Дать задний ход

Дом стоит, свет горит,

Из окна видна даль.

Так откуда взялась печаль?

И вроде жив и здоров,

И вроде жить — не тужить.

Так откуда взялась печаль?

В столе Антона — три ящика, и второй из них всегда торчит: не закрывается до конца. Напоминает о себе, будто о нем забудут, — когда садишься на стул и задеваешь его коленом, а потом выплевываешь и «бэ», и «хэ», и пинаешь его еще раз. В первом ящике лежат тетради со времен триасового периода, изрисованные старые обложки, коробка от беспроводной, уже не работающей мышки, батарейки. И еще хуйня всякая. Антон достает зеленый трафарет с маленькими геометрическими фигурами и говорит, подтянув кругляшок микрофона от наушников ко рту: — Хочешь, нарисую тебе самый ровный треугольник в мире? Ему отвечают сквозь паузу, огонь и трубы, в которых как будто бултыхаются крысы — нихуя толком не слышно: — А там будет око, которое все видит? Антон кривится от пердежа прямо в уши, но спокойно отвечает: — Нет, там будет мантия-невидимка. Чтобы ты по ночам к своей даме бегал спокойно. Макар не издает ни звука, резво клацает по клавиатуре, и Антон, убрав трафарет, уже собирается прикопаться с дебильными вопросами — че молчишь, о чем думаешь, ты меня не любишь больше, — но Макар возвращается с коротким: — Ага. Антон секунду смотрит в монитор, будто может там увидеть лицо Макара. Во втором ящике валяется новый замок для маминой сумки. Антон собирает его в несколько слоев и задвигает вглубь — чтобы это обязательно повлияло на ход судьбы и мама уже завтра прибежала за этой хуебериной, хотя ей было кристаллически поебать на протяжении года или двух. На Антона пялится коробка с гирляндами из «Фикс Прайса», а ее подпирает зеленая упаковка бумаги. Рядом — банка, в которой набросаны бумажки-лоскутки с пожеланиями на день рождения. Кажется, классе в шестом кто-то из девочек организовал эту альтруистическую кампанию, в которой на днюху каждого одноклассника на маленьких обрубках бумаги каждый писал поздравление. Тем, кто родился летом, можно только соболезновать. Это вообще несправедливая хуйня. Почему Антону приходилось каждый апрель до пятого класса притаскивать пакеты с конфетами, позориться, стоя у доски, пока все по очереди вставали и поздравляли его, а тот же Макар просто жил с кайфом в своем августе и не отсвечивал. Он говорит это вслух, в красках описывает, как его заебывали конфеты «Джек», как он не прочь отведать этот деликатес сейчас и как же плачешь, потерявши, и не ценишь прошлое, но не получает реакции. — Ты тут вообще? — А… а, да, — громче отвечает Макар и вздыхает. — Че? — Ничего. Антон задвигает второй ящик, а в третий даже не лезет, желания нет, — там, наверное, плесень, грибок, клопы и роющийся во всей этой помойке генномодифицированный енот. Ни слова Антон не сказал, после того как они втроем пошли в компьютерный клуб. На самом деле вдвоем — Димка, кажется, в итоге не пошел. И даже Антону написал: «Ты обиделся на что-то?» — и даже, сука, нихера ни у кого не екнуло. Может, это Антон дебил конченый просто? Он чего-то не догоняет, не вкуривает, не вдупляет? Они могли хотя бы спросить. Пиздец, так обидно. Аж тошно стало — сразу хочется отключиться, выйти из «Дискорда» и лечь, отвернувшись к стене. Будто Антона кто-то видит. Будто кто-то все еще будет воспринимать его молчание как обиду. Дима только. Неужели он не сложил два и два? Антон трет чешущийся глаз, облокачивается на спинку стула и закидывает руки за голову. Смотрит в потолок. Если бы у них был третий этаж, Антон бы забрал его себе — на правах самого высокого человека в доме. Вряд ли бы кто-то был против. А Антон бы там сделал себе игровую комнату — с батутом, чтобы отлететь нахуй с этой планеты. Боже. Он еще настолько глупый. На третьем этаже Антон бы не слышал крики Миши с кухни. Подъезжающую к забору машину деда. Мамины разговоры с подругой. Из окна он бы видел невероятные «высотки», которым даже Нью-Йорк позавидует, в центре их города и утекающую за край горизонта реку. На этом этапе Антона бы повязали за пропаганду теории плоской земли. Антон бы хотел обойти ее пешком, чтобы доказать обратное. — Ты че делаешь? — Ничего, — ровным тоном отвечает Антон и только потом открывает глаза. Щурит их — от яркого света монитора. Настольную лампу он, дебил, не включил. — А ты? — Да так. — Голос Макара становится четче, словно он снял старые наушники, которые на самом деле наушники, которые носят девчонки, чтобы не мерзли уши, и надел свои — дорогущие, пиздец. — А Димозавры где? Антон вспоминает, что так и не ответил Диме на его вопрос. — Понятия не имею. Макар набрал Антона без предупреждения — когда тот ответил на его голосовое через комп. Можно было бы повыебываться, что на разговор с Антоном нужно записываться заранее и вставать в годовую очередь, но — стало просто лень. Антон в этом плане флегматично-отходчивый: да, его не позвали гулять, он на такое не забивает, но и вести себя так, словно это его пиздец как оскорбило — он не будет. Из-за приоткрытых штор проглядывает серое, по-январски таинственное небо. Оно как будто прячет туз в рукаве. Издевается — солнцу и продыху не дает. Антон одну неделю в школе отучился, а словно уже две четверти отходил. Без новогодних каникул, Дня народного единства и без суббот и воскресений. Он тыкает в экран телефона. Тот лежит около стопки учебников — Антон никогда их не таскает. Среди уведомлений — сообщения от Арсения. Антон приподнимается, промаргивается и пролистывает все его ответы. Оповещений он не видел. Арсений написал ему еще полчаса назад. Сердце не стучит, взгляд не плывет, упасть со стула не хочется — но в животе что-то теплеет, набухает. Макар продолжает молчать. Антон заползает в диалог. Есть привычка Арсению писать. Они нормально не разговаривают на этой неделе, после той дебильной, абсолютно абсурдной встречи у него в кабинете в пятницу Антон практически всегда — все равно — писал ему сам. Арсений выступает как ответчик — что-то свое и от себя он толком не пишет. Рассказал только, что у него почему-то не подключаются электронные часы — поэтому он их не носит, — и что хочет в воскресенье пойти гулять. Сегодня воскресенье. Наверное, он пошел гулять. Антон, зажав телефон в ладонях, большим пальцем пролистывает их сообщения. Антон написал утром. Антон написал в обед. Антон написал под вечер. Как на ебаный завтрак, обед и полдник. Хватит ему ряженки и пряника. Нахуй ужин вообще. Нееееет, я просто думал, что у тебя окна на улицу выходят! А беседка прямо там, да? Телефон на зарядке просто.. а я где угодно, но не в спальне. Она меня грузит чуточку 🤣🤣🤣🤣🤣 Арсений подумал, что дом Антона стоит на отшибе — между проезжей частью и тупиковой зоной, стенка к стенке к чужому дому. Откуда у него такое представление о частном секторе, Антон понятия не имеет, но он объяснил — у них есть свой двор, маленький огород, сарай и беседка. И почему Антон подумал, что на мем «Ходячими» Арсений отреагирует более эмоционально? Нахуй ему это вообще? — Хочешь отключиться? — вдруг говорит Макар. Параллельно он что-то клацает, и Антону внезапно любопытно — что именно. Он думал, что они, наверное, собираются поиграть во что-то, но в итоге Макар молчит, а Антон — после попыток вовлечь его и обзора на ящик — не инициирует диалог сам. — Ты хочешь? Антон в этот момент набирает сообщение Арсению. «Беседка, да, во дворе». «Вернее, за двором». — Нет. Я… короче, щас. Тут просто залупа. — Что произошло? «Понял, а я наоборот из комнаты не вылезаю». — Пока ничего, но что-то происходит, — загадочным оборотом отвечает Макар. — Щас. Щас. «Ты ходил гулять?» — Угу. Антон вытягивает ноги под столом и задевает ступней пластиковое мусорное ведро. Откладывает телефон в сторону. Опускает взгляд — на ободок ведра и торчащую из него розовую пачку чипсов. Если сегодня пойдет снег, утром надо будет встать и помочь деду почистить, чтобы у Антона были все права покрывать хуями всех, кто этого не сделал. Идти по заваленным снегом улицам, быть первопроходимцем дорожек, дырищ в сугробах Антону не нравится — он краснеет, потеет, у него начинают болеть ноги, точно он полчаса ходил «гуськом» на физ-ре. Физрук снова всю ночь думал о новых упражнениях и придумал, да. Пошел ли Арсений гулять? Почему он больше ничего не рассказывает? В субботу он записал голосовое, в котором извинился — и налил воды, как Антон в сочинении по русскому. Он что-то сказал, как-то объяснился, но Антон бы в жизни не смог ничего пересказать. На литературе говорили, что невозможно, как прозу, пересказать стихи. С монологами Арсения то же самое — они всегда какие-то разветвленные, пространные. Таинственные, как гребаное небо с тузами в рукавах. Почему нельзя просто, сука, что-то рассказать? Или нормальными, человеческими словами объяснить, что происходит? Если Антон не ошибается, он не совсем еще тупой — если без клоунства. Он сможет понять (и простить). Просто… блять… Арсений, в чем ебаная проблема. Просто рассказать мне, что происходит. Или что произошло. Господи, если даже он не хочет больше общаться… Антон хмурится, морщится — в живот ударяет паника. Он почему-то не думал, что Арсений просто может расхотеть общаться. Ой, блять. Антон что, не выживет? Разберется как-то. Просто хуево. Если это правда так. Антон старается не думать, куда это общение их ведет и что будет дальше, но, когда в мозг заползает только один этот хуев червяк — сомнения, охуевания, игнорирования, — сразу становится тревожно и плохо. Антон не хочет думать о будущем. Он и не думает: просто, блять, общается — по сути без задней мысли. Когда-то ему нравился Арсений. Просто нравился. А теперь… Они общаются с лета. Прошло всего полгода — а словно реально… всего две четверти. Огромная пропасть между июлем и январем. В голове Антона они сидят на овале напротив друг друга. И все это… все это время Арсений был — как если бы не было моментов, когда они бы не общались. Арсений просто ему нравился. Ни о чем другом и думать… не нужно было. А в последнее время Антона только тошнит. Он вычеркнул из памяти декабрь, продрался через январь, через тянущиеся перевернутой восьмеркой дни. Антон сделал все, чтобы все нахуй обо всем забыли, чтобы сейчас все шло так, как шло когда-то, чтобы проблемы словно никогда и не существовало. Антон просто больше не хочет ни о чем думать, что-то решать, лезть куда-то дальше собственного носа. Было и было. Хуево, да. Просто пиздец как хуево. Антону и сейчас не лучше. Но если это поможет вернуть все на круги своя — чтобы никто не доебывался, чтобы не привлекать внимания, чтобы все переключились на что угодно другое, — тогда ладно. Пусть все думают о трахающихся в туалете одиннадцатиклассниках, поломанных унитазах и о чем угодно другом. Пусть Арсений тоже не думает, почему Антону плохо, потому что Антону не плохо — ему просто заебись. Он же для чего-то да родился. Да. Антон потирает слипающиеся глаза, приподнимает с уха один наушник и прислушивается — на кухне играет радио, что-то громко рассказывает дед, кто-то из котов снова дерет косяк. Сплошной экшн на несколько квадратных метров. — Меня бесит, что Ванек с этими диплодоками общается. Антон возвращает наушник на место. Схватившись кончиками пальцев за край стола, подъезжает на стуле к нему ближе. — Че он вообще в них нашел? Типа… чувак, ты из какого теста сделан? Нахуя с долбоебами в коммуникацию вступаешь? Антону так похуй. Единственное, в контексте чего он думает о Ване, это то, что он много общается с Оксаной, а Журавль ревнует. Всю плешь им проел своими «неужели я ей совсем чуть-чуть не нравлюсь». Бедолага. На лето его отпускает, пока они не видятся, а потом по новой. — Из такого теста и сделан. — Не-е… Ванек не долбач. Он норм пацанелло. Макар хрюкает в трубку. — Лучше бы с нами общался. — Че ты так переживаешь за него? — Я добрый, очень мудрый человек. Я замечаю то, что никто не замечает. Я верю в людей и их души. Я не хочу смотреть, как душа хорошего человека сгнивает, пока он дышит одним воздухом с долбоебами. Антон вздыхает, хлопает себя с улыбкой по лбу. — О да, Макар. Ты прямо очень добрый человек. — Я да. Ко мне тянутся люди. Я знаю, какой дать им совет и на какой путь наставить. Направить. Короче, я самый… Он резко замолкает, и Антон уточняет: — Какой ты самый? — Сейчас. И он снова пропадает. Антон моргает — раз, два — и жмет на открытую вкладку с Википедией. Арсений так и не ответил. Может быть, есть что-то более важное, чем снова взять в руки телефон? Разве это занимает много времени — взять ебучий телефон и ответить? Сориентировать хотя бы чуть-чуть? Антон не доеба: он не будет написывать, тысячу раз задавать один и тот же вопрос, не будет напарываться лбищем на уже захлопнутую с размаху дверь. Но ему будет пиздецки беспокойно — от мысли, что от него что-то там скрывают. От мысли: Арсений никогда не говорит и не молчит просто так. Ожившая многозначность, не-случайность, от которой аж кровь стынет. Молчать просто так может Журавль. Не потому, что он тупой. Он просто такой человек. Блять, да даже когда начинает странно вести себя Макар — это видно. Это не его порода. С Арсением то же. Один вылетает из разговора, толком не реагирует на слова и постоянно что-то клацает. Второй тысячу раз извиняется и пропадает — словно даже нарочно избегая Антона. Но он для себя решил: Арсений его не игнорирует. Похуй, как там все на самом деле. Антон отключается от Макара и спускается на первый этаж. В лицо его уебывает запах масла, итальянских приправ и собачьей каши — смеси из пшеничной крупы, костей и копченой колбасы. Мама мешает кашу и смотрит в телефон. Дед испарился, радио выключено. — А где все. Антон кладет телефон на стол экраном вниз и садится на диван, вытягивая правую ногу. — Папка… дед уехал. — Куда? — Сказал, что скоро вернется. Логика вышла из чата. Антон молчит, и у него из-под ребер поднимается собачье бешенство. Кашей его не корми — будет клацать зубами и бросаться. Сука. Почему его так бесит, когда с ним нормально не разговаривают? — Начнем с малого да удалого… Мама резко кидает телефон на диван, и Антон аж подпрыгивает. В этот момент он поглаживал собравшуюся в комочек рядом Милку. Она надувается, как пушистая рыба-шар, и, медленно моргая, засыпая, смотрит в пустоту. Мурчит, хорошая. И даже не дергается, когда позади нее приземляется телефон. — Итак, где же все? Сеня — доебывает меня с самого утра. Он мог бы исследовать второй этаж, но у него маленькие лапы и он все еще просто карябает лестницу… вместо того чтобы на нее забираться. Чупа — рыжий маленький обосрыш. Антон невольно прыскает. Находит Чупу под столом — тот спит, свернувшись в крендель, на стуле. — Он наблевал в коридоре, а потом собрался идти срать под диваном, но я его вовремя вычислила. А где же Персик? Персик думает, что, раз ему больше лет, чем Сене, то ему все можно. Пизды тоже сегодня получил у меня и пошел гулять. На охоту. Принесет нам комара дохлого какого-нибудь. Так. — Мама оглядывается, а потом находит глазами сжавшуюся возле Антона Милку. — А эта бестия забыла, кто в доме главная женщина. У нас с ней был серьезный женский разговор. Антон посмеивается, игнорируя идиотское тревожное чувство в животе. Он дотягивается кончиками пальцев до торчащей из конфетницы дольки шоколада и закидывает ее в рот. Такое чувство, что он этим же куском и блеванет сейчас. — А Михуил — он у меня в комнате. Наказан. — Боже, за что? — Он так и промяукал мне, — ржет мама и снимает с плиты огромную кастрюлю со стряпней для Радика. — Сегодня утром обижал мать свою. Ну я ему и дала корма на одну штуку меньше. Прям на его глазах Чупе скормила. В любой другой день Антон бы угорал, делал фотки котов, пока они стоят, сидят, лежат, орут, докручивал бы традиционный мамин стендап на тему животных, но сейчас ему почему-то так хуево, что только и хочется — просто лежать и не вытягивать из себя слова и реакции, как сорняк — из земли. Когда мама возвращается с улицы, куда выпустила Радика и вынесла ему еды, Антон ей говорит: — Дед к той женщине поехал? Мама сначала молча пялится в холодильник. Достает оттуда кусок сыра и берет со столешницы нож. Антон садится, берет в руки телефон. Там только Макар: «скоро те напишу». — Ага. — А ты специально паузу выдерживаешь? Это типа тайна? — скривив губы, спрашивает Антон. Он просто, блять, не понимает. Они все угорают над ним? — Нет. Мама настырно нарезает на тарелку сыр. Антон сжимает руку в кулак, облокачивается на спинку дивана и пялится в проход в зал — в тот самый небольшой коридорчик, где ободраны котами обои и где даже лампы нет. — Ясно. Через секунду он добавляет: — Я хочу поехать на кладбище. И еще — сквозь подранную раздражением паузу: — К бабушке. Голос мамы — как хлопок железной двери. — У тебя прям шило в жопе? Почему ты просто не можешь дома посидеть? Она упирает руки, ладони, костяшки в бока и отбрасывает нож. Он падает на тарелку с сыром, и Антон бы не хотел это видеть. — Ты что говоришь. — Зачем ехать туда одному, я просто не понимаю, вот не понимаю — и все. — Мама отбрасывает лезущую ей в глаза челку и взмахивает рукой. Киношный жест, после которого надо выйти из зала и потребовать деньги назад. — Мы поедем туда все вместе в конце февраля. Антон приподнимает, посмотрев на маму, бровь. — Мам? У тебя все в порядке? — Со мной вообще все заебись. А ты сиди дома. Нехуй шляться по кладбищам. — Я просто хочу съездить к бабушке. Лучше бы он просто поехал туда сам, автобусом. У них в городе три кладбища, два за городом — а одно почти на выезде, и до него можно добраться городским автобусом, который проезжает мимо остановки возле школы Антона. Нужно только на другую сторону дороги перейти и подождать минут десять или пятнадцать. И все. — Господи, почему ты весны дождаться не можешь? На кой хрен тебе туда ехать в январе? — Это моя бабушка. И твоя мама. Она почему-то всегда воспринимает подобные порывы в штык. Даже когда дед раньше ездил на могилу один — пару раз в год, а то и каждый месяц… раньше, — она то ли обижалась, то ли просто злилась-раздражалась-бесилась и никогда не давала, ну, нормальной реакции. Человеческой. Реакции, какую могла бы, наверное, дать дочь, когда слышит, что ее отец хочет поехать к маме на кладбище. Может, Антон просто не понимает. Может, он тоже будет кидаться, когда мама… Щас его просто это раздражает. Бабушка бы так не говорила. Об умерших либо хорошо, либо никак, но его бабушка бы точно — без приукрас — не стояла бы сейчас в такой позе, будто Антон едет раскапывать могилу: с покрасневшими кулаками, злым лицом без следа улыбки, грусти, чего угодно, что словно… испытывают, когда говорят об умерших близких. Неужели его мама просто, блять, настолько ослепла от своей агрессии, что не замечает, чего Антон хочет? Он просто хочет прийти к бабушке. Посидеть на деревянной лавке, попялиться на ее фотку, на эти ебучие числа через тире. Его не хватит и на полчаса. Просто ненадолго. Это его бабушка. И ее мама. Антон переводит медленный, не верящий взгляд на маму. Она стучит ящиками, бросает нож в раковину, орет на прыгнувшего на столешницу кота. Что, вот что Антон сказал, чтобы она… Что с людьми вокруг происходит? Ебанулись, что ли, наглухо все? Он встает и вылезает через прогал между диваном и столом. Милка занимает нагретое место и начинает вылизывать шерсть, и Антон уже хочет ее забрать, но желание как-либо двигаться, что-либо делать — моментально отпадает. Телефон в руке жужжит. Написал Арсений. Спустя — сколько? — час. «Да-да! Вышел на прогулку, надо дневную норму…» Ага, прикол. Антон блокирует экран. — На кладбище нужно ехать всем вместе. — Когда ты — тогда — весь март, весь год чуть ли не постоянно ездила на кладбище, тебе никто ничего не говорил. — Антон сглатывает слюни и елозит языком по боковым зубам. Говорит, сделав вдох: — И когда ты постоянно пила корвалол и валерьянку, тебе тоже никто ничего не говорил. Почему тебе можно было горевать, а мне сейчас нельзя? Слова лезут, вытянувшись, развернувшись, изо рта. Антон пялится на маму, пока та пялится в стену — и снова держит в руке нож. — Я даже на секунду представить… господи, я понять не могу, что тебя бесит щас. Что? Я почему должен ехать только с вами? Почему тебя так… кочевряжит, — находит Антон слово, — потому что еду я туда? Нормально вообще? Мама ничего не отвечает — а могла бы. Антон бы, сука, с удовольствием послушал. Она на него наорала, напсиховала, побросалась ножом в раковину. Антон тоже хотел наорать. Его так заебало все сегодня, вчера. Он не знает, почему не орет. — Ты думаешь, что это на что-то повлияет, или что? Это моя бабушка. — Моя мама. — Антон вздрагивает от низкого, тихого голоса. Крепче стискивает в руке телефон. — Она говорила, что ни к кому во сне приходить не будет. И попросила, чтобы ей тоже дали покой. Антон так охуевает, что теряется. Его точно душат — холодными, мертвецки-холодными пальцами, и он ни шагу, блять, сделать не может. Он не знает, что она говорит, откуда эти слова, сказала ли их бабушка — и когда, при каких обстоятельствах, — или их кто-то передал. Покой. — Мы будем ездить на кладбище раз или два в год. Мама сильно сжимает челюсти, и Антону кажется, что она сейчас заплачет. Она добавляет: — А ты как хочешь. — И вытирает грязным полотенцем, которым драила пол, щеки.

***

Во понедельник их класс сажают на карантин — всего на два дня, будто это как-то поможет избавиться от эпидемии вшей. Во вторник Антон начинает сходить с ума от сидения на одном месте. Террариум, зоопарк, аквариум, загон. Журавль делает вид, что у него чешется голова и что его надо изолировать, а Макар как будто вытаскивает, поковырявшись в волосах, гниды и кидает их в рот — еще и причмокивает. — Вкусняшка, — говорит он и снова утыкается в телефон. Антон помнит, как в пятом классе у одной из одноклассниц — Лены, что ли, она в итоге ушла в другую школу, может быть, даже из-за этого — были вши. Они тогда две недели сидели в классе физики. Почему-то угорали над этой Леной много. Антон, наверное, тоже угорал. А что смешного было? Антон не знает. В этот раз не сказали у кого вши, а на уроки не пришло больше десяти человек — у кого-то ангина, у кого-то температура, у кого-то воспаление хитрости, а кто-то один затыркался со вшами один на тысячу. Антон залезает в сообщения, проверяет, не писал ли Арсений, бездумно присылает ему стикер — и дальше ждет. Ничего не меняется. Ебаная галка-одиночка. Учителя сменяют караулы — приходят к ним со стопками тетрадей и пакетами и никак не комментируют их заточение. Антон не понимает, как их «карантин» защитит других от вшей, если все все равно взаимодействуют в гардеробе и в коридорах, когда будут уходить. Лучше бы всем просто сказали сидеть дома. Антон бы с таким же успехом пинал хуи, листал ленту Контакта и лежал, надеясь уснуть. Их школу считают одной из самых хороших в городе, но Антону тогда страшно представить, какая должна быть не самая хорошая школа — у них тут часто куда-то деваются учителя, отменяют уроки или происходят всякие эксцессы а-ля сломанного унитаза, курева или траха в туалете или записанного на видео конфликта с бывшей медсестрой. Пиздец такой был — она орала на ученика, что он не притащил флюорографию, а кто-то запустил на своей странице прямой эфир и показал это. Вши — это просто вершина тающего айсберга. — А физ-ра будет? — спрашивает, подойдя к парте Антона и Макара, Юра — тот, который никогда нигде не отсвечивает, но получает лучшие оценки в классе. Их с Кузнецовой постоянно вдвоем отправляют на всякие викторины и олимпиады. Димка, кажется, когда-то Антону говорил, что «непроизвольно» с ним соревнуется. Но Дима какой-то… более свой, что ли. Говорит, что стремится к отличным знаниям и оценкам, но в итоге вместе с ними занимается великим восточным искусством «поебао». Макар, хохотнув, говорит: — Конечно да. Он придет и будет нам два часа рассказывать, как он черный пояс по каратэ получал. — Ну и отлично. Юре должно быть похуй: он освобожден от физкультуры и обычно сидит на лавочке с учебником по физической культуре — просто сидит, для виду. А физруку точно похуй, главное, чтобы он был в форме — как истинный спортсмен. Когда заканчивается пятый урок и Анастасия Павловна перестает ебать их сборником лабораторных, Антон встает, обходит, обогнув, первый ряд, и останавливается у третьего окна. Из кабинета английского тоже смотришь на старый заброшенный завод и кусок детского сада — в него раньше ходил Пашка. Из кирпичной кладки на фасаде выложены белка и номер садика — реально красиво. Антон ходил в длинное квадратное здание с квадратными окнами и квадратными качелями и песочницей. Во время тихого часу он никогда не спал, а, сука, мог бы — щас так жалеет. Столько времени на сон было. У них были трехъярусные койки. Они выглядели как прямоугольные шкафы, из которых можно выдвинуть длинные ящики-кровати — Антон всегда лежал на верхней, а Димка — на самой нижней. Мама приводила Антона ни свет ни заря и оставляла на темном нижнем этаже поварихам — пока не приходила воспитательница. Наверняка это как-то повлияло на его личность. Под окнами — с четвертого этажа плохо видно — проходит пожилая пара. Дед несет два зеленых пакета, а бабулька идет впереди и постоянно оборачивается. Наверное, они живут в тех пятиэтажках, которые стоят напротив завода, и возвращаются из «Пятерочки» возле школы. Антон вспоминает о бабушке, и к горлу, всколыхнув горечью пищевод, поднимается тошнота. С мамой они больше не разговаривали. Она только крикнула ему вчера, скоро ли он выходит из ванной, пока Антон просто стоял напротив зеркала и рассматривал россыпь воспаленных на подбородке прыщей. Наверное, хуйню-муйню какую-то занес, пока брился. Антон складывает руки на подоконнике и облокачивается на него. Мысли о бабушке неприятные, колючие, и Антон не хочет об этом думать сейчас. Он вслушивается в то, что происходит в классе, на секунду оглядывается — и словно ничего не видит. Размытое, жужжащее цветами пятно. Еще один бесполезный день, когда Антон мог такими же успехами остаться дома. Макар пришел в школу даже раньше Антона и с этого времени не вылезает из какого-то диалога. Он сказал, что это Ангелина, и у Антона было странное предчувствие — но Антон не лез. Поговорил с Журавлем про его сестру, которая, кажется, нашла квартиру в центральном районе, и про новые серии «Ходячих мертвецов», хотя Журавль так же далек от них, как Антон — от жизни с братьями и сестрами. Еще он сожрал остатки мармеладных червяков, которые валялись в рюкзаке, и переписывался с Арсением — тот наконец-то хотя бы голосовое записал. Болтал там что-то про погоду и планы после работы. Но даже этого не хватало — пиздец. Антон не пристает ни к кому с вопросами, ничего не требует, просто — как карта ляжет, нахуй. Позовут его в компьютерный клуб — заебись, спасибо. Расскажет Макар, что там случилось, — охуенчик, спасибо, братишка. Напишет что-нибудь Арсений — ого, спасибо, так можно, что ли. Нет прямо… сил на мысли. Антон все выходные провел в комнате, не понимая, есть ли у него смысл выходить наружу, если его там все равно никто не ждет — у всех свои секреты, которые в один момент поставили между Антоном и ними тонкую заслонку, а ее и ножом не проткнешь. Он наблюдает за статично-голубым небом. После двенадцати солнце прополощет в лучах стекла — пока что в его власти только восточная сторона, окна коридора, снежный двор и темно-зеленые ели. Летом они кажутся светлее. Рядом появляется Макар — он дергает ручку оконной рамы и распахивает ее. Антону приходится переместиться, встать слева от Макара — пока тот, улегшись на подоконник, вылезает башкой наружу. В кабинет пышет морозом — эта зима будто длится вечность. Макар высовывает язык. — Ты решил гниды закусить снежинками? Антон говорит это со смехом — но до Макара не сразу доходит, о чем он. — А? — Ты жрал гниды. — Я жрал только куриные яйца, — отвечает Макар, и Антон уже не понимает, зачем этот диалог продолжается. Он вздыхает и отворачивается — пялится в кусок живого неба, не скрытого стеклом. — Так что не гони на меня. Они оба молча смотрят в окно. Кто-то с третьего ряда орет им его закрыть. — Дай покурить нам. Антон секунду думает, что он реально достанет сигарету, но Макар просто вытягивает указательный и средний палец, прикладывает их к губам и втягивает щеки, словно делая затяжку. Антон фыркает и повторяет — причмокивает и отводит пальцы ото рта. — Маленький перекур зла не сделает, — добавляет Макар уже тише и выглядит так, будто о чем-то сильно задумался — будто у него в руках правда зажженная сигарета. — Тем более когда и крыша течет, и стекла выбиты, и замок дверной не работает. Вот. И как это, блять, понимать. Антон закрывает окно, и Макар делает шаг назад, после чего поворачивается лицом к классу. На них оборачиваются Ваня и Юра — тот, который успел посветить ебучим фингалом практически везде. Макар взмахивает рукой, мол, ниче такого, и те отворачиваются — Антон на секунду встречается взглядами с Юрой. У него уже зажило лицо, ни пятнышка не осталось — но лицо ударяет такой фантомной болью, что Антону хочется взвыть раненым волком. Он сжимает пальцы в кулаки, трет запястье, задевая фенечку, и смотрит на Макара. Тихо говорит: — У тебя что-то случилось? Какие выбитые окна? — Я сам не понимаю, Антох. Вроде все нормально. — Он тянет улыбку, больше похожую на грустную мину — ту, что бросили в гремучем лесу и забыли забрать. — А вроде и сдохнуть хочется. Самое хуевое — когда не знаешь, что говорить. Антон кусает щеку, бегает взглядом по лицу Макара и, блять, вообще не понимает, что ему сейчас сказать. Отвратительное ощущение, когда ты просто… бессилен. Единственное: — Понимаю. Антон все думал, как это описать. Это ебаное балансирование между неизбежным «все окей» и желанием подохнуть, чтобы больше ни о чем не думать, ничего не решать и ни на что не решаться — просто, блять, исчезнуть, как будто его никогда и не было. Разве мир много потеряет от этого? Еще раз вздохнув, Антон уже собирается сказать хотя бы что-то еще, но Макар — чуть не подпрыгнув и уже вытащив из кармана телефон, — веселым тоном говорит: — Прорвусь. Прорвемся. Не дрейфь. Антон смотрит, как тот обходит задние парты и садится на место — даже Журавлю что-то говорит, и тот ржет, и Димка уже оборачивается, Антона зовет — одной рукой и взглядом. Вот бы что-то, нахуй, изменить. В классе всем так срать, что Ирина Николаевна не идет на урок — даже Ира сидит, помалкивая, в телефоне. Антон смотрит на нее всего пару секунд, и что-то чешется, карябается в затылке, но он не понимает, что именно. Как будто он что-то забыл. — Она вшей боится, — шутит Макар про Ирину Николаевну и растекается по парте. Журавль ржет: — У нее же волос толком нет. — Это на голове. Антон громко прыскает — вместе с лопнувшим от смеха классом. Макар специально горланит, чтобы его было слышно всем — он же еще и прозвал себя главным шутом, который приносит только радость, смех и счастье. Антон бы не спорил — если бы только не эти двери, стекла и крыша. — Мы в презу добавили фотку Ирины Николавны, — говорит красный, как нагретые томаты, Журавль. Он сидит к ним боком — с локтем на их парте. — Чтобы эффект неожиданности был. — Эффект неожиданности — это твоя фотка на слайде с правами человека. — У меня есть право быть человеком. — И обязанность. — Я честный гражданин. — А где твоя честная гражданка? Журавль протяжно вздыхает. Антон хмурится — и до него наконец-то доходит. — Блять. Презентация. Они вчетвером смотрят на Иру. — Она же не могла забыть? — с сомнением спрашивает Антон шепотом. Дима пожимает плечами, Журавль ковыряет пуговицу на рубашке, а Макар снова сидит с задумчивым лицом. — Не могла? Это же невозможно. Дима — мистер Очевидность: — Подойти к ней и спроси. Да пиздец просто. Как же Антон обосрался. И тогда, когда хуйни ей наговорил, и сейчас. Им уже в четверг рассказывать, а он даже не помнит название темы. Диму поставили вместе с Есенией — он говорит, что он взял на себя текст, а она оформление. Антон решает не произносить вслух, что в их с Кузнецовой «тандеме» она бы ему даже вставить скопированный текст на слайд не доверила бы. Когда им говорят идти домой, все начинают жаловаться, что они полчаса просто так просидели — оказывается, Ирина Николаевна сегодня на каких-то семинарах, а об их уроке все забыли. Антон думает, как ему подойти к Ире, когда та уже сматывается — и за ней приходится чуть ли не бежать вплоть до первого этажа. Она быстро сворачивает в гардероб, а потом так же сразу из него выходит и упездывает в сторону библиотеки и кабинета директора. Антон хлопает себя по лбу. — Не думал, что Антоха будет бегать за Иркой. Димка хлопает его по плечу, пока Макар смеется и заходит в гардероб. — Иди за ней. Почему у него такое чувство, словно он идет на эшафот? Откуда этот ебаный страх? Это же просто Кузнецова. Он пожимает руку Димке, перекидывается с ним парой фраз и идет за Ирой, обдумывая то, что хочет ей сказать. Надо ли ему извиняться? Есть ли в этом смысл вообще? Или он слишком серьезно относится к презентации, которую задала даже не Анастасия Павловна, а просто Иван Алексеевич — у них абсолютно панибратские взаимоотношения, и он вряд ли бы поставил Антону двойку. Тем более когда презентаций дохуя выходит на два урока. Да уж. Антон останавливается в небольшом коридоре — смотрит в протянутый на метры вперед узкий проход в медкабинет слева, на закрытую дверь к секретарю и директору и в библиотеку — сквозь оставленную щель видит свет и зеленые стены. Если бы она щас вышла сама, было бы в тыщу раз лучше. Антон поправляет челку, одергивает свитер и тянет дверь на себя. Он видит Иру сразу: она стоит возле ближайшей полки с книгами и что-то там рассматривает. Антон здоровается с библиотекарем — женщиной, которая никогда ни на кого не орет и ведет себя так, словно каждые выходные уезжает на Випассану, — и подходит к Ире. В библиотеке слишком тихо, чтобы не было слышно, о чем они говорят. — Что? — спрашивает Ира, даже не смотря на него. Она тянется за какой-то книгой, но так и не берет ее, и Антон думает, что это просто актерская игра. — Пришел вымаливать прощение. — Не надо мне этого. Что надо? Она разворачивается к нему и складывает руки на груди. Ногти у нее короткие и квадратные — без покрытия. А на заусенцах ранки. Грызет, что ли. — Тебе стало мало библиотеки в Хогвартсе и ты решила сюда прийти? Сука, ты че несешь. Антон мысленно разворачивается и уходит. Но Ира даже фыркает — и не отводит от него взгляд. Антон вздыхает. Произносит, чуть сбавив тон: — Я долбоеб, который забыл про презентацию. Как нам ее сделать? — Я уже ее сделала и распределила части текста. — Внутри падают, разомкнувшись, тяжелые цепи. Антон как дурак улыбается и кивает. — Я скину тебе завтра. Или сегодня, — добавляет Ира, на секунду посмотрев на библиотекаря, — если это имеет для тебя значение. — Имеет, — через силу говорит он. Ира внезапно говорит «до свидания» и просто уходит — Антон устремляется за ней. — Я бы тогда не приперся сюда. — Какая большая честь. Антон пялится в ее затылок — под резинкой, которая держит высокий хвост, собираются петухи и торчащие, наэлектризованные светлые пряди. Они выходят в школьный холл и останавливаются — одновременно — у колонны. Ира говорит: — Ты же не думал, что я какая-то дура, которая забыла о задании? — Я не думаю, что ты дура. — По тебе такое сказать нельзя, — серьезно отвечает она, и до Антона только сейчас доходит, как сильно он ее обидел. — Вечно… строишь из себя павлина. Чего ты этим добился? Что я тогда плохого тебе сказала? Антон молчит. Она льет в его уши самые справедливые и точные замечания — как Дима тогда. В моменте, когда Антона все бесит и заебывает, он не подбирает выражений и говорит как думает и чувствует — никакого фильтра у него нет. А сейчас ему стыдно. И стыдит его сама Кузнецова — с таким видом, будто ждала неделю, чтобы это сказать. Она и ждала. — Я понял. — Если ты меня ненавидишь за что-то, ты так и скажи. Я и слова тебе никогда в жизни не скажу. Слава богу, что не живем на одной улице. Это она к чему вообще. Антон смотрит ей в глаза, переваривает каждое слово — злости в нем нет, потому что он просто, нахуй, рад, что ему не придется ебаться с этой презентацией и что Ира не пошла жаловаться, что он нихуя не делает, — но чувствует он себя жалко. — У меня нет к тебе ненависти. — Славно. Антон поднимает взгляд. Из столовой выходит Арсений — он смотрит вперед, но, наверное, подметив боковым зрением кого-то, находит глазами Антона. Чуть не спотыкается на месте. У Антона съеживается, будто замерзнув, сердце. Он пялится на него, чуть приоткрыв рот, и забывает, что перед ним стоит Ира — и что она, кажется, продолжает что-то говорить. Ее голос проходит мимо ушей — как Арсений мимо них. Антону, наверное, снится — он настолько красивый, высокий, такой охуительно красивый, что потекли бы слюни, если бы у Антона не пересох рот. Он его сегодня вообще не видел и даже не пытался искать — не смог бы. Он… оказывается, так сильно хотел его увидеть, увидеть — своими глазами, не через телефон или что-угодно-еще. Просто посмотреть на Арсения. На губы ползет улыбка — настолько предательская, что Антону нужно вернуть себя назад, сюда, в этот ненужный разговор, диалог, который почему-то не закончился еще в библиотеке. Ира стоит перед ним, а над ее головой — Арсений, и у Антона почему-то вдобавок сохнет горло. — Я пошла. Скину сегодня все. — Ага, — отрешенно говорит Антон и на мгновение жмурится. Арсений пробегает мимо, и Антон делает вид, что что-то ищет. Ира шумно выдыхает — она все еще стоит на месте, и Антон обходит ее сам. Он вообще не умеет делать вид, что ему похуй. Сердце готово загореться, хотя еще минуту назад покрылось ебаной ледышкой. Ему надо Арсения вернуть.

***

Попробуй его еще поймай: Антон всю среду, как идиота кусок, расхаживает по третьему этажу в поисках Арсения, как в поисках сокровища. Он мог бы ему написать, да, сказать, что хочет с ним увидеться — хотя бы, блять, пересечься, — но молчит партизаном: просто каждую перемену хотя бы на минуту поднимается или спускается сюда. После физики — она была вторая перед химией на первом — Антон специально долго собирался, чтобы дождаться, пока Арсений распахнет, как обычно делает, дверь в коридор, но: хуй там плавал. Его словно вообще в школе нет и не было. Это пиздец подстава. Антон очень, до пизды отходчивый: он уже как будто бы и забыл о том, на что обижался или злился на прошлой неделе — или даже в понедельник или вчера. Бесит просто, нахуй, что делать первый шаг должен он — хотя не то чтобы он и виноват в чем-то. Он вообще… нихуя плохого — объективно — не сделал. У них у всех какие-то свои траблы с ним. Иван Алексеевич меняет местами общество и историю, поэтому на предпоследнем уроке они уже начинают слушать презентации. Кузнецова вчера скинула Антону текст и презу, а потом вдобавок спросила, не хочет ли он выступить сегодня. Антону так-то похуй, но он уже настроился на четверг — поэтому их очередь будет завтра, а завтра не существует, поэтому вдвойне похуй. Макар и Журавль доводят всех до слезного смеха: у них нет ни одного «нормального» слайда — везде есть прыгающие блестящие гифки, анимации из двухтысячных, мемы с кродующейся мышью и их фотки — на камеру ноутбука и детские. Иван Алексеевич заценил и поставил им обоим пять, а другие презентации все слушали чуть ли не с храпом — а Антон даже в экран не смотрел. Он читает сообщение от Иры: «Ты оценил происходящее?» — и не знает, что ей отвечать. На истории Антон отпрашивается в туалет и решает: сейчас он пойдет на третий этаж и зайдет к Арсению сам — вряд ли у кого-то будут вопросы, потому что только у них, долбоебов, сегодня семь уроков. Он весь такой смелый и дохуя готовый на все, а коленки трясутся — пока он спускается по ступеням и придумывает, что Арсению сказать. Это уже даже не смешно. Они ведут себя так, будто вообще не общаются. Может, Арсений этого и добивается? Может, Антону самому так заебись? Он даже себя не понимает. Наверное, если бы было заебись, он бы и презентации смотрел, и с Макара и Журавля угорал, и Кузнецовой бы что-то ответил — чтобы хотя бы что-то новое в школьной рутине было, блять. А ему из этого хочется только Арсения — и он сейчас заходит на третий этаж, где можно было бы почти-почти почувствовать его запах, пойти за ним по следам, как охотничья собака, и вцепиться в него, и сделать что-то такое, что его бы вернуло. Откуда-то. Он же не мог далеко уйти. Антон застывает около дверей на лестницы. Осматривает коридор. На лавочке стоит маленькая коробка от молока, а в конце коридора кто-то оставил пакет. Нет голосов, все двери закрыты. А потом Антон слышит, как где-то льется вода. Кран сразу закрывают, и у Антона срабатывает чуйка, внутренний радар, загорается датчик: это точно Арсений. Он прямо готов поспорить — на миллион, которого у него нет, или на себя самого. Придумать что сказать. Подойти, привлечь внимание. Вот это совпадение, Арсений. Я тебя как будто почувствовал. Антон вытирает ладони об штаны и делает несколько шагов — два вперед и один за поворот, в закуток, где находятся туалеты и кабинеты физики и Арсения. Зимой здесь еще темнее, чем обычно, и даже включенная лампа не помогает. Двери в пацанский и девчачий туалет закрыты. Но вода снова льется — и Арсений правда там. Антон встает на пороге и смотрит на него. Арсений не подпрыгивает, но широко открывает глаза. Антон облизывает губы, склоняет голову к плечу. Несколько секунд тишины до того, как кто-то из них поздоровается — или что-то сделает. Сердце у Антона бьется везде и сразу: сдавливает горло, теснит мозг, падает в пятки и подпрыгивает обратно, рикошетом отскакивая от ребер. Арсений смотрит на него, все еще держа лейку под краном, и у него все на лице написано — нихуя ему не насрать. У него просто что-то случилось. Сейчас Антон в этом уверен. Вода из лейки льется за край. — Пора выполнять долг. Голос выдает: съезжает на более тихий, низкий тон к концу. Арсений, не отворачивая головы, вслепую нащупывает кран, закручивает его — и в туалете повисает тишина. С других этажей тоже ничего не слышно. Если бы Антон захотел, он бы, наверное, смог услышать, как бешено у Арсения стучит сердце. Судя по его краснеющим — в полумраке темнеющим — щекам и странно-судорожным движениям, когда он выливает лишнюю воду из лейки и тихо просит Антона отойти, а потом забегает в кабинет — но не закрывает дверь. И первым делом, когда Антон появляется на пороге, уточняет: — Какой долг? Он — в окружении своих книжек, бумажек, бесконечных полок и всякой мелкой хероборы, которая ему очень нужна — становится особенно красивым, по-другому красивым. Антон закрывает рот, чтобы не выглядеть слабоумным, и делает медленный шаг вперед. Тоже — не закрывает дверь. У него есть примерно минута. Или две. Арсений прикусывает нижнюю губу. Или три. — У нас был спор осенью. В тот период Антон сейчас даже мысленно не возвращается. Декабрь стер все, что было до него, — там некуда возвращаться. Где-то было лето, пиздец жаркое, но, спасибо, сухое, в котором для Антона не существовало зимы и будущего. Сейчас для Антона так же не существует лета — и будущего, того многообещающего, долгожданного «завтра». На экране телефона всегда «сегодня», и весь мир сидит в нем безвылазно, как в бункере. Осенью. Антон даже сути спора не помнит. Спор вообще был? — Я помню, — выдержав паузу, которая была бы длинным многоточием в сообщении, Арсений слабо улыбается, проводит ладонью по столу, словно вытирая пыль, и садится на стул. Тот чуть покачивается под его весом. — Я все помню, конечно. — На кухонном столе? Увлажнитель издает влажный «пш», и Антон слегка вздрагивает. Арсения это даже не колышет — он шире улыбается, тихо хихикает и протягивает одно: — А-а?.. Антон взмахивает рукой и мотает башкой. Нахуй он эту песню вообще приплел. — Я знаю, что там поется. — Согласен на такое? Охуеть. Антон прикрывает глаза. По щекам ползет краснорожий, поддатый стыд. Он кусает уши и пачкает шею и плечи. Можно вести себя как дохуя уверенный пацан, флиртовать, словно говоришь что-то обычное, делать комплименты и даже, нахуй, нюхать его шею или тыкать и массировать спину, но — не говорить о таких вещах. У Антона перед глазами пролетают все варианты развития событий, когда он сказал о кухонном столе, но ни в одном из них он не краснеет, как жопа макаки, и ни в одном из них Арсений не прячет лицо и не трет вмиг порозовевшие щеки. Нигде там — в ебаном витке бесконечной вселенной — Антону не нужно открывать и закрывать рот, а потом говорить: — Извини. Я перегнул. Точно перегнул. Да я залез в твою квартиру и лег рядом с тобой в постель. Надел твои трусы и кончил в них. Подсматривал за тобой в душе. Попросил поцеловать — и еще, и еще попросил поцеловать. Вот что называется простым, весящим примерно как один килограмм железа против ваты: перегнул. — Нет, все в порядке. Правда. Ты же… ты же пошутил. И смотрит еще так, словно Антон правда сказал, что Колобок повесился — а не спросил, согласен ли Арсений на секс на кухонном столе. Он теперь правда репитом в голове — вот только он даже не случился. И никогда не случится. И вообще — Антон, нахуй, в край обнаглел. Он говорил что-то о споре, не озвучил шутку о грибах, даже на стул не сел. Ему надо уже возвращаться. Это хуйня какая-то получается. — Антон, — виноватым, скользящим голосом начинает Арсений, и Антон поднимает на него взгляд, — давай ты пойдешь? Я не прогоняю тебя, не подумай, просто… кто угодно может подняться на этаж и зайти ко мне. Я не объясню, что ты тут делаешь. Он не объяснит. Антон, наверное, впервые задумывается, ставит себя на место Арсения. К тебе приходит какой-то десятиклассник, которого ты пытаешься считать другом — а не просто левым человеком, ты прямо пытаешься считать его другом, — и тебе надо его выгораживать, нужно продумывать, просчитывать все. Чтобы не было вопросов, чтобы никто… Чтобы все оставалось чем-то обычным. Антон на мгновение сжимает себе горло, трет затылок. — Да. Реально. Пойду я. И продолжает стоять на месте. Ему все еще безумно стыдно. Грязно — из-за себя и своих слов. Это не та тема, о которой Антон может позволить себе шутить. Говорить что-то Арсению. Антон пялится ему в глаза. Самые красивые, самые добрые. В них нет ни капли зла и намерения обидеть — а Антон так злился, раздражался, что Арсений ему что-то не говорит, будто он мог… после всего… Пытаться Антона слить. Да пиздец. Арсений часто-часто моргает — вот-вот взлетит. Антон склоняет голову к плечу, облизывает губы. О, Арсений… это пиздец, как часто я думал о тебе в той координатной плоскости. Как часто я тебя по ней раскладывал — на всех осях и поверхностях. До искр из глаз, до боли в ладони от трения. Просто, сука, пиздец. Позор на позоре, а залито это сверху стыдом. Антон вздыхает. — Я это сказал, не потому что не уважаю тебя. Я просто тупой придурок. Арсений продолжает смотреть на него, и Антону кажется, что время останавливается. Одна минута. Две. Уже три. Он выходит из кабинета вместе со звонком — тот действует оглушающе. Бьет по мозгам, как смесь пива и водки, и выставляет Антона за дверь почти на автоматике. Арсений машет ему, просит, чтобы Антон ему писал-писал, а еще говорит, что напишет ему сам. Будто бы ничего не было. Ни той недели, ни странного, неловкого разговора про спор, ни антоновских слов, которые продолжают сидеть в голове. И это самое странное. Функционировать, когда что-то закончилось — на сегодня, на месяц, навсегда, — и понимать, что все просто идет дальше. Они с Арсением увиделись, встретились, вроде бы даже не поссорились, как-то, хотя бы как-то поговорили. И вроде в этом даже был смысл. А вроде ничего и не поменялось. Себя деть некуда. Что делать — тоже не понятно. Просто застреваешь в одном и том же дне, в одном часе, в одном кабинете. Ты уже сидишь у себя на кровати дома, а все еще думаешь, что мог сказать иначе. Арсений уже рассказывает что-то другое, а ты все прешься, тащишься назад. И вы вроде не в ссоре. Вроде — снова — часто говорите. Будто антоновский приход все решил. Но все равно ощущение, что что-то — где-то — почему-то — не так.