Путь святой бессмертной девы

      Я встретила их, когда собирала грибы.       Точнее сказать, не так: я их увидела, когда собирала грибы. Трое мальчишек сидели под старым деревом, укрытые низко склонившимися ветвями, и нашла я их только по странной ци, розоватой дымкой струящейся по траве.       Раньше я такого не видела.       Живая энергия зверей и растений имела оттенки зелени, отец-заклинатель сиял прохладной синевой, стихии ощущались скорее тенью порывов ветра, биения огня, неподвижности земли и всепроникающего течения воды. Серебро-инь струилось от луны, колеблясь, точно приливные воды, золото-ян исходило от солнца, обрушиваясь с неба водопадом тепла, а также еще от людей — словно от маленьких свечей. К тому же было множество самых разнообразных оттенков, отличавшихся так же, как и предметы, в которых они находились. Ци камня — и ци жирной черной земли, ци старого тигра, ци обезьяньей стаи, диких свиней и оленей, волков и змей, барсуков и птиц, насекомых и рыб, прочей живности… деревьев, травы, кустов, деревянных бревен, утвари, плетеных циновок и самодельной бумаги… ци свежих овощей и фруктов — и высушенных и маринованных.       Ци живого — и мертвого, точней — умиравшего, чтоб тут же возродиться и вновь стать живым. Золотой полдень, наполненный ароматом растений, солнечным теплом, прохладной тенью под густыми кронами, птичьим щебетом, звоном насекомых, криками зверей, шелестом ветра в листве…       Все это было — словно гигантское полотно, написанное гениальным художником, где не было ни единой капли, не вписывающейся в великую гармонию мира. И посреди всего этого — вдруг эти тонкие полупрозрачные завитки, торчащие среди цветов мира, словно… пятна от ядрено-розового фломастера на чистом белом листе.       Я осторожно опустилась на колени, всматриваясь в странное явление, колеблющееся над травой, словно клочки тумана. Отец учил: видя что-то новое и странное, первым делом следует осмотреться по сторонам — нет ли опасности в округе, не является ли эта штука следом — или приманкой, источаемой опасной тварью. Но мир вокруг был прежним и знакомым — ничего нового, ничего странного, все та же палитра, знакомая и завораживающе прекрасная, если начать ее разглядывать, погружаясь в поверхностную медитацию.       И поверх нежных изумрудных переливов травы — эти клочки, будто занесенные ветром из какого-то другого места, где были совсем другие краски, ядреные, как жгучий перец-драконий коготь.       Я огляделась.       Странное явление казалось неопасным, хоть и выглядело чужим. Полоса розоватых клочков над травой тянулась с севера на юг, к холмам, на которых росло несколько больших деревьев хурмы. Это выглядело, как след, и… ну да, мне следовало бы тут же мчаться домой, бросив почти полный короб с грибами. И рассказать обо всем отцу. Мало ли что? Но я уже умела обострять зрение и слух, поэтому, оставив короб на траве, решительно полезла на ближайшее дерево — проследить с высоты, как далеко тянется розовый след.       След обрывался практически в паре сотен шагов — на склоне холма, у подножия которого тек ручей, в переплетении густых ветвей — там уже стояло легкое розовое облако. Оно не казалось опасным — даже наоборот, напомнило что-то милое из моей прошлой жизни. Я прищурилась, вглядываясь сквозь ветви, и разобрала что-то, похожее на ауры живых существ. Кажется, их было два или три… точно больше одного.       И они были слабы.       По крайней мере, так мне показалось. Там определенно были живые существа — они дрожали, мерцали, как готовые угаснуть лучинки, не то раненые, не то просто уставшие и истощенные.       Вспомнив, как кончают жизнь слишком смелые и любопытные в притчах, я вспомнила заодно и технику, которой учил меня отец. Ну, как учил — показывал, объясняя, что есть искусство приручения зверей, и вот такие у них есть техники, уменье смотреть глазами животных. Это — чуть ли не самое простое, доступное любому, кто соизволит приложить толику усилий. Другое дело — уже вложить в животное свои мысли и цели, чтобы смотрело оно не куда попало, а куда надо, и вот это, как говорил отец, доступно уже не всякому. Только те, кто глубоко познал суть зверя, движущие им стремления и порывы… инстинкты, проще говоря. Да еще при этом надо обладать либо «природным сродством», либо недюжинной силы разумом.       Отец говорил, что научился проделывать такие штуки еще в ранней юности, но после пострадал от особо сильного искажения ци и потерял часть своих сил — с тех пор прошло уже много лет, и силы его восстановились, но многое из того, что умел, он так и не пробовал повторить за ненадобностью и несообразностью результата и приложенных усилий. Чтобы «волшебством» заставить крысу кувыркаться, немного нужно — дело простое, с этим и обычные люди без ци справляются. А чтоб научить, например, обезьян носить воду, причем, не присматривая за ними все время — надо день за днем в течение нескольких месяцев только этим и заниматься. И одно дело, когда ты — мастер в школе, полной бесплатной рабочей силы вроде младших учеников, а вот когда ты — один в лесу и с маленьким ребенком на руках, лучше делать все естественным образом. Не то можно ненароком от жажды помереть, дожидаясь, пока тебе птичка принесет медвяную росу в клювике.       Найдя взглядом ближайшую птицу, я сосредоточилась и послала ей каплю собственной ци. В худшем случае мелкая сойка умрет, жалко, но ничего не поделаешь… видя бесконечное перерождение ци из жизни в умирание и снова в жизнь, сложно воспринимать этот процесс как трагедию.       Птица заполошно вспорхнула, испугавшись незнамо чего. Но перелетев на соседнюю ветку, успокоилась, а я испытала странное, сложноописуемое чувство чужого сознания — странного, очень… маленького, если можно так сказать. В птичьем сознании немногое помещалось: свет и тепло, еда и вода, дерево-дом, гнезда, сородичи и враги… в том, чтобы думать мыслями птицы, оказалась единственная сложность: одновременно удерживать в сознании собственную цель и удерживаться на ветке, не пытаясь самой «полететь».       «Еда? Там — еда?»       «Там — враг?»       «Там — сородич?»       Птичьи глаза странно видели мир, но привыкнув к духовному зрению, перестроиться было несложно. Мое собственное любопытство преобразилось в простые стремления — желание сытости и безопасности, и то, что для этого надо полететь туда и увидеть, что скрывается там, за склоном холма в густом переплетении веток и облаке розового тумана.       Там были… да, там были трое.       Птичьи глаза не видели ци — точнее, воспринимали ее слишком слабо и чуждо. Но мелкая сойка, присевшая на ветку дерева над тремя спящими телами, смогла разглядеть большое «гнездо» из набросанных веток, застеленных камышом, который нарвали, должно быть, тут же, в низине у ручья. Трое детей — похоже, что мальчики, все — очень худые и мелкие, одетые в какую-то ветошь… маленькое кострище, корзина для ловли рыбы, тут же куча рыбных костей…       И розоватая дымка, окутывавшая всех троих, словно струящийся пар. Или туман, да…       Отпущенная птица улетела. А я, гадая, что бы это значило, припомнила давнюю — несколько лет назад виденную картину. Тогда отец приводил меня на окраину деревни, показывая, как живут простые люди, и тогда же я заметила мальчика со странным лицом, покрытым полосками, как тигриная морда. Отец сказал мне, что это — полудемон, и что такие появляются от союзов зверодемонов и людей. Обычно — от насилия, ибо какая нормальная женщина захочет лечь со зверем?       Отец рассказал мне, что эта деревня подверглась нападению демонов в ту пору, когда он только пришел сюда. Что полудемонов после этого осталось трое, и у одного из них полосатая кожа, у другого чешуя и змеиные глаза, а третий больше похож на человека. И сейчас похоже, что эти трое спали под деревом в нескольких часах ходьбы от нашего дома. И почти в полутора днях пути от деревни — если мерить время шагами обычного человека. Далеко же забрались полукровки!       И интересно, зачем…