Скандал с продовольствием

Следующей остановкой стал основной смесовый цех, где из различных углеводов создавался универсальный субстрат, который затем обогащали витаминами, микроэлементами и прочим. Понадобись мне добавить в конечный продукт отраву, я бы сделала это именно здесь. Оставалось надеяться, что отравители думали так же: потому что если бы пришлось начинать расследование со стадии производства фурфурола (его выделяли из сельскохозяйственных отходов километрах в двух от смесового цеха) и искать след там, я бы точно дошла до ручки.

* * *

Глава цеха пребывал в истерике и был раздавлен до такой степени, что даже стоявший за спиной коллега смотрел на него с холодным презрением. Я заметила и военную выправку, и ледяной взгляд, и то, что этот человек явно узнал, что за форму я ношу (хотя она и была прикрыта бронежилетом), а ещё я заметила, что он едва сдерживает отвращение к окружившим его людям в белой броне — и пришла к выводу, что он бывший офицер. Возможно, даже из НИ-войск. Я решила сперва поговорить именно с этим арестованным в надежде, что его образ мыслей будет мне более-менее понятен. Есть у меня один-два знакомых отставника, так вот по опыту могу сказать, что военную квалификацию они ценят даже больше, чем ярые служаки. Первые мои вопросы были отрывистыми и чёткими по форме — подобным приёмом я почти не пользовалась со времён Академии, и сейчас он чудесно сработал. Итак, капитан Эйглин (в отставке) действительно служил в НИ-войсках. Я позволила ему где-то минуту предаваться воспоминаниям, чтобы он немного расслабился, но едва решила продолжить разговор, явился сержант, которого я послала составить компанию SR8 у ближайшего загрузочного узла (мне нужен был самый свежий из загруженных в систему рецептов), и доложился, перебив Эйглина на полуслове. Бывший капитан окатил сержанта таким ледяным презрением, что меня пробрало до костей. Так смотрят на насекомых, иной раз — на дроидов, но не на людей. Я слушала доклад штурмовика, а сама, повинуясь интуиции, представляла на своём месте кадета Гуос — самую отвратную корусантскую сволочь, которую имела несчастье знать. И не удивилась, когда Эйглин в твёрдой уверенности, что встретил родственную душу, спросил: — Могу ли я поговорить с вами, лейтенант… — он бросил на меня многозначительный взгляд, —…наедине? Джекпот. Я повернулась к сержанту и жестом велела ему отойти: — Слышали? Оставьте нас в покое ненадолго. — Сэр? — сержант был явно обескуражен, но ему хватило ума следующие слова произнести так, чтобы их услышала только я: — Надеюсь, вы знаете, что делаете, сэр. Я тоже, сержант, я тоже… Ещё один взмах руки: — Подождите там. Думаю, вы услышите, когда мне потребуется ваша помощь. — Понял, сэр, — донеслось из комма, затем сержант лихо отдал честь и вместе с остальными штурмовиками отступил к стене. Отставной капитан проводил его полным холодного отвращения взглядом и пробурчал что-то вроде: «Никакого уважения к старшим по званию». Я не обратила на это внимания, он замолчал. Ну да, иной раз нужно сделать ставки задолго до начала игры. Я вернула датапад в чехол, щелчком убрала от лица комм, затем прикрутила чувствительность до минимума и, не забывая думать о кадете Гуос, произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь: — На моём предыдущем корабле во время ежемесячных полномасштабных учений для штурмовиков капитану нравилось выбирать добровольцев на роль противника из служащих НИ-войск. По его словам — для воспитания правильной злости. Эйглин потемнел лицом: — Настоящий офицер никогда бы… — начал он и разразился пространной речью на тему того, что штурмовики в массе своей лишены манер, интеллекта и положительных качеств вообще. Особенно по сравнению с НИ-войсками — светочами ума и дисциплины. Я время от времени поддакивала, делала вежливое лицо, а сама ломала голову, как бы ухитриться и раздобыть персональную копию этой речи — и мой датапад, и коммы штурмовиков всё записывали. Это сокровище мудрости точно надо отправить брату. Обзову его как-то вроде «Никчемушность» — лучшего слова для этой тщательно продуманной, но глубоко самовосхваляющей тирады было не подобрать. Эйглин решил отдышаться и риторически вопросил, знаю ли я, насколько моё образование дороже обучения штурмовика. — В тридцать один раз, — не задумываясь ответила я. — Именно! — радостно воскликнул отставной капитан и пустился рассуждать, что в глазах Империи и вообще кого бы то ни было штурмовики ничего не стоят. А поскольку своим ответом я зарекомендовала себя не только как осведомлённый и внимательный слушатель, но и как человек, которому действительно есть дело до такого рода вещей, он не сумел удержаться от соблазна понежиться в лучах признательности со стороны равного по интеллекту. Судя по произношению, Эйглин был родом откуда-то из Ядра. Я слушала его, и некая чисто логическая часть меня восхищалась нерушимой цепью его рассуждений. Доводы Эйглина были глубоко рациональными, логика безупречной — если принять постулат о том, что жизнь штурмовика ничего не стоит — постулат, под которым подписалось бы слишком много людей. И этот человек добавлял в продовольствие для штурмовиков смесь толчёной мякины и яда не из банальной жадности или желания навредить — по крайней мере, так это выглядело в его собственных глазах. Дело было в твёрдом убеждении, что штурмовики не стоят того, чтобы на них переводили настоящую пищу — так что пусть жрут мякину. А добавка фурфурола, для того, чтобы сошлись результаты анализа, оказалась просто хитростью, деньги при этом выступали всего лишь в качестве дополнительного преимущества. Впрочем, преимущество оказалось весьма доходным. Упомянутые цифры… впечатляли. Когда Эйглин внезапно сменил тему на «какая жалость, что приходится идти на определённые траты независимо от интеллекта получателя» — интеллект, в глазах капитана, был единственной ценностью, остальная часть меня, как-то вдруг обнаружив, что удерживать вежливое лицо становится всё трудней и трудней, решила, что хватит, наслушались. Я медленно кивнула, пользуясь моментом, чтобы размять затёкшую челюсть, и широко осклабилась: — Вам не кажется, что уже хватит, сержант? Все полвзвода шумно с этим согласились, и на этот раз я даже почти не притворялась, когда произнесла: — Лорду Вейдеру тоже будет очень интересно вас послушать, Эйглин.

* * *

Всё это время я старалась не загораживать арестованного, чтобы поле обстрела между ним и штурмовиками было чистым, я глаз не сводила с его лица — на нём застыло чуть снисходительное выражение, которое сменилось яростью, но всё-таки мне следовало бы следить и за его руками. Что-то с громким стуком упало, меня отбросило назад, а поверх моей головы весь полувзвод со всей силы начал палить парализующими. Боли не было — пока я не приземлилась на спину и не увидела, как от живота поднимается дым. Проклятье, больно-то как. Я не могла дышать, попыталась свернуться клубком, чтобы стало полегче, но кто-то заставил меня лежать спокойно. Где-то рядом с головой с тошнотворным звуком ломающейся кости опустился на пол ботинок. Этого звука оказалось достаточно, чтобы вызвать прилив адреналина — я наконец-то смогла глотнуть воздуха. — Нужен. Живым, — просипела я, и нависшая фигура в броне заверила, что арестованный схвачен, потом обернулась и стала звать врача, перемежая это с обещаниями устроить тому, кто отвечал за обыск арестованных, очень весёлую жизнь. Кажется, это был сержант. Несмотря на все попытки успокоить меня, я приподняла голову, пытаясь осмотреться, и увидела кое-что на полу. И тут же поняла, что осталась жива и задыхаюсь от боли вместо того, чтобы валяться располовиненной, лишь по одной причине. Да в генерала влюбиться можно! Неловкая пауза и ворчливое: «Вот сами ему об этом и скажете», — дало понять, что я, хотя бы отчасти, рассуждала вслух. То ли это была попытка приободрить, то ли явный отказ обсуждать подобные темы со старшим по званию — но если бы не было так больно, я бы точно рассмеялась.

* * *

Явился врач, дал мне кислородную маску, которая сотворила настоящее чудо (даже несмотря на поверхностное дыхание — всё, на что я сейчас была способна), и со скоростью, которая выдавала немаленький опыт, стянул с меня бронежилет. Когда он начал закатывать мундир, сержант дёрнулся и резко втянул в себя воздух — я успела ужаснуться, но врач просто провёл сканером по телу, сделал мне укол, после которого стало намного легче дышать, потом ещё один — и почти вся боль куда-то делась, помазал мой обожжённый живот бактой и вынес вердикт «серьёзных внутренних повреждений нет». Не будь их вовсе, это прозвучало бы куда более обнадёживающе. Потом он поднялся и бросив: — Всё как на учениях, серж, — повернулся, чтобы уйти. Не стоило ожидать от полевого врача особой чуткости, но это было уже как-то грубо. Я выставила ногу, зацепила его лодыжку и едва не повалила наземь — и всё это так быстро, что любой из инструкторов Академии мог бы мной гордиться. Потом, цепляясь за сержанта как за опору, я умудрилась кое-как сесть, не потревожив при этом ушибленные мышцы живота. — Простите моё невежество, капрал, — вымученно произнесла я, — но поскольку меня в первый раз ранили, я не знаю, как было на учениях. Вы меня не просветите? — Да, сэр, прошу прощенья, сэр! — кажется, он не привык, что пациенты с ним пререкаются. — Следует… Хм, в смысле… Следующие несколько часов вам нужно оставаться на месте, сэр, пока не организуют возвращение на корабль. Но до тех пор кто-то должен за вами приглядывать — на случай шока. Сэр. Я кивнула, слабым жестом отпустила его восвояси и решила попрактиковаться в искусстве передачи командования.

* * *

Спустя десять минут меня устроили в прекрасном кресле с откидной спинкой среди каких-то тюков с продовольствием, с флангов от меня для присмотра и охраны сидели двое штурмовиков, а остальной полувзвод вместе с SR8 я послала собирать образцы сырья, пробы из каждого контейнера с продовольствием, а также прочие улики, необходимые для завершения дела. Я откинулась на спинку, в голове от болеутоляющего был приятный туман (стандартная фасовка содержала дозу, рассчитанную на мускулистого мужика), и как только сержант скрылся с глаз, несколько мгновений провела идиотски ухмыляясь. Вспомнилось, как он путался, как ко мне обращаться, пока я не заверила его, что во флоте обращение «сэр» принято по умолчанию независимо от пола, так что он спокойно может поступить так же. Похоже, шлем и толстый бронежилет настолько замаскировали фигуру, что он принимал меня за субтильного низкорослого парня — пока военврач не снял с меня мундир, и сержант вдруг не обнаружил, что держится руками за некие неподобающие места. Эта ухмылка и выдала несколько пограничное состояние моего рассудка, поэтому спустя пару минут тишины один из штурмовиков рискнул спросить: — Сэр? Я отчётливо, но ободряюще хмыкнула, и он решился продолжить: — Сэр, это правда? В смысле, действительно в тридцать один раз, сэр? — О да, — я гордо улыбнулась, вспоминая. — Забавный побочный эффект дружеского соперничества между родственниками. Хотя, я вас уверяю, имелись в виду чисто затраты на обучение. По мере прохождения боевых действий этот коэффициент резко падает. Опытный ветеран вроде вашего сержанта скорей всего вдвое дороже меня, с учётом всех расходов… — я поймала себя на том, что начала заговариваться. Интересно, дело было в щедрой дозе болеутоляющего или врач вколол мне что-то из разряда «растормаживающих средств», которые предназначались для арестованных. Штурмовики, кажется, начали подозревать то же самое, поэтому после оторопелой (или мне померещилось?) паузы в разговор влез второй: — А остальное… сэр? — Тоже правда. Капитан Горан регулярно записывал в добровольцы НИ-подразделения, административный персонал, второстепенных техников и прочих — в общем, весь список сверхштатников. Все они, конечно же, были гордыми служащими имперского флота — в отличие от тех бедных, заблудших дураков, которые пошли в армию… Ещё одна пауза — вот теперь явно оторопелая, а потом второй штурмовик с абсолютно каменным лицом произнёс: — Да, сэр, Бедный — это я, а Заблудший сидит справа от вас, сэр. А смеяться всё равно оказалось больно. Даже с анестетиком.

* * *

Последнее, что я попросила сержанта захватить — это штука, которую я заметила на полу. Технически, это было вообще не оружие, а инструмент. Плазменный резак, если точнее — по крайней мере, так его называли на борту «Исполнителя» техники — был одной из немногих вещей, которые могут легко резать почти все виды стандартных упаковочных ящиков. Чего только не узнаешь, когда шерстишь запасы целого ЗСР. Броню первого класса эта штука тоже разрезала бы без труда. И даже броню второго — её стандартно используют офицеры НИ-войск. Как показали камеры наблюдения (SR8 всё сохранил), резак всё это время был там — примагниченный к одному из контейнеров (те образовывали нишу, которую я и выбрала для проведения допроса) и внешне очень похожий на часть упаковки, особенно для неискушённого взгляда. Итак, кто бы ни отвечал за обыск арестованных на предмет оружия, его нельзя было винить за предпринятую Эйглином попытку разрубить меня пополам. Вина была целиком на мне. Я боялась писать об этом в рапорте, а особенно — объяснять генералу Вирсу, как умудрилась без единого выстрела убить в хлам бронежилет четвёртого класса. Энергетический удар оказался настолько мощным, что броня не смогла ни поглотить, ни перераспределить его, поэтому просто расплавилась и испарилась вплоть до внутренних слоёв. Последние всего лишь сделались обжигающе-горячими, и под действием выделившихся газов их просто вдавило мне в живот в соответствии с третьим законом динамики.

* * *

Возможность для объяснений представилась скорее, чем можно было ожидать: генерал уже ждал нас в зоне высадки, ему было поручено меня забрать. От его беглого, но внимательного взгляда не укрылось ни отсутствие на мне бронежилета, ни обожжённый мундир (ну хоть дым не идёт, и то хорошо), ни топтавшиеся позади меня штурмовики, которые помогали мне сохранять вертикаль. — Влипли в неприятности, лейтенант? — в лоб спросил он. — Арестованный предпринял акт отчаяния, сэр, — поспешно ответила я. — Ничего серьёзного. — Маленький совет, лейтенант, — произнёс генерал, и что-то в его тоне заставило меня поднять взгляд и посмотреть ему в глаза, — если уж решили завести привычку врать старшим по званию, то имейте в виду, что врать, когда этот самый старший по званию абсолютно точно заметил, что ему врут, это дурной тон, — а потом, после выразительной паузы, добавил: — Или НИ-войска настолько отмежевались от остальных вооружённых сил, что на их жаргоне покушение на офицера с заданием высшей категории — вас едва не сожгли заживо в бронежилете четвёртого класса — означает «ничего серьёзного»? — Нет, сэр. Прошу прощения, сэр. Вирс нетерпеливо покивал, делая знак продолжать, и я подчинилась: — Я допустила ошибку в суждениях, сэр. Мозгом всей операции был бывший офицер НИ-войск, — я постаралась сохранить равнодушное лицо и голос, но, кажется, не получилось. — И он был очень рационален, когда объяснял, что не сделал ничего дурного. С моей стороны было ошибочным полагать, что он будет вести себя столь же разумно даже после того как поймёт, что остальная часть галактики с ним не согласна. Этого больше не повторится, сэр. — Это точно, — пробурчал генерал. — Где эта мразь теперь?