Твоя реальность

Проснулись одновременно (как в автобусе совсем недавно), в тепле, в нежных объятиях, но всё равно задрожали. – Что это, блин, было? – визгливо крикнула Моника. – Думаю, ты сама ответила на этот вопрос: мы поступаем неправильно – в этом лагере мы должны слуЖИТЬ, а не просто жить. Семён печально вздохнул. Вообще-то, они достаточно вменяемые, чтобы понять всё с простого человеческого разговора – если б Виола подошла и сказала прямым текстом. – Бедные мои девочки. Я ведь бросила вас… Сначала там, а теперь здесь. Я ведь плохой человек? Вожатый усмехнулся. Что ж, сон оказался действеннее слов, спорить было невозможно. – Мы чудовища, да. Но даже мы имеем право на счастье – обычное, человеческое, по приходу с работы. Моника наконец позволила себе расслабиться и улыбнуться. – А на совместной работе поводов для радости больше. – Вот и славно. Они поцеловались. Итого: день ознаменовался продажей души за обольстительную улыбку Семёна и чистую совесть. – Что там у нас по плану? – Так, уборка в библиотеке, конфликт в столовой опционально, кон…* танцы опционально, помощь в медпункте опционально. Что думаешь по этому поводу сегодня? Я бы даже сказал – как это воспринимаешь сегодняшняя ты? Моника слабо улыбнулась. – Я всё ещё боюсь идти на дискотеку, но танец подарить тебе я не против. Может, ты придумаешь, как меня туда доставить. Вожатый улыбнулся. – Уже есть пара идей. Моника улыбнулась в ответ и чмокнула Семёна в нос. – Хотя погоди! У меня идея получше: давай устроим альтернативные танцы с музыкой и Алисой! Ухмыльнувшись, парень кашлянул. – Это с блэкджеком, значится, и… Японка с нарочито невинным видом захлопала ресницами. После умывания, непродолжительного разговора с Женей и завтрака пара в прекрасном настроении направилась прямо из столовой в музыкальный клуб и, соответственно, даже не встретилась с Виолой и Леной, так что и вечер освободили, и потенциального маньяка пристроили. Дверь оказалась заперта, но разве это проблема для Вожатого с собственной связкой ключей? В помещении пахло инструментами, нотами, будто висящими в воздухе, и цветочными духами Мику, солнце озаряло комнату через шикарное огромное окно. – Кстати, – взгляд Моники стал снова хитрым, – а у вас с ней было? Семён закашлялся от неожиданности. – Не задавай вопросов, на которые… – начал он осторожно. «…не хочешь знать ответ». – Тогда спрошу другое: как тебе чулочки? – Парень отвёл взгляд со смущённым «эм-м-м». – Может, мне стоит попросить у неё и для себя? – почесав лоб, девушка игриво улыбнулась, а затем посмотрела на свои ноги. Неуверенно провела по бёдрам пальцам. – Вроде в чулках привычнее. Мой клубный спрайт, все дела, но… как я ходила там – в реальности? В чулке на одну ногу, в чулке на протез? Скорее всего, я ходила в брюках… Ой! Из задумчивости вывели резкие объятия. – Вот неужели я тебе нравлюсь такая – без своих трюков, без клуба, наконец? – Ты мне нравишься как человек. Именно ты, а не всё, что прилагается. Твоя личность. – Вполне гадкая личность, смею заметить. – В моём вкусе. – Странный у вас вкус, товарищ вожатый! Семён подмигнул. – Вообще, ты ещё не пробовала товарища вожатого на вкус. Она игриво погрозила пальчиком. – Ай-ай-ай! Такие сальные шутки совсем не для моего нынешнего возраста. – А в вашей стране даже Ульяне уже было бы можно.* – Но мы в Советском Союзе. – В имитации Советского Союза! – поправил парень. – Почти идентичной натуральному, но как бы из сурими,* – усмехнувшись, Моника развела руками. – Неплохо прикрываться то одними, то другими правилами, не так ли? – А ещё лучше – целоваться! Вот так их и застала Мику. И пару накрыла словесная волна. – А я вам не очень мешаю? А то если очень, то я могу выйти, но если не совсем, то я могу вынести гитару, а потом совсем-совсем не мешать. Ой, а вам нужны губы, чтобы говорить, а как ответить, если они заняты. Даже не знаю. Но знаю, что мешаю. Они оба рассмеялись, прикрыв лица руками. – Не мешаешь, чудо, – отозвался Семён. – Проходи, – с кивком подтвердила Моника. Полуяпонка засмеялась. – А вы поняли, что только что разрешили главе музыкального клуба войти в музыкальный клуб? Нет-нет, я не против, потому что дружба – это не только магия,* но и взаимные уступки, но вообще – забавно. Подождите! Так ключи же у меня? – Брови приподнялись. – Точно у меня? – Мику начала охлопывать себя. – Странно. Точно у меня, но вы вошли, хотя я закрывала. Семён выставил вперёд ладонь, чтобы девушка сбавила темп, и второй рукой показал свою внушительную связку. – Я ж вожатый. Это как в том анекдоте. Женщина видит у себя в квартире неизвестного мужчину и тут же спрашивает: «А вы кто?!» А он на голубом глазу: «Ну, я слесарь». Она кивнула, ну, слесарь – человек нужный, только вот… поняла, что быть-то его здесь всё равно не должно, вот и спрашивает: «А как это вы сюда попали?!» А он на голубом глазу: «Ну, я слесарь». И развёл руками. Девушки рассмеялись. Вот такой вот и он слесарь – не пойми откуда, не пойми зачем, но в жизнь вломился будто бы с полным правом. – Мику, – начала Моника, – я сказала, что хочу научиться играть на рояле, – и махнула рукой в сторону инструмента. – Хатсуне кивнула. – Так вот, я училась играть на пианино, кое-чему даже научилась, но не знаю разницы… даже крышку открывать как-то боязно. Подошедшая пионерка взяла и просто так, без предупреждения обняла. – Думаю, не стоит бояться будущего. Тем более что у тебя есть прошлое, это ступенька, от которой ты оттолкнулась, и есть настоящее – ноги, которыми ты шагаешь, и люди, готовые тебя поддержать! – Мику улыбнулась. – Можешь попробовать что-нибудь сыграть: сама знаешь… или не знаешь, а можешь только догадываться, что я добрая, не осужу и только могу помочь, а Семён… Сём, ты добрый? Ухмыльнувшись, он наклонил голову, и верхняя часть лица потонула в тенях. – Я просто тот, кто не осудит. – Эй, я всё, конечно, ценю, но я пока как-то не готова, – призналась японка. – Я бы лучше послушала что-то. Хм. Что-то не из старого, классического, заученного, а откровенного, что ли. Она пыталась объяснить, но слова убегали от смысла. – Нечто близкое, личное? – подсказала Мику. Моника кивнула, а Семён хмыкнул. – Если хотите… Обе посмотрели с надеждой. – Очень! – выпалили они хором. Вожатый пожал плечами. – И куда я вечно лезу? Впрочем, отступать было некуда, и он принялся готовить гитару к небольшому концерту. На подмостках актёр – Не умён, не хитёр, На язык только острый как чёрт. С искры пламя любви, И туши не туши – Невозможно иначе мне жить. Вмиг развеялся страх, И дорога впотьмах Привела за рабочий верстак. Счастье – можно сковать, Новый я – пламя, стать, Я хотел соответствова-ать. Тень проклятья лежит, и не быть нам вдвоём. Не помогут анархия нам и закон. Ложь страшней палачей, Громче звона церквей, И в тупик вела каждая дверь. Тень проклятья лежит, и не быть нам вдвоём. Не помогут анархия нам и закон. Среди сотен зеркал Сотни лет я блуждал. Не тебя, а любовь потерял. Счастье было – и нет. Даже новый рассвет Не поможет вернуть мне надежд. Шёл одним я путём – Не оставить свой сон, Лишь в тебя потому что влюблён.* Стоявшая в дверях Алиса подала признаки жизни. Поставила гитару на пол и начала хлопать. – Если стучаться меня не учили, то признавать талант – да. Смесь такта и наплевательского отношения к миру в целом дали отличный результат – она не спросила, о ком песня. Семён поклонился и подмигнул Двачевской. – А мы тут проводим заседание клуба анонимных творческих людей. Я аноним, а они творческие! – он щёлкнул пальцами. – Присоединишься? Усмехнувшись, Алиса кивнула. – А ты умеешь играть не только на нервах, но и на гитаре. А что играем? – пионерка достала из-за спины чёрную электрогитару и, даже без подключения, заняла пафосную позу. Вожатый замялся, и ответила Моника. – Что-нибудь личное. Например… Думаю, ты настолько талантлива, что сама написала как минимум одну песню. Японка прочла по губам Семёна: «В яблочко». – Просим-просим! – поддержала Мику. Алиса посмотрела с радостью и чуточку – снисходительно, но долго наслаждаться триумфом ей было не дано: подвела саму себя – нужно было разрушить картину и абсолютно без всяких рисовки и пафоса заняться инструментом. На лице, когда Двачевской показалось, что этого никто не заметит, можно было заметить обиду. – Не боги горшки обжигают, Алиса, – ласково произнёс Семён. Девушка с улыбкой кивнула. – Что ж! Будет вам песня! Она тряхнула головой и задиристо посмотрела исподлобья. Слышишь стук дождя, а окна топчет Воздух тяжелей, чем сталь, За тобой стена из вязкой ночи И поёт ветрами даль. Настало время открыть все двери, Сбросить все маски, Забыть все «не верю», Мечты обернулись бы светлой былью, У каждого из нас, поверь, есть крылья! Ты... Не забывай про них – лети. В сердце дождик – что быть может хуже? В этом холоде остыть! Ветер в голове порой так нужен, Чтоб просто жить. Настало время открыть все двери, Сбросить все маски, Забыть все «не верю», Мечты обернулись бы светлой былью, У каждого из нас, поверь, есть крылья! Ты... Не забывай про них – лети.* – А почему дождь топчет окна? – с прищуром уточнил Вожатый. Алиса не успела открыть рот: её опередила Моника. – Потому что иногда тебе лучше просто заткнуться. После короткого «оу» Двачевская улыбнулась и подмигнула японке. – Спасибо… подруга. Ещё вопросы есть? – пионерка подбоченилась. Семён хмыкнул. – Может быть… Почему так классно? А есть у тебя ещё твои, тобой написанные песни? Ну, что-то типа того, – и пожал плечами. На щеках Алисы выступил румянец, а на губах заиграла улыбка. Порох, порох! Вспылила, вскипела, сгорела — и нет! И всё прошло!* Гроза или солнце – но обязательно чтобы ярко, чтобы ни секунды в сером «норм» или «никак». – Есть! – и посмотрела с вызовом, исподлобья. – Но не на сейчас: сейчас кто-то не готов достаточно попросить, а кто-то – и слушать. Моника пожала плечами. – Волшебство никогда не опаздывает. Как и не происходит рано. Оно происходит именно тогда, когда нужно.* Все кивнули, а Вожатый ещё и подмигнул: даже если «Сильмариллион» ему было не осилить, профессора и отсылки он ценил. Несколько вдохов и выдохов, и наконец Моника с чересчур напряжённой спиной и волнением на лице разгладила юбку и встала. – Думаю… Думаю, моя очередь. Мику встревоженно на неё посмотрела и потянулась рукой. – Может, не стоит? Я ведь… Японка покачала головой. – Я сама это начала, и мне стоит принять последствия. Принять себя. Опасливо ступая, будто от каждого шага земля под ногами могла провалиться и низвергнуть её в ад, Моника всё же дошла до рояля и откинула крышку. Проверила, как нужно нажимать на эти клавиши, и для тренировки наиграла несколько мелодий, поражаясь разнице с обычным пианино – звуки оказались куда… пронзительнее, ярче, насыщеннее, не говоря о громкости. Наконец девушка улыбнулась, поняв, что готова (хотя бы с технической стороны), что зрители именно в том состоянии, когда и готовы с нетерпением внимать, и не желают торопить. Каждый день я мечтаю о будущем – мы вдвоём. И сама напишу я поэму – где мы живём. Тёмной лужей чернила враз стали… Прорыть б канал мне к сердцу твоему. В мире из бесконечных развилок Что мне отдать, чтоб создать наш общий день? Что мне отдать, чтоб создать наш общий день? Всем ли я подыскала сегодня то, чем себя занять? Все равно, когда рядом мы, всё нам всласть. Если мне не понять свои чувства, Улыбка скажет о них всем за меня. Но если мне не вписали концовку, На что готова, чтоб самой её создать? Как же так? Боль и горечь близким своим несу. Красть тебя - это ли любовь? Иль в свободе суть?* По щекам пробежали слёзы. Не в состоянии выносить печальное лицо Моники, Семён аккуратно выхватил у Алисы всё ещё подключённую гитару и запел. Давай у всех мы друг друга украдём! В нашу реальность – тихий общий дом! Что мне отдать, чтобы это обрести – Семью, приют, нас в одной реальности? Японка улыбнулась и продолжила. Мы до краёв чернила сцедили, Теперь в реальность лишь вписать любовь? Сердца стук я хочу твой услышать. Как ты зовёшь любовь в твоей реальности? – Она зовётся «Моника». Только Моника, – прошептал Вожатый. Неуверенность и слёзы пропали из голоса девушки, и последние слова она пропела уже звонко, с лучащимися счастьем глазами. И в твоей реальности Я влюблюсь в тебя опять И навсегда! Получилось не очень стройно, зато с душой – что уж тут можно сказать? Да и стоит ли говорить, потому что ни слов, ни аплодисментов прижавшиеся друг к другу Семён и Моника не слышали. Между поцелуями парень то и дело вытирал девушке слёзы. Наконец они заняли парочку стульев в углу и постаралась отдышаться. – Не, ну если на мои и Мику слова обращать внимание, может, и не следует, – начала Алиса, ухмыляясь, – то на горн – стоит. Поцелуи поцелуями, а обед по расписанию! Семён с улыбкой кивнул, заметив, что Хатсуне успела их оставить. – Спасибо, Алиса! Пойдём, что ли? – он кивнул Монике. Та со вздохом поднялась со стула. Конечно, можно было остаться: Вожатый был более чем уверен, что Двачевская дала Мику указание в крайнем случае принести пару порций в клуб, однако… зачем злоупотреблять заботой? Идти до столовой молча казалось просто кощунством, но как начать разговор, если уже сломал сценарий и желаешь продолжать, а без Хатсуне часть тем отпадала? Ситуацию опять спасла Моника, благо, для неё все ситуации впервые, так что ворох новых впечатлений порождал недюжинный интерес, а значит, и гору вопросов, на которые мог бы ответить и Семён, но стоит начинать жизнь хотя бы с игры в неё. Это как спать – чтобы уснуть, нужно сначала притвориться спящим. – Алиса, а как вышло, что ты занимаешься музыкой, а в клубе не состоишь, однако гитару оттуда получить можешь? Двачевская пожала плечами. – Думаю, дело в том, что к Мику и музыке я отношусь хорошо, а вот к каким бы то ни было официальным организациям – плохо. Я это не скрываю, и Мику это ценит – в смысле и честность, и отношение, потому ничего не навязывает. В столовой та самая Мику буквально лежала на столе, прикрывая его руками и агрессивно зыркая на проходящих мимо пионеров. Завидев приблизившуюся компанию друзей, она с облегчением выдохнула. – Уф! Как хорошо, что вы наконец пришли! Даже не знаю, что бы я без вас делала! Точнее знаю – продолжала бы стол держать, пока хотя бы Алиса не пришла бы! Я сражалась за него как тигрица… Или не тигрица: тигрицы скорее кусаются и бьют когтистыми лапами, а я просто всех отгоняла, зато храбро, и вообще – р-р-р! Ошеломлённая Моника лишь кивнула, а потом всё так же ошалело добавила: «Спасибо!» Наконец можно было приступить к трапезе, впрочем, Семёна занимала в первую очередь не еда. – Вечером у нас запланированы танцы, – начал Вожатый. – Служебное, мёртвое воплощение музыки, – презрительно бросила Двачевская. Мику, не разделяя подобных радикальных взглядов, лишь сурово посмотрела, но промолчала. – Мы не рабы Ольги и не нанимались как массовка, так что почему бы всем вместе не пойти устроить свой вечер? Глаза Алисы будто полыхнули огнём. – С живой музыкой? – Именно! Двачевская накрыла ладонь Семёна своей и улыбнулась, но тут же посмотрела на Монику и отдёрнула руку. «Милочка! Да ты влюблена в него. Как и он в тебя. Только оба давите в себе это», – печально подумала японка, но лишь вздохнула и молча пожала плечами. В итоге договорились прийти на сцену с акустическими гитарами и… Моникой. Было даже немного обидно. Наконец разошлись – отпустив девочек по их мифическим делам, пара направилась в библиотеку. – Семён, – остановившись, начала японка, сжав руку парня сильнее обычного, – мне нужно знать. Сердце не на месте. – Тот тревожно кивнул. – Почему ты не с Алисой? Он усмехнулся. – Потому что она бот, – и наклонил голову. Моника покачала головой. – Это не ответ! Ты сам знаешь: будь ты прикован к лагерю без возможности выбраться, этого бы хватило, однако всё ведь не так! – лицо Вожатого мрачнело, он пытался отвернуться, но удерживал себя. – Семён! – выпалила девушка. Вздох. Парень отвернулся и поднял голову с закрытыми глазами так, чтобы смотреть на солнце, чтобы за закрытыми веками была лишь горящая краснота. Как разбуженный в душе ад. Ещё вздох. – Там, в реальности, я видел её. Я знал, что она живая, – Семён сглотнул, – что у неё есть не только имя и фамилия, но и родители, биография, ворох интересов, проблем, знакомых… И что я был не с ней, а с ботом, с тренировочным манекеном, что сейчас могу попробовать узнать её – новую девушку, похожую на ту, кого я любил и потерял. Знал, что буду сравнивать, что буду путать и злиться… на неё, на себя, на лагерь. Может быть, у меня бы даже получилось. И каждый раз, открывая глаза, я ощущал бы счастье с примесью пепла: не будучи уверенным, настоящее ли всё это, не отнимут ли у меня это в очередной раз. Я не подошёл. Так и остался стоять на морозе. На остановке. Больше он ничего не смог сказать, лишь тяжело глотал, обнимая себя за плечи. И резко то ли ахнул, то ли вздохнул, когда Моника обняла его и, привстав на цыпочки, поцеловала в губы. – Дурак. Такой дурак. Мой дурак, – лишь шептала девушка. Вожатый прижал её к себе. – Будем любить и ни с кем не сравнивать? – с вялой улыбкой спросил он. Моника кивнула. Наконец они снова пошли в сторону библиотеки. – Знаешь… – произнёс Вожатый как-то сухо, безжизненно. – Может быть, они правы: стоит выпускать назад в мир только тех, кто получил все хорошие концовки – кто научился всему и правда готов к жизни. – И вздохнул. Резко остановившись, Моника развернула его к себе. – Прекрати! – крикнула она. – Не кисни. Ошибки – не повод сдаваться. Это повод исправлять. – Так коды и пишутся. Только так, – наконец ответил Вожатый с улыбкой. Девушка кивнула и зачитала экспромтом: «Кто тебя заточил, Благодетель теперь? Признаёшь правоту Своего палача. И тюрьму ты свою Почитаешь за дом. Не желаешь вернуться В родное ничто. Позабыл ты слова «Воля», «счастье» и «жизнь» – И внутри, и снаружи Бетонной стены. Я прошу об одном: Мой любимый, проснись. Мы напишем вдвоём Новой жизни главу». – Спасибо! – прижав к себе Монику, Семён счастливо улыбнулся, а потом всё же задал неожиданно посетивший его вопрос: – Интересно, а на японском вышло в рифму? Девушка пожала плечами. – Вроде нет. Когда мне пришли строки, созвучия я не услышала – только смысл и ритм. Два кивка. Вот так, в простеньком стихотворении и экзистенциальная тошнота,* и стокгольмский синдром, и даже любовная лирика.