Путь святой бессмертной девы

      И жизнь потекла дальше — как будто и не было ничего. Хотя… я не могла сказать, что ничего не изменилось.       Я с самого раннего детства привыкла видеть отца, как благородного и возвышенного заклинателя, печального, но доброго мудреца, заботливого и строгого родителя, который, образно выражаясь, даже в спальне и застолье не снимает торжественных одеяний. Который всегда изящен, аккуратен, как кошка, и даже дрова рубит элегантно.       И нет, он не стал после этого случая вести себя как-то более небрежно и грубо. Он… наверное, стал проще — если до этого тщательно следил за «подобающим видом» то теперь перестал так стараться — не в том смысле, что начал ходить по дому без штанов, но стал меньше волноваться по этому поводу. Как будто уверился, что если я вдруг увижу что-то неподобающее, то ничего плохого об этом не подумаю.       Будто развязался какой-то туго затянутый узел, старый, привычный — и он впервые за много-много лет вздохнул полной грудью. Раньше я думала, что это такое, общее для мира, в котором я оказалась, но… такой почти незаметный нюанс…       Выразившийся в том, что отец вдруг начал учить меня ругаться.       — Ты должна понимать, что приличные люди не используют такие слова, — сказал он. — Но ты не должна теряться, если вдруг окажешься среди неприличных. И уметь разговаривать с ними на их языке.       И начал небрежно, походя, вворачивать в речь новые словечки — от обыкновенных, грубо-простонародных до откровенно непристойных. Звучало это потрясающе — если б существовало звание «бессмертный мастер ругани», мой отец несомненно получил бы первое место! Хлестко, потрясающе заковыристо и причудливо, порой невероятно смешно…       И дни, проведенные во встревоженных блужданиях вокруг дома, окруженного барьерами, прячущими движения ци, все больше забывались. Оставались лишь странно короткие волосы отца, но и это постепенно делалось привычным. Да и отрастали они довольно быстро, как мне казалось. Тренировки, учеба, совместная работа по дому… все это здорово отвлекало.       Стояли влажные жаркие дни — середина лета. Ручей от дождей превращался в маленькую речку, мы чинили крышу и делали бамбуковый водопровод, плели корзины, готовили запасы на зиму и рисовали талисманы для сохранности. Отец учил меня не только их новым формам, но и созданию новых вариаций — как тот, например, что поднимал воду по системе бамбуковых трубок, или тот, что заставлял вертеться маленькие жернова. Изначально, как говорил отец, это были простые барьерные талисманы, отбрасывающие врага; но изучив их, он нашел элементы, отвечающие за этот самый толчок, в который вкладывалась сила. Он рассудил: если взять этот элемент, ответственный за приложение усилия, и сделать усилие не резким, а плавным, мягким, постоянным — то можно получить и воду, поднимающуюся без колеса, и те самые «волшебные жернова», про которые рассказывали сказки простые люди, и которых, увы, не существовало в действительности… раньше.       Отец с гордостью рассказывал, что придумал «волшебные жернова» еще в юности, и его учитель — тот еще поклонник традиций — был невероятно горд его изобретением, изрядно обогатившим школу. А вот водопровод не прижился — отец сумел довести до ума систему, заставляющую воду подниматься вверх, уже после вознесения Шифу, когда у нового главы школы и помимо постройки водопровода была куча более важных забот. Да и зачем? Сложно, затратно, простым людям такую штуку не очень-то продашь — в ней не каждый заклинатель разберется.       И вообще, зачем это надо, когда есть младшие ученики с ведрами?       Вот это вот «зачем, когда есть те, на кого можно скинуть работу», кажется, было основной движущей силой в той школе. Или не движущей, а тормозящей? В самом деле — всегда же проще делать, как привык, пусть и через жопу. Придумал новый талисман — молодец, положи на полочку, возьми пирожок. И иди гуляй себе, придумывай дальше. А применять? Что-то менять? Да ну, не к спеху, неудобно, непривычно, традиции, ученики обленятся, обнаглеют, не будут наставников уважать…       Вот только у нас здесь не было толпы младших учеников, на которых можно свалить всю черную работу. Был лес и хижина в лесу; ладно, назвать наш дом хижиной было уже не совсем верно. И были мы вдвоем, и отец, внезапно решив, что за каждым разом к ручью не набегаешься, начал сооружать сложную систему бамбуковых трубок, призванную привести воду от ручья буквально к порогу. Можно было бы и прямо внутрь — но тогда придется делать дырки в стенах, что могло нарушить защитные барьеры.       Да и ладно — все равно удобнее, чем раньше. Ежечасно бегать с ведрами — это, конечно, хорошая тренировка выносливости и силы, но мне и без того хватало дел, для которых нужно было бегать туда-сюда и таскать тяжести. Да и освободившееся время можно потратить на изучение новых талисманов — отец, увлекшись, мог с утра начать объяснять и закончить к вечеру, когда у меня от рисования уже сводило руки. Но после… насколько приятно было чувствовать, как ци, стекая вдоль кисти, пропитывает бумагу вместе с чернилами и после, уже отделившись от тебя — что-то делает сама собой.       Это была не просто гордость за свои достижения, не просто радость от удавшейся работы — но восторг от собственноручно сотворенного волшебства. И конечно, это гораздо лучше и полезнее, чем тупо бегать с коромыслом на плечах.       Отец, услышав эту мою мысль, когда я её озвучила вслух, улыбнулся.       — Мне иногда кажется, — добавила я, — что те, о ком ты рассказываешь, или учиться не хотели, или учить.       Заклинатель тихо вздохнул, покачав головой.       — Отчасти ты права, — согласился он. — Многие идут к совершенствованию не ради совершенства, а ради чего-то другого. Многих манит бессмертие, сила и красота, богатство великих школ, боевая слава… многие идут потому, что богатым и знатным семьям будет полезно иметь в родне заклинателя. Некоторые ученики из таких семей, кстати, намеренно уходили из школы до того, как сформируют Золотое ядро — закон запрещал бессмертным вмешиваться в дела смертных, а они формально бессмертными не были. Один из моих собратьев, кстати, происходил из такой семьи — его родители были помолвлены и покинули школу ради того, чтобы исполнить долг перед семьями. Его учили совершенствоваться чуть ли не с младенчества, как и я тебя. Он был очень силен… — отец внезапно поморщился. — И очень этим гордился.       — Он был плохим человеком? — спросила я.       — Не сказал бы, — отец пожал плечами. — Он был праведным заклинателем. Но… помнишь, что я говорил тебе о праведности и глупости?       Да, я помнила об этом. Отец однажды сказал, что человек, следующий праведным заветам только потому, что его так научили и ему не хватает ума для того, чтобы думать самостоятельно, сродни дрессированной обезьяне. И расти он не среди благородных и добродетельных, а среди воров и убийц, он бы точно так же считал, что воровать и убивать — нормально и правильно, а высшей доблестью почитал бы не победу над сильным демоном, а особо удачный грабеж.       — Он не был плохим, — сказал отец. — Но и просто плохие люди и откровенные мерзавцы порой причиняют меньше бед, чем воинственные праведники, сами себя назначившие блюстителями чужой морали. Они, как та собака в притче, увидев тень от палки, готовы лаять о змеях. Причем, их даже не назвать лицемерами — просто по причине невеликого ума у них язык за зубами не держится. И стоит только им заподозрить тебя в чем-то неподобающем, как они с искренней серьезностью идиота во всеуслышание начнут борьбу с твоими предполагаемыми пороками. И будешь ты, как тот юноша, который прошел мимо винной лавки, а назавтра узнал, что его видели лежащего пьяным под крыльцом борделя…