Искра

       Чонгук никогда бы не подумал, что захочет романтического пробуждения в объятиях, но шикарные апартаменты с широкой кроватью и дорогим шелковым бельем, так или иначе подобное желание вызывали. На самом деле жутко заманчиво было даже просто представлять размеренное дыхание, щекочущее шею, его горячее тело, к которому всегда приятно было прижиматься, его сонное лицо и ленивые поцелуи, и может быть, что-нибудь подобное их утро и скрасило бы, если бы всё пошло по плану, но взамен Чонгук получил только взволнованное лицо Тэхёна прямо перед глазами и довольно бесцеремонное вцелом пробуждение.        — Чонгук-и, — раздавался громкий шёпот, и за плечи тормошили всё сильнее, — вставай, пожалуйста. Нам нужно идти, и как можно быстрее.        Он уставился на Тэхёна вопросительно, а весь его вид говорил о том, как сильно он потрепан и недоволен из-за короткого сна и довольно странного пробуждения.        — Прости, что так вышло, — виновато шептал Тэхён, убеждаясь в том, что Чонгук все-таки проснулся. — Мне позвонил Юнги и сказал, что отец как-то узнал, что я здесь, так что срочно нужно отсюда сваливать.        Чонгук сел на кровати молча, постепенно возвращаясь к жизни. Он ещё пару минут не двигался и следил пустым взглядом за неодетым Тэхёном, бегавшим по номеру, и только потом смог подняться. Прохладная вода, с шумом бившая из крана, помогла взбодриться. Чонгук завис ненадолго, пялясь на своё помятое лицо и взъерошенные волосы в огромное зеркало. Позади он только сейчас заметил джакузи, отделанное чёрным мрамором, около которого маленький изящный столик с цветком в вазе и несколькими баночками с неведомым содержимым. Чонгук вздохнул невесело, отмечая про себя, что вовсе не прочь бы был впервые в жизни насладиться джакузи с пышной пеной, Тэхёном и бокалом дорогого вина, но, кажется, не в этот раз. Он бы расстроился даже по-детски, но вовремя одёрнул самого себя, потому что вчера получил и так неописуемо много всего хорошего и нечего тут переживать.        За это странное смазанное утро они не успели даже понежиться в объятиях, Тэхён только чмокнул в щёку вскользь, когда Чонгук натягивал штаны, и продолжил одеваться сам, непременно поторапливая. Они быстро сдали ключи на ресепшене и так же быстро покинули отель, тут же окунаясь в шум и суету утреннего города. Тэхён широким быстрым шагом шёл по улице, присматривая менее людные переулки, чтобы поскорее там скрыться. Чонгук за ним едва поспевал, немного волнуясь даже не из-за того, что приходится вот так сбегать, а скорее от неизвестности и беспокойства Тэхёна.        — Мы уже далеко, притормози, — громко позвал Чон, замедляя шаг и хватая Тэхёна за руку. Они за несколько минут дошли до окраины и более знакомых Чонгуку районов, где ощутимо меньше людей и машин, и дома ниже на добрый десяток этажей.        Тэхён замедлился, словно опомнившись, выдохнул от облегчения или быстрого шага. Он сжал чонгукову ладонь в ответ, посмотрев на него как-то грустно и виновато, на что Чон неожиданно рассмеялся. Он улыбался широко и искренне, глухо посмеиваясь и немного пугая парня своим настроением.        — Ты чего? — серьёзно спросил Тэхён, когда они оба остановились.        — Боже, это так тупо, — выдал Чонгук. — Мы вчера только отдыхали как настоящие богачи, а сегодня в этих дорогущих костюмах сбегаем из отеля, чтобы нормально выспаться в нищенском трейлере.        Тэхён еще с минуту смотрел на него внимательно, а потом сам широко улыбнулся, едва ли понимая, отчего внезапно стало весело. Будь то вся это ситуация, или заразительный смех Чонгука, просто вдруг стало хорошо и легко. Все плохое отступило ненадолго, и захлестнуло неконтролируемое счастье, такое приятное теплое, какое хочется запомнить и сохранить навсегда.        Когда приступ смеха наконец отпустил обоих, они разогнулись и уставились друг врагу в глаза, всё ещё улыбаясь и держась за руки. Чонгук уже собирался было податься вперёд за поцелуем, но замер, потому что Тэхён стал ощутимо серьёзнее и распахнул губы, собираясь что-то сказать.        — Прости, что так вышло, — виновато выдал он, словно весь его подарок не удался и вовсе и день рождения был испорчен полностью. — Я расплачивался наличкой и не светился нигде заранее, не знаю, как он меня нашёл вообще.        — Ты издеваешься что-ли? — выпалил Чонгук, ловя вторую руку Тэхёна, чтобы притянуть его ближе к себе. — Я ничего подобного никогда ещё не видел.        — Я знаю, но…        — Подарков лучше этого мне тоже никто никогда не дарил, — перебил его Чонгук, не зная даже, как объяснить, что всё было лучше не придумаешь, потому что самому это казалось таким очевидным.        — Правда понравилось? — смягчился Тэхён, выглядывая из-под длинной чёлки.        — Ещё раз повторить? — Чонгук картинно закатил глаза. Ему, вообще-то, не свойственно было так ярко выражать эмоции, особенно похвалу или благодарность, но на всё, что касалось Тэхёна, это волшебным образом не распространялось. — Я запомню этот день надолго.        Наверно, ради этого всё и затеивалось. Наверно, Тэхён с самого начала хотел увидеть этот блеск в глазах и улыбку, которая ослепляла по-настоящему. Наверно, ради такого Чонгука он жил последние дни, потому что каждый его взгляд, каждое его слово вызывало настоящие чувства. Это дарило смысл. Тэхён так или иначе приходил к простому осознанию и всё ещё ему удивлялся.        Они остановились и поцеловались спокойно уже около трейлера, где не мешали посторонние глаза, и можно было просто стоять и обниматься. Пусть сделать это хотелось раньше и в немного другой обстановке, пусть пришлось променять шикарный номер в отеле на пыльную площадку около трейлера, это всё неважно вовсе, потому что самой желанной здесь была сама близость. Не роскошь стала Чонгуку подарком на день рождения, а именно Тэхён. Тэхён сам по себе был подарком прекрасным и самым необходимым, и все те чувства, какие он дарил Чонгуку, были также цены и необхидимы. Чонгук обнимал его так крепко, как только мог, и в мыслях всё ярче вспыхивало простое осознание — он обретал нечто давно забытое вновь, боясь и остерегаясь этого чувства, но всё равно в нем неизбежно утопая. Потому что жизнь в последние годы напоминала уродливое пепелище, на котором теперь появились тёплые отсветы пламени. Чонгук боялся снова увидеть пожар, но согреться в этом невозможном холоде он желал слишком пылко.

***

       Чимин привык уже к окружавшей его действительности, прикипел к ней по-настоящему и просто смирился. Он часто просыпался от резкого звонка в дверь, вздрагивал как в первый раз и тормошил спящего рядом Сокджина, быстро осознавая ситуацию. Намджун мог вот так просто прийти в квартиру сына и делал он это чаще всего, когда был чем-то недоволен. Чимин привык подниматься с постели голым, плестись в ванную или гардеробную, чтобы всё ещё сонным затихнуть за прикрытой дверью. Вот только в этот раз что-то изменилось, и Пак не сразу понял, что именно. Он прижался лбом к холодной стене, слушая торопливые шаги Сокджина, морщась от очередного звонка в дверь и медленно осознавал, что именно его в этот раз тревожило больше обычного. Почему всегда всё переживалось спокойно, а теперь вдруг стало неприятно необъяснимо и просто мерзко от самого себя.        — Здравствуйте, — глухо выдал Сокджин, открывав дверь. Он сейчас, вероятно, натянул вежливую улыбку и вопросительный взгляд, пряча за ними липкий страх и недоверие к каждому слову, потому что на пороге стоял отец Тэхёна. Тогда Чимин и понял.        Может быть, человеку обязательно нужно услышать очевидную истину от кого-то, чтобы до конца её осознать. Может быть, Чимин и вовсе раньше о подобном не думал, потому что слова Тэхёна совершили непоправимое — застаили испытывать отвращение к самому себе. Чимин давно уже спал с богатыми мужчинами ради денег, он так же давно и вполне осознанно увёл Сокджина из отношний и занял место, по сути ему абсолюно не приналлежавшее, и никаким угрызениям сосвести не было места в его размеренной жизни. Так почему слова практически незнакомца врезались в память так ярко, почему наложили неизгладимый отпечаток на его, Чимина, мыслях и убеждениях? Он сам не понимал, зачем слушал и запоминал сказанное вчера сгоряча. Может быть, потому что такова правда?        — Тэхён ночевал сегодня в отеле, — вместо приветствия сказал Намджун. Голос довольно холодный, не злой, но и не доброжелательный, как раньше. Сокджину от такого не по себе. — Я могу войти?        — Я не… тут… — Ким запнулся, подумав сразу же о том, как легко можно заметить присутствие чужого человек в квартире.        — Я прекрасно знаю, что ты не один, — спокойно выдал Намджун, просто проходя в квартиру. — Тэхён тоже делил номер с каким-то молодым человеком.        Сокджин молчал, и Чимин представить мог его ошарашенное лицо. Он запутался, слишком сильно погряз во лжи и предательстве и теперь пожинал плоды.        — Я затем и пришёл, — не нуждаясь в ответе сам продолжал говорить Намджун. — У Тэхёна другие отношения, у тебя тоже. Завязались они до ваших общих или после, я даже не буду спрашивать. Не хочу засталять тебя лгать, — так легко и спокнойно давались ему эти слова, которые опускали всё ниже, засталяя сгорать на месте от жгучего стыда. — Он от всех явно прячется, но рано или поздно попадётся всё равно. Мне хотелось бы знать, откуда он взял деньги на такой дорогой номер.        — Я не знаю, — едва слышно прошептал Сокджин, кажется, едва ли дыша. У Чимина сердце сжималось прямо сейчас от жалости.        — Хорошо, — легко ответил Намджун, — узнав об этом сегодня, я решил, что приду и припугну тебя, — его голос стал жёстче, глаза, скорее всего, сузились в привычной манере, сложно представить, какого было Сокджину в тот момент, — а затем я подумал, ты заверишь меня, что всё хорошо, и я снова уйду ни с чем и дальше продолжу сыпать беспочвенными угрозами, — от его слов уже начинало трясти, это волнение передалось даже Чимину, что прятался позорно в ванной, пока Сокджин там постепенно сходил с ума под пристальным взглядом, — поэтому я сегодня поговрил с твоим отцом. Прости меня за такие меры, но это так или иначе должно дать тебе понять, в каком положении ты находишься, Сокджин, — его собственное имя звучит как-то грубо и больно, слышать его просто тошно. — Я не ставлю себе цели уничтожить тебя, пойми это, пожалуйста. Тебе абсолютно нечего бояться, если ты не сделал ничего плохого, ведь так?        Вопрос странный и пугающий, он не знал, должен ли отвечать. Просто уставился с нескрываемым ужасом и едва заметно кивнул, с трудом пересиливая себя.        — Надеюсь, в скором времени мы с Тэхёном встретимся, и он расскажет мне всё о причинах его ухода, которые ни коем образом не связаны с тобой, — Намджун знал, какой эффект производил, он знал заранее, за что нужно тянуть, чтобы подкосить равновесие, делал это намеренно, потому что не мог даже допустить, чтобы кто-нибудь обидел его сына. — Извини за беспокойства, доброго дня.        Чимин не услышал ответного прощания, только хлопок, с которым закрылась дверь, и звуки медленных неуверенных шагов. Он тут же вышел из своего убежища, не имевшего больше никакого смысла, сбежал по лестнице, слыша, как закрывалась входная дверь. Перед глазами ссутуленная спина, низко опущенная голова и руки, до побеления сжатые в кулаки. Страшно прямо сейчас.        Он обернулся медленно, долго поднимал голову, наконец подарив Чимину взгляд, от которого сердце громко и напополам. Бесконечно печальный, бессильный и грустный. Веки сомкнулись, открылись снова, и глаза больше прямо не смотрели, только вниз. Затем тишину разорвал резко и безжалостно страшный звук. Звонил телефон и очевидно было, кто именно на том конце набрал номер и нетерпеливо ждал.        Сокджин вздрогнул всем телом, глухо выдохнул и словно надломился весь болезненно и громко. Веки часто смыкались и размыкались, прогоняя слёзы с покрасневших глаз, он мотал головой из стороны в сторону, словно отрицая всё происходящее. Чимин протянул руку, надеясь поймать пронёсшегося мимо Сокджина, он распахнул губы, чтобы крикнуть в спину, что это всё не обязательно, не нужно отвечать, если страшно, а потом сам себе же зажал рот. Какого чёрта он вообще лез? Он никто, он ничего не значил и ничего не решал, он в каком-то смысле виновник случившегося, но разгребать всё это не ему. Только Сокджин должен решать, только он знал, что нужно и не нужно, так же как знал, что именно его в конечном итоге убьет. Чимин сбросил руки бессильно, поплёлся наверх следом, не понимая упорно, что и как дальше будет.        Он не стал думать и сомневаться, просто взял трубку сразу же, судорожно сжимая смартфон пальцами, глядя себе под ноги безжизненно. Чимин мог только догадываться о том, что лилось на него в то момент из динамика телефона, и приходил к мысли, что даже не хотел этого знать. Ему по сути ничего этого и не нужно вовсе, ему бы просто жить, как хотелось всегда, чтобы сердце не резала боль за кого-то другого, чтобы чужие мысли не надрывали сознание, и голову не раскалывал крик ужаса.        — Я не знаю… нет… он сам ушёл… — выдыхалось вместе с воздухом, автоматично, слово само собой, он уже давно привык, он по-другому просто не умел. Из трубки, вероятно, доносилось такое ожидаемое «разочаровал, опозорил, не оправдал», произносилось холодно и строго тем голосом, что должен дарить любовь. Намджун говорил с похожей интонацией, но слова его были адресованы не к родному сыну — к практически чужому человеку, потому что Тэхёну сам он такого не скажет никогда в жизни, как бы зол не был. Сокджин же другого и не слышал никогда, он вечно не дотягивал до выстроенного в голове неведомо зачем идеала, он всегда не идеален, как хотелось бы, всегда хуже других, всегда слабее, а истина проста до невозможности — идеала никакого нет и в помине. Лучший, он априори свой, он важен и любим любым, потому что родной, но то лишь должное, на деле всё не так. В жизни просто и правильно никогда не бывает.        — Я понял тебя… да, — раздалось совсем безжизненно, в ответ на угрозы, как быстро понял Чимин. Страхи Сокджина, они не только эфимерные и мысленные, они самые настоящие, они пугающе близкие к смерти. Это жутко до дрожи, это невыносимо, это душило и выжигало изнутри, и то лишь чувства постороннего. Что внутри у Сокджина бушевало целую жизнь, невозможно даже представить.        Чимин только болезненно поморщился и отвел взгляд, когда телефон вдребезги разбился о стену. В комнате тишина и только частое дыхание, в сердце только боль и страх, у обоих разные, но сильные ужасающе. Чимин на этот раз не остановил себя, взял за руку, тут же ожидаемо получил отказ. Он словно пощёчину оставил звонкую на щеке, обидную и болезненную, он сам не понимал до конца, почему отталкивал.        — Сокджин-а, — робкое и тихое, такое всегда успокаивало. Но не теперь.        — Я жалкий идиот, — звучало гулко и обречённо, громко не от звука голоса, а от вложенных чувств. — Я всё испортил!..        — Он не прав, — Чимин шептал убежденно, как всегда. Он правда искренне верил, что отец Сокджина не прав, он презирал его, когда ночами утешал безостановочные слёзы, он был бессилен до смешного.        — Я ничего не могу! — бежало бездумно и оттого более искренне. Он сам не понимал, почему так происходило, копался в себе долго, но ответа никогда не находил.        — Ты не виноват, — Чимин повторял словно в путоту, потому что его в упор не слышал. Правда всегда тяжела для восприятия.        — Я ничего этого не заслужил, — обреченно и тихо. Он больше не мог этого объяснить, просто выплеснул, всё равно едва ли облегчившись.        «Не слушай», «он не прав», «ты не обязан ради него…». Хотелось сказать всё и сразу, но слова в горле застревали, Чимин впервые не мог выговорить очевидного. Ему ясно предельно, что так быть не должно. Ребёнок своему родителю ничем не обязан, Сокджин не должен гнаться за выстроенными чужими амбициями, не должен прыгать выше головы, чтобы угодить, не должен жить в извечном страхе получать боль от самого родного, от того, кто должен защищать от мира.        — Чимин, — в голову пришло совершенно неожиданно, — почему ты всё ещё здесь? — «… ведь я тебя не заслуживаю», — пронеслось уже мысленно и страшно правдиво.        «Ты человек и ты достоин любви». «Ты оступился, но не заслужил наказания». «Ты просто в беде, я хочу помочь»… Чимин сам не понял, как с губ сорвалось совсем глупое:        — Я не знаю.        Такое с ним впервые. Он прятал взгляд бездумно, сам не понимал, отчего так противно. В горле неприятный ком, и просто тошно от всего этого, от всего того, что связано с Сокджином, включая собственный глупый ответ. Иногда эмоции творили нечто странное.        Он не знал, как реагировать. Он не поражён даже, просто разбит. Сокджин сам в том же ступоре и сам не понял, почему не тихое «а ты?» ответил ровно то же глупое «не знаю», хотя раньше бы незадумываясь сказал «ты даришь мне любовь, не знаю даже, за что». Всё это сложно и странно, а сил разбираться никаких. В голове только непреодолимая жажда признания, желание жуткое и сильное того, чтобы оправдать чужие ожидания, чтобы некто чрезвычайно важный удовлетворённо кивнул, так просто, и так непосильно тяжело. Тогда прозвучал закономерный вопрос, что сделать нужно, чтобы вновь было хорошо? Потому что было одно единственное, такое мешавшее. Его убрать — последняя проблема. Он задышит впервые, он заживёт, нужно всего лишь чтобы…        — Я убью его, — прозвучало страшно, просто страшно. У Чимина в глазах сущий ужас от этой уверенности. — Я избавлюсь от всех их, — ненависть чистая и жгучая, глаза словно кровью наливались, — его друга, который лезет куда не следует, его самого, этого Чонгука...        В голове что-то щёлкнуло, Чимин впервые поднял взгляд. Перед ним больше не искалеченный ребёнок, это монстр, опасный и неконтролируемый. Чимин вдруг ощутил, что стало страшнее чем раньше, равнодушию места больше нет абсолютно. Он словно всё это время смотрел со стороны, а теперь подошёл вплотную, пачкаясь в этом кошмаре. Имя звенело в ушах, всё тело насквозь пробивала дрожь, к такому Чимин не готов был никак.