Твоя реальность

Моника заняла место по левую руку от Семёна после того, как Алиса начала шагать по правую. – Итак, ты говоришь, что всё это – неизбежность, потому победить нельзя? Вожатый пожал плечами. – Именно так. Увы. Можно лишь «хорошо» проснуться. Пляж, Маша в купальнике, переписанный сценарий, поцелуй, спасённые отношения – чем не красивое и заслуженное завершение ужасной истории, в которую попала пара метущихся душ? – Но при этом ты не сдаёшься и даже предлагаешь как-то действовать? – Конечно! Бороться с неизбежностями вроде смерти – вообще хобби человечества. Разве не этим мы, живые, отличаемся от бездушных автоматов? Двачевская недовольно фыркнула, а Моника грустно вздохнула. – И всё же – мы не обычные пионеры: у нас есть знания, мы вооружены, наконец. Каковы наши шансы выбраться из передряги живыми? – не унималась она. Двачевская задиристо положила ладонь на рукоять тесака и выпрямила спину. – Выжить, говоришь? Хм… – Вожатый потёр подбородок. – Жалко, ты гитару разбила. Алиса удивилась такому уклончивому ответу. – Я, кажется, спросила о другом: каковы наши шансы… Семён помахал перед её глазами ладонью. – Слушай: то, что происходит здесь и сейчас, влияет разве что на уровень комфорта. – Он усмехнулся. – Ты знаешь не хуже меня, что после смерти – повешенной ли, разорванной ли зомби – ты очнёшься в начале очередного витка. Может быть, такого же. – Парень нахмурился. – В любом случае, если говорить глобально, важна не твоя роль в этой постановке и даже не уход со сцены, а то, как ты будешь играть и что из этого вынесешь. Двачевская посмотрела недовольно и недоверчиво. – Что ещё хочешь сказать и причём здесь гитара?! Зомби лучше ею выкашивать? Вожатый приложил пару пальцев к брови и покачал головой. – Ты меня слушаешь вообще? Забудь о зомби, о лагере в целом. О душной комнате до или после лагеря. И то, и другое – лишь имитации, просто разного рода. Есть ты и твоя жизнь – вот что настоящее. Алиса, какой я её знаю, – это ураган чувств, та, что может отдаваться до конца. Не просто жить музыкой, а стать музыкой! Не просто гореть, но и зажигать! Моника кивнула, уловив мысль, следом это же сделала и Алиса. – Неважно, выживем мы или умрём сегодня, – подбоченившись, сказала Двачевская. – Тот, кто не хочет умирать, кто проживает дни ярче, чем прозябая в четырёх стенах, кто дышит полной грудью, – уже победитель! Моника по-матерински тепло улыбнулась и положила Алисе ладонь на плечо. – Но и сдаваться мы не намерены, иначе грош цена нашим выводам. Семён кивнул. – Всенепременно. И да, это красивее, чем то, что хотел сказать: чтобы быть живым, недостаточно просто иметь внутри литр супа, не пойми где шататься и трахаться – нужно ценить каждый вздох. Девушки вздохнули. – Семён… – протянули они. – Что? Я ж сказал: чукча не писатель, чукча – вожатый. После настоятельного требования завернуть на дорожку в туалет, компания наконец направилась в сторону старого лагеря. – То есть ты только приблизительно знаешь, где находится «командная рубка», о которой ты упоминал? Алиса недовольно покосилась на солнце: даже если приключения – это ваше всё, лишний риск всегда… лишний! Одно дело идти в нужном направлении в своём темпе, а другое – при этом уносить ноги от зомби. – Более того – я не уверен, что она хотя бы есть на этом витке, но!.. Вожатый поднял палец, привлекая внимание к значительности вывода, но парня перебила Моника. – Но кто бы переделывал строение локации, которую даже не планируется использовать на сто процентов, – закончила она. – Сто баллов Слизерину за сообразительность… и пятьдесят Хаффлпафу за лень. – Гриффиндор протестует! Чего это ты подсуживаешь именно Слизерину? – Мы, Семёны, – тёмные лошадки, джокеры в местной колоде бытия. К кому примкнём, такими и будем. А сами по себе – те ещё хладнокровные змеи. – Скорее уж безжизненные ящерицы. – Принято. Семён остановился и задрожал, сам ещё не понимая – от чего. Через тело будто пропускали ток, сердце сжалось и пыталось восстановить ритм, но выходило у него это из рук вон плохо, дыхание перехватило. Девушки подхватили спутника сразу с двух сторон, а тот лишь в ужасе озирался, пока наконец не осознал причину внезапной паники. Звуковые волны усиливались постепенно и наконец дошли до воспринимаемого диапазона – это было воистину адское стрекотание. – Слишком рано же… – наконец пересилив себя, произнёс Вожатый. Кусты зашелестели, и из них показались они – одна, ещё две, ещё пять… – Смерть не приходит слишком рано или слишком поздно, Семён. Парень выпрямил спину и, наклонив голову, рассмеялся. – Каково? – он указал на зомби. – У неё оторвана нижняя часть лица, челюсть свисает, а она вполне внятно говорит! – Он сделал несколько шагов навстречу замершим чудовищам. – А глаза хорошие, удались, ну, почти: пораненные, частично вытекшие, но ещё подвижные. Алиса прикусила себя за палец. – А это точно безопасно? Он пожал плечами. – Нет же боевой сис… Моника резким движением дёрнула Семёна за плечо. – А что будет, если закрыться в бункере и тупо ждать? Парень остановился. – Ща-ща… Да, толпа Ульянок сломает дверь и сожрёт… – Он сглотнул. – Бежим! С расширившимися от ужаса глазами он схватил девушек за руки и бросился прочь. Нет, конечно, можно было понадеяться, что упомянутый случай – с какой-то ультимативной моделью Ульян, только по прошествии определённого времени, но разве стоит стрелять себе в висок, чтобы узнать, заряжен ли пистолет? Ночной мрак опустился на лагерь подло, стремительно, словно маньяк набросил на голову жертвы мешок, готовясь свершить злодеяние. Трое бежали от неизбежности. Вожатый мог точно сказать: земной шар они не заставят вертеться: они – лишь три точки на стационарной карте.* С тем же успехом мухи на поверхности монитора могли бы пытаться сменить вкладку браузера. Если Алиса и Семён примерно в равной степени легко преодолевали коряги и прогалины, то для Моники, почти незнакомой с местным лесом, дорога превратилась в отдельное испытание, благо физическая форма была чуть ли не лучше, чем у спутников. Вот так и бежала – запиналась, начинала отставать, но нагоняла почти без усилий. – Потому что не курит? – усмехнулась Алиса. – Мы как бы тоже. – Как бы. – Как бы, – согласился Вожатый. Оглушённая яростным стрекотанием цикад, Моника на миг прикрыла глаза, зацепившись за корень, с криком полетела на землю, да так, что нога с чудовищной болью проехалась по чему-то острому. Инстинктивно проверив, всё ли в порядке, девушка нащупала глубокий порез, из которого явно шла кровь. «Вторая», – почему-то пронеслось в голове. Японка села и прижала к себе раненую ногу. «Вот и отбегала своё». – Эй. – Ногу повредила. Бегите дальше без меня. Семён отрицательно мотнул головой и зло скрипнул зубами. – Нет. Из-за его спины выглянула Алиса. – Нога – я больше не смогу бежать. Бросьте меня. Вожатый усмехнулся. – В такой ситуации бросить тебя в лесу почти то же, что бросить под «КамАЗ». Не слушая возражений, Семён поднял девушку и, дав опереться на плечо, повёл дальше – к выходу из леса и к корпусу Старого лагеря. – Избушка-избушка… – начал парень. Не дожидаясь окончания фразы, Двачевская развернулась. И боже – какое же кислое лицо у неё было. Глаза – расширившимися до предела и влажными. Поникшие плечи подрагивали. – Кто-то умер? – наклонив голову, спросил Семён с ухмылкой. – Пока – не мы. Но, господа, мы в говне! Встав боком, она показала, как посеребрённые мертвенно-белым лунным сиянием на поляну выдвигались многочисленные одинаковые зловещие фигуры Ульян.