необратимого процесса? — Я всегда могу одолжить тебе свой ноутбук, — говорит он, перекладывая ручку с места на место. — Да, он немножко глупый, но всегда придет на помощь. Почти как… — Черный плащ. — Только свистни. — И он развалится. — Че-е-ерный плащ, — пропевает Арсений, и Антон видит, как улыбка медленно, по-грубому медленно стекает с его лица. Ну что, вот что с ним там происходит? Антон так хочет понять, но так не хочет спрашивать — не потому, что считает, что так нельзя (с хуя ли?), а потому что у него язык застрял в жопе и потому что молчать всегда легче, чем говорить. Никакой ответственности. Если не озвучено — нихуя не было. В голову к людям залезать все еще не научились, хотя Антон и думает, что, наверное, в их мире тоже когда-то появился мыслепреступление — даже если мыслепреступлением называется одна маленькая мысль о школьном психологе и его странном состоянии. Антон залезает в телефон, когда Арсению звонят и тот, оттолкнувшись от стола одной рукой, отъезжает на стуле к окну. Он не вслушивается в ответы, голос Арсения просто приятно жужжит на фоне — как трескотня по радио или музыка в наушниках человека, который едет рядом. Почему-то вообще не хочется напрягать мозг и… что-то делать. Антон здесь, и это уже заебись, да. Ему слишком нравится быть здесь. Наверное, даже слишком нравится. Среди нескольких уведомлений Антон останавливается на одном — он зажимает сообщение от Димки и читает его: «Ты дома?». Действует сильнее пощечины — удара в бочину или куда-то под дых. Зачем ему это знать? Он же все равно никогда к нему не придет в это время, а если бы это было что-то срочное, он бы сразу написал — у Димы нет привычки оттягивать и писать «можешь помочь?», не уточнив в чем именно. Антон и сам так не делает — да и о помощи он не просит. Нахуя. Нет пока А че — Тебе домой? Антон вздергивает голову, заблокировав экран, и издает одно только «а?». Арсений откладывает телефон, пожимает плечами — и молчит. — С чего домой? — Подумал, тебе сказали идти домой. Антон поднимает бровь, а после этого улыбается — слабо и натянуто. Самый тупой жест на свете. Нахуя Арсению твоя улыбка сейчас. С чего он вообще решил, что Антона зовут домой. Его никто никуда не зовет. Он сам решает, когда ему куда-то идти. Он так хочет это сказать — выебнуться. Но затыкается и продолжает держать улыбку на лице. — Хочешь, чтобы я ушел? У Арсения сразу распахиваются глаза. Антон понимает, что тот даже толком не шевелится — как сложил руки перед собой, так и сидит. Только лицо меняется: с задумчиво-тихого на вопросительное, а с вопросительного — на удивленное. Почти испуганное. — Нет!.. Вот. Щеки сразу красные, глаза — синее и яснее. Словно одним вопросом Антон возвращает Арсения в реальность, в которой есть что-то большее, чем то, что происходит у него в голове. — Я просто… прости, пожалуйста. — Он проводит руками по лицу — с измученным, усталым, зашоренным видом. Будто его все заебало. — Замотался сильно. Я заметил. Антон зачем-то пожимает плечами и кивает. Слова остались дома — в коридоре, сухие, вместе с сушеной рыбой. Антон врезается в них лбом каждый раз, когда проходит мимо, но никогда не берет — ни одно. Сшитый рот. Язык, прикрученный дрелью к нёбу. Тупой дебил, как же за тебя стыдно. — Я могу уйти. — Не надо, — просит Арсений, и у Антона растекается что-то едко-горячее по сосудам. Он выпрямляется, продолжает на Арсения смотреть — выжигать в мозгах его лицо. — Я просто дурак. Я рад тебя видеть. У Антона гудит зажатый в ладонях телефон. Он проверяет уведомление, читает Димино «просто спросил» и возвращается глазами к Арсению. Тот пустым взглядом пялится в бесконечность. Снова отлетает. Снова что-то происходит, а Антону об этом не говорят. — Если рад — чего не пишешь совсем? Вопрос прямо в лоб, от которого Арсению, возможно, хуже, но Антон не думает об этом сейчас — он тоже «просто» спрашивает. Он держит в голове образ активного и болтливого Арсения и все никак не может наложить этот слой на то, что видит, — упершиеся в стол локти, опущенную голову, сжатые губы, спрятанные в черепной коробке ответы. За последние полгода Антон об Арсении кое-что да узнал: тот практически всегда знает причину своего плохого самочувствия — только практически никогда не озвучивает ее вслух. Ходит вокруг да около, как будто его не пускают за порог. Этот человек пишет ему большие сообщения, записывает вертлявые, завуалированные голосовые, а потом в один момент обрушивается с одним «я по тебе скучаю», которое почему-то всегда застает Антона врасплох — и он почему-то всегда не знает, как написать, что он тоже. Антон, не услышав ответ, тихо вздыхает. — Ладно, не говори. — Я не специально. — Да. — Антон ловит виноватый арсеньевский взгляд и не может понять, чувствует ли он что-то. Мозг обрабатывает сотни тысяч кусочков информации в одну секунду, но не в силах разобраться в такой мелкой херне. — Знаю. Арсений подается вперед и почему-то пропихивает по столу руку — или протягивает Антону ладонь, словно он за нее сейчас возьмется. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Антону почему-то с этой рандомной ассоциации становится смешно, хотя нихуя смешного. Он не хочет додумывать, но это выглядит странно — то, что Арсений так написывал ему в начале недели, и то, как он молчит в последние два дня. Отсвечивает так, как не отсвечивают рандомные люди в коридорах школы. Он не идет на диалог и даже не встречает его в кабинете с улыбкой. Он серый и прозрачный какой-то — тоньше паутинки, сплетенной за кроватью. Антон снова смотрит в телефон. «Просто спросил». Может, ему вообще не надо было приходить. Они сидят в тишине еще несколько минут. Антон ковыряет заусенец и не смотрит на Арсения. Думает, что будет, если у него пойдет кровь и капнет на пол. Надо будет найти тряпку, намочить ее холодной водой. Стул отодвинуть, рюкзак убрать. Еще объясняться вслух, что случилось и откуда кровища. Нахуй надо. Когда весна? Антон смотрит в окно — сквозь макушку Арсения, который что-то тыкает в телефоне, — и представляет, что холод не грызет небо. Не оставляет на нем серо-ледяных разводов и пятен. Можно легко встать и уйти — не надо еще минуту сидеть в гардеробе. И атмосфера не давит. Зимой все через жопу. Антон вторую зиму подряд в говне из этой жопы. Аж тошнит. — У меня день рождения весной, потому что я охуел, что зимой так холодно и залез поглубже, — говорит Антон, не смотря на Арсения, и только потом поднимает взгляд, сталкиваясь им с Арсением. В груди застревает следующий выдох — Антон аж рот открывает. — Рождаться зимой — самое странное решение. — Но это первое взрослое и взвешенное решение, которое принимает ребенок. — Ребенок нихуя не решает. Хотя кто-то же душит себя пуповиной. Так сказать, заранее. Арсению пиздец как не хочется эту тему развивать — даже в шутку, потому что Антон, блять, знает, да, что ни одно из их слов — не имеет ничего общего с реальностью. Он просто занимает место в воздухе, чтобы уши не завяли от тишины, а рот не высох — вместе со словами. А Арсения всего воротит. Улыбка настолько фальшивая, что Антон аж затыкается на полуслове — не хочет вообще ничего больше говорить. Блевануть только. Он бы хотел ничего не замечать. — Можно окно открыть? Арсений подскакивает сам, и это так неловко — все это. Антон лучше бы дома был. Зачем он вообще сказал про эту зиму ебаную. Легче, когда Арсений не смотрит — когда он стоит спиной, когда Антон не в силах хотя бы примерно считать его эмоции, когда сам Арсений на самом деле может оказаться кем угодно — с другим лицом, с другим выражением на нем, с другим носом и подбородком. Антон видит только то, что видит, а значит, лица Арсения сейчас не существует — в системе его координат и матриц, существующих только в антоновском сознании. Пусть он не поворачивается. Антон реально сейчас блеванет. Он пришел, чтобы они неловко посидели-помолчали. Чтобы Арсений что-то там думал, но не говорил об этом. Как приятно, спасибо. Антон же так это любит — когда его без объяснений игнорируют. Он сам… Он бы так не делал. — Вот. — Арсений распахивает окно, и в кабинет залетает январско-морозная стужа, как из песни. — Может, подойдешь? — Открой его форточкой кверху, — клацнув зубами и поведя плечом, говорит Антон. — Не открывай так. — Прости. Неловкость не улетучивается в щели. Садится на невидимый стул прямо рядом с Антоном и смотрит то на него, то на Арсения — пока тот копошится у подоконника, хотя там сейчас стоит только чайник и нет больше ничего, что могло бы его увлечь. Даже кактуса нет — только один блядский чайник, получающий больше внимания, чем Антон. Что за хуйня вообще происходит? — Ты просто замерзнешь, — добавляет Антон, давая щелбаны воздуху. Суставы скрипят, как заскорузлые петли. Три слова, которые как будто бы что-то объясняют. «Ты просто замерзнешь» — поэтому Антон так бесится, что Арсений не поворачивается, что он прячет взгляд, что он держит рот на заевшем замочке, что он ни слова не говорит, но показывает Антону — нихуя он не настроен на встречу. И ему реально не нужно было приходить. Когда осознаешь это вот так, мутит, как мутит речную воду в августе. Из светло-синего с проблесками белых пен проступают желтизна и тина, лезут водоросли и около речки воняет тухлятиной. Вода «цветет», но не как цветут растения в теплой заре мая, а как цветет тополь в начале июня — так, что комья пуха залетают в рот и забиваются в углы с паутиной. От тополиного пуха — пожары, а от такой желтой вонючей воды — оползни, катаклизмы и апокалипсисы. Просто потому что Арсений не открывает, блять, рот. И лучше бы Антон стоял у этой воды. Жаловался, что в ней уже хер искупаешься, и все равно бы лез. Из-за приоткрытой форточки слышатся шарканья лопаты. И смех. Антон почему-то всегда выхватывает чужой смех быстрее, чем любые слова. Палец тапает по желтой иконке на экране телефона. Антон поднимает голову, и от арсеньевского взгляда, который продырявил Антону щеку, бросает в жар. Антон не понимает, что происходит. О чем ты думаешь? Он так хочет это спросить, но — мысленно машет рукой, отворачивается, сжимает зубы. Такси приедет через несколько минут — Антон успеет встать, взять рюкзак, сказать Арсению три или четыре слова — а потом еще несколько, когда он спросит, куда Антон собрался, — и спуститься, чтобы еще минуту тупить в гардеробе. Возможно, у Антона снимут четыре рубля за ожидание. — Я пойду домой. — Стой, — подкидывает Арсения, и он вдруг превращается в себя самого. Антон аж забывает, что еще полминуты назад пялился в его серое и грустно-грузное лицо, и теряется. — Ты уже?.. Одно слово Арсения — и Антон отменит такси. Он останется и просидит с ним до самого вечера, если только поймет или увидит, что его хотят — тут, на том же месте. Все, что Арсению нужно сделать, — это сказать: давай ты никуда не пойдешь? Антон зависает перед столом. У него в руке — телефон и лямка рюкзака. Он чувствует голод, а еще сильную тошноту, точно в пищевод залили бензин, или солярку, или что-то из школьной столовой. От голода тошнит еще больше, и Антон хочет упасть и уснуть. Он в упор пялится Арсению в лицо. А сам думает, приехало ли такси. — Да. Мне что-то плохо стало. — Давай я тебе воды… — Не надо. — …дам воды, и тебе станет полегче. Суетливые действия, от которых хочется закрываться еще быстрее. Антон пришел просто поговорить, а не гадать, что случилось. Арсений — самый красивый мужик во всей ебаной вселенной — сейчас не вызывает у Антона ничего, кроме тошноты. Он смотрит на все вокруг, и ему так плохо, что впору только выпилиться. Если его так штырит и это уже коснулось Арсения, коснулось, как гребаный вирус, ему просто надо пойти домой. Он чувствует себя бешеной собакой. У которой почти льются слюни и которую трясет от собственной жидкости во рту: — Давай потом спишемся? И контрольное, сбивающее ту ебаную вишенку с торта: — Все нормально, Арсений, — слабая гримаса, подъезжающее такси, открытая форточка, отодвинутый стул, залитые грустно-грузной краской глаза, — я тебе напишу потом. Он делает подобие маха, с прямой спиной выходит из кабинета и прикрывает дверь. А по коридору Антон ползет.

***

Арсений ни в чем не виноват. Антон чистит картошку, пачкая грязными пальцами желтые угловатые колдобины, и прокручивает в голове все, что было в кабинете. Обычно его быстро отпускает от всякой подобной хуеплетины, типа ссор или раздражения на кого-то, но сейчас — он чистит уже пятую картошину, сидит на кухне уже больше часа, а находится дома — аж с четырех, — ему все еще хуево и он все еще не понимает: что это, нахуй, было. Он написал Арсению, что он дома, даже скинул кружок с Милкой, которая лижет и рвет, лижет и рвет, лижет и рвет свои шерстяные колтуны, — и получил два ответа и один вопрос: «Как ты себя чувствуешь?» Как Антон себя чувствует? Он забивает мяч в свои ворота, он включает сериал прямо в момент, когда начинается реклама, он просыпается — и чувствует, как схватило сонным параличом тело. Тошноты нет, но есть какая-то, блять… психологическая тошнота, что ли. Его так в последний раз хуевило в начале января — когда он себе буквально места не находил. Самое идиотское состояние. Антон доходит до седьмой картошки и до белого каленья с мыслью, что Арсений просто плохо себя чувствовал, а Антон повел себя как настоящий еблан-эгоист в первом поколении, когда телефон, лежащий возле деревянной доски, практически на самом краю стола, загорается новым уведомлением. Антон вытягивает шею и видит, сдуваясь, сообщение от Димы: «Вас, этих Антонов Шастунов, развелось меренно-немеренно, не отличишь. Я щас…» — и дальше телефон прячет все как что-то дохуя секретное. Дима сегодня прогуливал урок. Антон хочет прогулять всю следующую неделю. Завтра хотя бы мама дома. Он надеется, что она разбудит его раньше петушар, всучит в зубы тряпку и скажет драить весь дом — Антон даже не пискнет. Как только он думает о ней, в коридоре второго этажа раздаются ее шаги. Она спускается по лестнице быстро и скачуще, как будто у нее сбежало молоко, которое сбегает ровно в ту секунду, когда отворачиваешься, или покрылся пенкой куриный бульон. К Антону она так бежит, когда ей нужна помощь с телефоном, — или когда нужно рассказать какую-то сплетню. В целом Антон не осуждает. — Прошло все? — спрашивает она, встав перед столом и положив на него телефон. Антон согласно мычит и приподнимает алюминиевую кастрюлю, в которой скоро зародится новая картошечная жизнь. Вода перекатывается и слабо бьется об стенки. — Норм. Давай еще штук пять. Эти телячьи нежности — то, как мама потрепала Антона по макушке и приторно ему улыбнулась, — кажутся чем-то максимально странным, но Антон молчит и берет в руки уже девятую картошку. Ведро с картофельными пожитками и луком он вытащил из-под раковины с надеждой, что там нет пауков. — Че тебя тошнило-то? От жизни собачьей. Заебало просто все. Или: — Сожрал че-то, наверное. — Наверное, — эхом повторяет мама и скрывается в прихожей за стеной — в той части, где стоит комод: ровно напротив входной двери. Вместе с мамой оживают звуки на кухне. Антон не особо любит сидеть в тишине, но сейчас — до того, как мама пришла из комнаты, — здесь было так тихо, что мог прибежать дед и спросить, что случилось и кто орал. А никто не орал. Просто в этом доме очень редко бывает совсем тихо — Антон не представляет, как без этого шума потом, когда он вырастет, жить. Вытолкнув, точно сбросив в мусоропровод, мысль о том, что Антону когда-то придется съехать и строить что-то вроде самостоятельной жизни, он бросает к остальным восьми картошкам нового жильца — с выковоренными глазками и обрубком вместо жопы. У мамы бывает два настроения: когда ей мил весь мир и она хочет рассказать каждому о том, что за пациенты приходили сегодня на прием или почему она уже в тысячный раз пересматривает видео с собакой, которой построили огромный вольер, и когда одно неверное движение — и ты умер насмерть. А если мама застряла в своем настроении посередине — лучше просто дальше чистить картошку и не влезать в разговор. Пока мама не начнет его сама. — Все еще не понимаю, как у такой женщины, как я, нет дворца, конюшни и бального зала на третьем этаже. У Антона нет особо сил вливаться в разговоры, но он берет десятую картошину, оглядывает ее со всех сторон, слабо усмехается на слова мамы и делает первый надрез. Если бы он только мог знать, почему у нее есть только тупой сын и лужайка впридачу, он бы давно маме все объяснил. — Ко мне бы все ходили. Всю улицу бы собрала на пирожки. — Только не с ливером, пожалуйста, — бездумно произносит Антон, не поднимая взгляд и только слыша — стук ящиков в коридоре, шарканья тапок по полу и крики котов на улице. Еще не весна — но уже орут. Мама ставит на стол большую кастрюлю, в которой обычно варит варенье или… потроха. — Ты не согласен, что у меня должен быть дворец? — У меня будет загон для овец? — Будет, — кивает мама, — но за овцами своими сам следить будешь. — Тогда согласен. — Десятая картошка ложится сбоку и придавливает нижнюю. Монополистка хуева. — Главное, чтобы были овцы. И пирожки не с ливером. — Как мало тебе надо, сын. Мамины слова можно было свести в депрессивное русло: погрустить, что у нее нет дворца, принца, красивого бального платья и омаров на завтрак, сказать, что вместо дворца и любви на всю жизнь у нее — недвига в городе и в деревне и два огорода в придачу. Антону кажется, что лучше, когда у тебя есть собственный дом и нет мужа, чем наоборот. У него вообще ничего нет. Ни дома, ни мужа. Жены… в смысле. — Возможно, мне просто не суждено жить при дворце. Антон уже приоткрывает рот, но захлопывает его, чувствуя себя немым, слабым, парализованным, — и отодвигает кастрюлю с картошкой от края стола. — Все. — Спасибо, — говорит мама и даже не поворачивается. Перед ней на доске — еще не очищенная требуха. Антон берет телефон, поднимается из-за стола и еще раз смотрит на маму. Она надела шерстяную кофту, похожую на ту, какую носит в деревне, бабушкину. На ноги напялила тапки. Она обычно вообще не носит тапки — они привыкли дома ходить босиком или в носках. Антон валится на диван в зале, не включая тут свет, и поднимает над головой телефон. Ему надо ответить Арсению, ответить Диме и в беседе. Еще от Кузнецовой какое-то непрочитанное. Пацаны решают, во сколько сегодня идут играть, и сначала Антон думает, что речь о простым залипаловом в компы дома — но, когда он спрашивает, во что они хотят поиграть — в «Ледниковый период» или «Шрека», — Макар записывает голосовое, где говорит: сегодня они втроем собираются в компьютерный клуб. Он не реагирует на шутку, даже не ржет, и Антон не понимает, почему его никто не позвал. Он хочет спросить — пальцы застывают над клавиатурой, а в животе тянется мерзкое, склизкое ощущение, что он никому не нужен, это даже не мысль, абсолютное убеждение в этом, — спросить, почему его никто не позвал. Но отправляет одно-единственное: «А». Продолжает чего-то ждать. Его не позвали в компьютерный клуб. Блять, да пусть он хоть сто раз отказывался до этого. Пусть его мама не пускает. Поебать просто. Почему они ведут себя так, будто не кинули его? Почему Журавль просто дальше пишет, что сможет приехать только к половине седьмого, что его батя прямо по адресу довезет? Что Антон им сделал, чем он их обидел? Его так тошнит. Он читает Димино сообщение — специально, рывком — и сразу закрывает Контакт. Да, блять, он подсознательно ждет, что на это обратят внимание, что, сука, у них хотя бы что-то екнет или треснет, нахуй. Это просто пиздец как некрасиво и обидно. Антон прекрасно проживет без компьютерного клуба этим вечером, от души блеванет в унитаз, блять, хотя бы не будет в окружении тех, кто срать хотел на то, может Антон или нет. Это просто пиздец. Антон хочет пойти и пожаловаться на это — маме, котам, Радику, который носится по двору вместе с убирающимся дедом, Арсению, блять. А, да. Арсений сегодня тоже язык в жопу запихал. Пиздец, спасибо. Антон меняет позу: переворачивается со спины на бок, роняет на пол диванную подушку и закидывает руку под щеку. В этот же момент в зал заходит мама — она ни слова не говорит: только роется в тазу с чистым бельем, которое никто так и не гладил, потому что все дома хуй забили на глажку, ласку и любовь, достает оттуда то ли полотенце, то ли трусы и уходит — и ни слова, блять, не говорит. Всем поебать. Арсений спрашивает, как Антон себя чувствует. Его тошнит в себя. Он раскрывается — и ему холодно, накрывается — и ему жарко. Он слышит каждый звук и шорох в доме. Тело согнутое, скрюченное, готовое пульсировать от каждого звука и шороха, от холода и жары, от тошноты, которая сгустком заседает в горле. Как же. Нахуй. Все. Бесит. Что Антон им всем сделал? Он не умеет общаться? Всем с ним хуево? Мама даже… Когда в последний раз она спрашивала, как у него дела? Мама, мама. Она существует только внутри кухни и в дверном проеме антоновской комнаты. Она уползает вниз в диалогах Контакта и едва ли идет на контакт. Только в «звонках» она единственная — потому что больше Антон никому не звонит. Щас все измеряется этим. Лайками ебучими, первым местом в «друзьях». Антон долгое время боялся, что Арсений выскочит и станет тем самым первым в списке — и это будет откровенным, громогласным палевом. Все любят заглядывать в чужие телефоны и искать там что-то, даже если неосознанно. Бывает, и Антон иногда пялится в экраны людей, с которыми едет рядом в автобусе. Тоже не святой, ебать. Тоже нос ему оторвать надо. Если бы об Арсении узнали… Антон прикладывает пальцы к шее и слабо сжимает горло. Средний палец утыкается ровно в сонную артерию — а ее пульсирующий стук ползет выше, по всей ладони и кисти. Быстрый, бешено-быстрый. Узнавать о нем нечего. Между ними ничего никогда не было. Но Антон чувствует себя так, словно было — и есть. И хуй знает, как назвали бы это в приличном обществе, но Антон в какой-то момент подумал, что что-то есть. Тупой придурок, которого не научили, как общаться с людьми и который сам себе что-то надумал. Что между ними может быть? Он учится в десятом классе. А Арсений не тупорылый, нахуй, педофил. Поэтому он, наверное, так себя ведет. Чувствует, что хуйня творится. Он и сегодня хотел Антона послать. Слова подбирал, может, пока долго в окно пялился или прятался от антоновского взгляда. Между ними — что-то типа дружбы на стыке с чем-то другим, изворотливым и… Только для Антона это так. Арсений окончательно понял, чего Антон добивается, и теперь хочет слиться, потому что слиться — это легче легкого. И мозга, которым Антон почему-то никогда не думает. Мозга, который он отключает, пока находится рядом. Он что вообще хочет от Арсения? Просто общения? Нихуя. Чего-то большего — а чего большего-то, блять? Антон жмурится, прижимая другую диванную подушку к груди, и отталкивает, отбрасывает от себя прибежавшую сразу мысль. Все ответы на вопросы — уже в башке, их надо только дождаться. Они в пробке. Или размораживаются — как кусок куриного фарша или Капитан Америка. Или вообще… пешком с другого края земли идут. Прибежавшая сразу мысль, которую не обойти. Она говорит, вдалбливает, нашептывает одно слово: отношения. Ты почти уже подумал, что у вас с Арсением — просто пиздец — могут быть какие-то, блять, отношения. Отношения со взрослым мужиком. Отношения со взрослым. Отношения с мужиком. Отношения с мужиком из школы. Взрослым из школы. Мужиком, взрослым, из школы. Отношения. С мужиком. Антон пялится в потолок, не моргая. Не может быть никаких отношений. Это невозможно. Антон не хочет никаких отношений. Ему хватает категории «домашнее» в порно. Он не думал об этом, пока просто начинал общаться. Не думал, что его блядское чувство должно к чему-то вести. До какого-то периода оно просто существовало поблизости, иногда влезало в разговоры, а иногда — сматывалось в закат, как папаша, ушедший за хлебом. Влюбленность — во взрослого и в мужика — не должна была входить в планы Антона, ему не должно быть сейчас хуево, он не должен в ебаные шестнадцать лет думать о том, что ему надо делать какие-то выборы. Что-то решать. И снова хочется реветь. Да ебаные слезы. Когда вы высохните уже и превратитесь в соль, чтобы Антону обожгло глаза. Отношения. Что за слово вообще уебанское. Отношения. Антону не нужны отношения. Или нужны. Что ему нужно вообще? Что он от Арсения хочет? Что ему нужно? Арсений спрашивает, как он себя чувствует. Ебано, Арсений. И не делай вид, что тебе есть что по этому поводу сказать.

***

— Антон… прости, что веду себя так. У меня сейчас совсем немножко сил, чтобы объясняться… какое-то смурное настроение… настроение-поганка. Но я просто не хочу, чтобы ты думал, что мне на тебя все равно. Мне на тебя очень сильно не все равно… я… иногда я в сильном удивлении… насколько не плевать на самом деле. Мне очень нравится с тобой дружить. И я не хочу переставать, если… что. Просто… ты поймал меня в момент очень тяжелый, вот. Голова свинцовая. Спать так хочу. Я очень устал думать — обо всем вообще… Но ты ни в чем не виноват. В моей голове, в реальности… ты ни в чем не виноват. Это я… тут. Чудю.

***

Вот так представить, что все закончилось. Раз — и все. Что тогда делать? Может, этого все и ждут? Чтобы… все закончилось. Просто представить. За это же не поставят в угол. Вот если просто представить — и жить дальше на планете. Это будет предательством? А предателем очень не хочется быть.