Путь святой бессмертной девы

      На рассвете четвертого дня я подошла к дому.       Здесь пахло гарью, но не по-настоящему; сам дом стоял, как ни в чем не бывало, горький едкий запах ощущался только в ци. Странное это было ощущение — то ли существующее, то ли нет, и прежде мне такого не встречалось, хотя, что я встречала прежде в лесу? Из опасного — практически ничего, разве что, тигр и мой отец, который раньше никогда такого не устраивал.       Страшновато.       Но запах гари был слабым — пожар отгорел, лишь веяло еще уходящим теплом, точно от остывающих углей. Казалось, чужая суть — Золотое Ядро — выплеснув ярость, словно дышала в изнеможении, как человек, изнуренный тяжелой работой до состояния полного нестояния на ногах. Я медленно прошла по тропе вдоль ручья, обогнула молодой куст гибискуса и увидела наш двор, прежде зеленый от травы. Теперь — полосатый. Две черные полосы тянулись вдоль дорожки, как будто на ней палили костер, и трава выгорела от самой калитки, за ними лежали две полосы желтые, пожухлые…       Отец сидел на крыльце, перед которым и кончались эти полосы, держа на коленях ведро, и пил воду прямо оттуда. И я его в первое мгновение не узнала.       Нет, узнала. Просто испытала миг тотального недоверия к своим глазам, и дело не в воде, которую он пил, как крестьянин, чего никогда себе не позволял и меня приучал к тому же.       Во-первых, он был в одних штанах.       Во-вторых, у него не было волос. От чего я — несмотря на уже почти полностью восстановленную память — просто остолбенела.       Да, память памятью, но живу-то я здесь, а не там. И здесь отец мне очень хорошо объяснял и показывал, творя иллюзии, как выглядят разные люди разных сословий, и что означает тот или иной вид. Так что, увидев вместо привычной шелковой волны, гладкой, как вода, едва прикрывавшие уши растрепанные короткие пряди, я встала столбом практически в ужасе, понимая, что на самом деле еще ничего не закончилось.       Что три дня самоуговоров в духе «отец знает, что делает, сам говорил, что такое с ним часто случалось, справится, не влезай, хуже будет» — прошли и худшее (в смысле, смерть) не случилось, но…       Как знать, что тут для древнего китайца будет худшее. Смерть, или… что? Позор? Болезнь? Преступление? Плен — со всем, сопутствующим эпохе? Какой-нибудь безумный обет?       Что с ним произошло?       — Папа, — сказала я, качнувшись вперед. А он вздрогнул. Заклинатель, который на моей памяти ни разу не терял самообладания, вздрогнул, как самый простой человек, словно не замечал меня до этого.       — Здравствуй, — тихо сказал он. — Не бойся… все в порядке. Все уже хорошо.       — Что случилось? — спросила я, подходя ближе. И, кажется, впервые замечая какую-то нездоровую худобу — то есть, худым и тонким он был всегда, но раньше мне казалось, что это просто от того, что он заклинатель. А теперь…       Даже заклинательство не оправдывало ввалившиеся щеки, проступившие ребра и настолько впалый живот. Он напоминал обтянутое бледной кожей анатомическое пособие по строению мышц и костей.       Отец помолчал, глядя в ведро, затем как-то растерянно пожал плечами.       — Ты помнишь, — спросил он. — Как я тебе говорил о доверии к людям?       Я молча кивнула, продолжая внимательно рассматривать его. А отец еще раз отхлебнул из ведра, и продолжил, задумчиво глядя вдаль.       — Я думал, — сказал он, — что знаю людей. И никакие их деяния меня не удивят. Что странного в том, — задумчиво проговорил он, переходя на знакомый «учительский» тон. — Что человек, уже показавший себя лицемером, сделает еще один гадкий поступок и скажет, что это для моего же блага? — он как-то криво, незнакомо усмехнулся.       Я осторожно села рядом, не решаясь к нему прикоснуться. Отец вообще не любил обнимашки и всякие нежности, не гнал меня, конечно, когда я сама к нему подходила, но явно не знал, куда девать руки. Мог погладить по голове или приобнять за плечи, во время тренировок легко направлял движения, поправляя положение тела, но вот нежности не любил. То ли не приучен был, то ли отвык, за время заклинательства.       Опять же, не то что бы я уже совсем хорошо разобралась во всех местных традициях, может в древнем Китае не положено было проявлять излишнюю тактильность. В европейском средневековье вот даже регламент какой-то был для благородных людей. Заклинатель же, это не аристократ, но по определению кто-то высокопоставленный в сравнении с простыми людьми, которые могут вести себя проще, и спроса с них никакого…       Наверное, сейчас не стоило его трогать, но показать, что я рядом и он не один, нужно.       Отец глубоко вздохнул, и ци его странно дрогнула, словно пытаясь нащупать меня без рук. Должно быть, тот, про кого он что-то такое узнал, всё же был ему как-то близок. И что бы до этого между ними ни происходило, как бы отец не изображал все повидавшего циника, похоже, какая-то вера у него еще оставалась… или даже не вера — надежда.       Надо его как-то из этого состояния вывести.       — Папа… можно я тебя причешу?       Отец встрепенулся. Глянул на меня удивленно, вскинул руку к голове, точно забыл, что на ней. И как-то испуганно кивнул, точно испугавшись, что я могу… осудить? Прогнать? Похоже, именно этим страхом наполнилась его ци.       Странно было так разбирать чужие эмоции у человека, а не у зверей, которые иначе не могут.       В доме запах гари ощущался сильнее, но и отсюда он уже выветривался, заглушаемый травяными ароматными мешочками, расшитыми знаками очищения и гармонии. След явно просматривался по цепочке выжженных пятен на циновках, ведущих в заднюю, рабочую комнату, где у отца располагалась мастерская. Похоже, там, за расписанными защитными талисманами стенами, он и отпустил свою ци.       А до этого — сколько времени сумел ее сдерживать?..       Круто.       Я нашла гребень на столике в комнате отца — его любимый, простой, вырезанный из дикой яблони. И вернулась с ним на крыльцо.       — Ты расскажешь мне, что случилось?       Отец, сидевший сгорбившись, положив подбородок на край ведра, встрепенулся, и ци его снова заколебалась, будто не зная, в какую форму улечься.       — Расскажу, — помолчав, сказал он со вздохом. — Расскажу, только… немного позже. Когда найду слова.       — Ладно, — согласилась я, понимая, что прямо сейчас действительно лучше не допытываться. Может быть, если сейчас я обниму его за плечи, если скажу, что люблю и не стану ни в чем винить — он и выложит мне все, что было, сразу и без размышлений о том, как бы это подипломатичнее оформить…       …а потом нам обоим будет стыдно и неудобно.       Нет уж, я хоть и ребенок еще, но не настолько. Подождет мое любопытство.