Твоя реальность

После своей порции металла, булок и фруктового супа Семён и Моника спустились с крыльца и за ручку пошли на площадь. – Думаешь, сработало? – тревожно спросила девушка. Вожатый поднял палец, улыбнувшись. – Слышишь? Это нечто новое. Звуки тишины. Потому что однажды война закончилась.* Подавшись к нему, Моника поцеловала в щёку. – Думаю, ты будешь скучать по запаху напалма – запаху победы. Зажмурившись от удовольствия (одновременно и от понимания, и от поцелуя), Семён поцеловал в ответ. – Есть такое. Люблю, знаешь, понюхать пороху и серы. Хм. А ведь у нас в языке «понюхать пороху» означает «получить жизненный опыт». Моника недовольно пожала плечами. – М-да. А я думаю, что война – это скорее безжизненный, смертельный,, чем жизненный опыт. – Она опустила голову, и несколько секунд под чёлкой нельзя было разглядеть верхнюю часть лица девушки. – Семён. А вот расскажи мне, почему Пионеры начинают убивать? Ой, не делай такое задумчивое лицо. Ты не только формулировал ответ лично для себя, чтобы самому приступить к действию, так ещё и, наверняка, рассуждал над этим явлением как таковым. Парень усмехнулся. – Всё-то ты понимаешь. Думаю, есть несколько объяснений. Летальные пытки с целью узнать что-то. Эксперименты, для которых… часть фигур нужно убрать с доски. – Моника поморщилась. – Ну, и главное, что заставляет повторять геноцид… думаю, стоит это назвать насильственным обменом: вы украли мою жизнь, а я заберу ваши. Ну, и дополнительный фактор – самоутверждение, мол, я настоящий человек, я выше вас, ботов, и сделаю с вами всё, что захочу. Оба вздохнули. – Хорошо, что твоя война окончена. Прикрыв глаза, Семён задумчиво кивнул. – Моя война с лагерем окончена, – наконец продолжил он. – Но теперь в разгаре моя война на стороне лагеря. А на площади всё равно толпились люди. Боты. Заправляла этим Ольга Дмитриевна. Положив Двачевской ладонь на плечо, она показывала на памятник. – Кто? Кто это сделал?! – выпалила вожатая в гневе. – Ай! – женщина вздрогнула, когда по спине её хлопнул Семён. Ухмыляясь, он встал между Ольгой и Алисой. – Чего завелась? – Но… – Отличный целый памятник Генде. – Конечно же, без взрыва на нём не было даже копоти, не то что царапин. – Не знаешь, что ли, кто скульптор? А? – Вожатая смутилась окончательно, а Семён и не думал останавливаться. – У бедной пионерки хочешь выпытать? Прикрыв рот ладошкой, Алиса пыталась не смеяться: опасность миновала, но важно было снова не проштрафиться. – Я… Конечно же, она не могла сказать, ни кто такой Генда, ни откуда памятник. – Скульптор… Неизвестный. Допустим, Эрнст!* – Семён махнул рукой. – Ладно, товарищи, расходимся. Здесь не на что смотреть.* Если разобраться, и послушать тоже нечего. Словно стремясь опровергнуть его слова, из леса чинно под ручку вышли Сергей и Женя. Девушка что-то шепнула парню, и они замерли в позе рабочего и колхозницы с одноимённого памятника*, правда, вместо славных и символичных серпа и молота у них была всего-навсего сандалия Шурика. Поколение за поколением кто-то причитает, что сейчас не то, что было тогда. Где мужчины в металле, где характер орла и поступь тигра?* Богатыри – не вы!* И прочее. А может, человека нужно любить не за былинные подвиги, а уже за старания? – Молодцы! – выкрикнул Семён. – В вас я верил! Ни в бога, ни в чёрта, ни в Славю не верил, а вас верил и не прогадал! Он поднял сжатые кулаки к небу, улыбаясь. Даже в неверном свете фонарей можно было заметить, как смущённо покраснели Женя и Электроник. Что же Моника? Сначала прикрыла глаза, потом рот ладошкой, посмеиваясь, а затем подошла к пионерам и выпалила: – Я рада, что имею честь быть в одном лагере с такими героями! Все мы, – повернувшись к толпе, она обвела её широким жестом, – должны равняться на вас, выручать товарища, не жалея времени и сил! Семён наклонил голову к библиотекарше. – Жень, объясни пока вожатой, что и где нашли, а то Оленька малёха не въезжает. – Девушка кивнула и пошла просвещать вожатую. Тем временем Семён наклонил голову к Сыроежкину и шепнул заговорщицки: – Да? – Что «да»? – Ясно, – ответил он. – Если что, Виолы сегодня уже не будет в медпункте. Эх. Держи ключи. – И Вожатый протянул парню связку. Видя растерянность на лице пионера, вложил дар в руку. – Ещё спасибо скажешь. – И подмигнул. Моника погрозила пальцем Семёну, когда площадь как-то сама собой начала пустеть и рядом оказались только вожатая и несколько пионерок, будто чего-то ожидающих. – Ай-ай-ай, развращаем молодёжь! – произнесла японка вполголоса. – Не развращаем, а предохраняем, – поправил Вожатый тоже шёпотом. – Так! – обратился он уже вслух к Ольге Дмитриевне. – Что, товарищ по педсоставу, пойдём с тобой на ночь глядя искать твоего пропавшего пионера?! Она снова смешалась: и так быть не должно, и просто никуда не хотелось переться по темноте. – Семён… – наконец выдавила она жалобно. – Пожалуйста. Ты здесь один парень… – Это был уже совсем другой разговор – человек и человек, а не человек и машина. Даже если он замаскирован под разговор между человеком и ленивым беспринципным пугливым человеком. – Я боюсь… И пока за самим лагерем прослежу… Действительно, после отбоя только и следи, чтоб всех храпом не перебудить, Оленька. Только в глаза он ей это не скажет: не сегодня – ночь так хороша, и на душе слишком радостно, чтобы выплёскивать давно накопленный яд и портить кому-то жизнь (даже её имитацию). – Если бы у меня был шанс взять с собой кого-то… – начал Семён вслух. Стоявшая рядом японка усмехнулась и взяла его под руку. – Я бы взял с собой Монику, только Монику, – закончил он с нежностью. Они с улыбкой посмотрели, как, только услышав заветные слова, пионерки стали разбредаться по домикам, будто вмиг утратив интерес и к Семёну, и к Шурику. Махнув больше для себя, потому что так правильно, потому что так вроде бы делают на прощание люди, пара пошла в сторону Старого лагеря. Ходить по известным тропам – даже овеянным жуткими легендами и не менее жуткими воспоминаниями – нестрашно. Тёмный лес – всего лишь купол, всего лишь ещё одно место обитания двух чудовищ, которым просто хочется прогуляться и поболтать, чтобы дни были больше похожи на дни, чем на бусины из моментов на нитке из времени. – Семён? – М? – Как я поняла твой вкус, типаж, он укладывается в выражение «милые твари». – Парень растерянно улыбнулся. – Нет, я не в обиде. Но скажи – почему не Женя? Вожатый усмехнулся. Действительно – почему? Потому что неприятно было ощущать постоянные вспышки гнева? Нет. Потому что она слишком мало говорила сама и требовала постоянно искать новые и новые темы? Вероятно. Выходит – испугался трудностей? Или верно рассчитал свой ресурс? Тогда тем более хорошо, что тот, другой, Семён смог не только достучаться до Жени, но и войти с ней в унисон. – Думаю, я слишком необщительный, чтобы придумывать новые и новые темы для её односложных ответов. Хотя это скорее было бы про Лену. Хотя… Моника пожала плечами и задала новый вопрос, обрывая нить ненужных воспоминаний и рассуждений. – А почему не Виола? Она ведь, – усмешка, – тоже та ещё обаятельная тварь. Парень вздохнул. – Ты точно хочешь ответа? – Кивок. – Эх, не жалеешь ты меня. – Он пожал плечами. – Думаю, будь я лет на пятнадцать старше… Договорить он не смог: в лицо при отсутствии какого бы то ни было ветра прилетел белый лист, и Семён тут же снял его и показал. Химическим карандашом* было выведено: «ЪУЪ СУКА».* – Скрипт? – обеспокоенно спросила Моника, вырывая из руки и комкая бумагу. Девушка положила ладони на плечи вожатому, а он – ей. Ответ был излишним. – А я? – наконец задала японка вопрос. Парень улыбнулся. – Я должен сказать тебе нечто очень важное. Моника улыбнулась, её глаза блестели, а лунный свет словно заблудился в волосах. – Я слушаю. – Я люблю тебя. Девушка чмокнула Семёна в нос. – И я тебя. Ты знаешь. А теперь давай поступим как взрослые люди. Определённо нужно переспать. Челюсть парня отвисла. – Но… – С этой мыслью, Семён, с этой мыслью. На трезвую, как говорится, голову – не после романтических признаний на берегу. Может, к счастью, а может, и на горе, но я не Славяна – я не скажу просто так в лесу «не стоит сдерживаться». – Моника пожала плечами. – И мы, взрослые люди, не будем себя вести как озабоченные подростки, даже если и выглядим так. Вожатый усмехнулся. – Вполне логично. И да, – замялся, – Виола подучила? И про Славю, и про фразу? – Она плохой человек, но хороший психолог. – Скорее не плохой, а сложный. – Скорее так. Несколько шагов молча. Сердце колотилось в ушах до неприличия громко. – Я знаю, я не «обладатель трёх высот»…* – Ну, ты высокий, – Моника с улыбкой протянула руку и дотронулась до макушки парня, – это я вижу. – У тебя есть образование, в это я верю. – Она завела глаза вверх и вбок. – Мы сможем быть финансово обеспеченным, на это я надеюсь. Семён наконец кивнул смущённо. – Спасибо. Я точно хочу тебя не разочаровать. – И да, про «можно» сказал ты, когда я ещё только засыпала, а ты меня нёс. На первой неделе. – Девушка постучала себя по виску. – Да и стоит сначала извлечь Шурика из бункера, а потом уже делать то, что хочется. Мы ведь обязались слуЖИТЬ. Дальше шли под руку. – Знаешь, о чём я думаю? – задал вопрос Семён, когда пара прошла место возможного провала. Моника рассмеялась и потёрлась щекой о плечо парня. – Нет! Мы разные люди. И слава богу! Не хотела бы находиться в компании самой себя где бы то ни было. Семён кивнул. Действительно, ему ли не знать. – Ты мне не снишься, я тебе тоже, и ничего мы сделать не можем,* – процитировал Семён начало песни, но закончил по-своему: – Потому что мы не сон, а существуем в нашей общей реальности. – Нашей… – сладостно протянула девушка. И к чёрту разговоры о том, что могли бы добыть в шахтах и что теоретически можно накопать за неделю. Ничего ценного – просто чуть больше угля, чем можно достать в медпункте. Наконец Семён и Моника вышли из леса, и перед ними предстала озарённая мертвенным лунным светом детская площадка, без детей и их счастливого смеха, и недобитая громадина Старого корпуса, в котором никто не живёт, где есть место только памяти и медленному распаду. – Сём… – дрожа, произнесла девушка. – Мне страшно. Воспоминания плохие. Он хмыкнул. Действительно, если у него этих витков немерено, то за плечами у Моники их всего два, и один из них – хоррор. – Если хочешь, переместимся, – предложил Вожатый. Японка покачала головой. – Не стоит: лучший способ побороть страх… – начала она. – Это быть самым страшным? – наклонив голову и ухмыляясь, предположил Вожатый. Заведя взгляд вверх, Моника вздохнула. – Способ действенный, но не всегда. Всё же я о другом. Чтобы победить страх, нужно встретиться с ним лицом к лицу. Семён улыбнулся и сделал жест, словно поправляет очки. – А чтобы победить искушение, нужно поддаться ему?* На миг Моника задумалась, на лбу показалась морщинка, а затем наконец сообразила. – «Портрет Дориана Грея». Как я помню, советы там были весьма занятные, но счастья никому не принесли. – Семён лишь кивнул. – Так что лучше просто попробуем по-хорошему. По жухлой высокой бесцветной траве, будто вырезанной из бумаги, они пошли к корпусу, пока вдруг не услышали голос. – Семё-ё-ён… Они обернулись. В зарослях стояла Ульяна, мертвенно бледная, и смотрела на них. Моника закричала от ужаса, в то время как Семён сделал рывок вперёд и поднял выпавший из какой-то конструкции прут – вечно на своём месте. Размахнулся, чтобы бросить. Чья-то сильная рука сжала запястье и оцарапала кожу. Обернувшись, парень не увидел никого. Снова поднял прут для броска и повернулся, но… Не наваждение, не зомби – просто испуганная Ульяна подняла руки. – Вы чего? Не надо меня бить! Я слышала, что взрослые боятся появления детей, но чтобы так сильно… – она рассмеялась. Оба выдохнули и покачали головами, тяжёлыми и гудящими после адреналина. – Подглядеть, что ли, хотела? – уточнил Семён. – Ну… – протянула пионерка. – Да. Двое в лес пошли ночью… Но вы скучные – вы правда спасать пошли этого оболтуса, похоже. Вожатый погрозил девочке пальцем. – Ульяна, если бы мы запланировали сделать что-то такое… – …мы бы ни от кого не скрывались, – закончила Моника, улыбаясь. – Я точно не из тех, кого заводит фактор запретности или кто настолько озабочен, что обстановка не важна. Ульяна прижала ладони к пылающим от смущения щекам. – Ты как – с нами будешь искать или на боковую? – серьёзно спросил Семён. Девочка задумалась. – А что нам будет, если мы его найдём, за подвиг? Вожатый скривился. – Будем таскать килограммов тридцать продуктов для столовой, – признался он мрачно. – Ну и шутки у вас… – отмахнулась Ульяна, но Семён лишь грустно покачал головой. – Нет? Не шутки? Это какой-то взрослый заговор даже против взрослых?! Нет, я так не играю. На этот раз Семён усмехнулся раскатисто, по-злодейски, с упоением, наклонив голову. – Ну, сейчас возьму за ушко, и пойдём все вместе – и искать, и огребать за то, что нашли. Ульяна тут же отпрыгнула в заросли. – Нет уж! Считайте, что я вам померещилась! Привет Шурику. Если он не за водкой на самом деле убежал в деревню, а тапок оставил для отвлечения внимания! И, не оборачиваясь, побежала через лес, а Семён и Моника уже не следили, лишь слышали шуршание растительности. – Ну, что я могу сказать? Всё чудесатее и чудесатее.* – Японка кивнула. – Ну, что, пошли? Прокатить тебя на старых карусельках? Вздох. – Не. Хватит мне страхов и преодолений. Курить хочу. – И царапнула ногтем нагрудный карман. – О-о-о… Спасибо! Она благодарно кивнула, увидев протянутую пачку, вытянула сигарету, зажала её губами, а Семён поджёг, пронеся зажигалку мимо рук Моники. Пару осветил живой алый озорной огонёк, приятно отличающийся от лунного света. Затяжка. – А ты? Семён пожал плечами и молча убрал пачку. Скользнул взглядом по запястью – следов от ногтей видно не было. Скорее всего, Виола и подбила Ульяну пойти, и остановила в последний момент, чтобы глупостями не омрачить смену. Что ж… Наверное, стоило только сказать спасибо. В здании было как обычно – мрачно, сыро, тревожно и тоскливо, однако это место было просто мёртвым, потому не источало страха, как поляна. Моника наклонилась к предмету, выхваченному из тёмного небытия желтоватым кругом света фонарика, и подобрала. Это оказалась старая увечная кукла – без руки, с одним глазом, размокшая, с торчащими нитками. Приглядевшись, Семён понял, что девушка выглядит расстроенной. – Ты чего? – Жалко… – произнесла она тихо. – Куклу. Та рассмеялась и отмахнулась. – Ну, ты даёшь! Нет, конечно же. Вещи на то и вещи, чтобы служить, а затем отправляться в небытие. Но… – поджав губы, она кивнула, – истинная жалость – это к себе или другим людям. В данном случае… – Моника провела пальцем по оторванной конечности куклы. Вожатый обнял девушку. – Спасибо… Я всего лишь сломанная кукла – Та, что радость принести не может. Этика заменена наукой, Въелся смог – под моей серой кожей. Я давно не я, не та, что в детстве. Поиграла. Поиграли. В мусор. Я прошла лимит взаимодействий – Бесполезная, балласт, обуза. Сломана. Ужасна. Некрасива. На такое больше не польститься. Лишь б не гнить – облейте керосином. Фениксом не станет с гриля птица. Сломанным – пора остановиться. Кукол никому жалеть не стоит. Из святого – только пляски Вита.* Бросьте недостойную в помойку. Моника говорила это с закрытыми глазами, потому ойкнула, закончив, когда её резко обнял и начал целовать Семён. – Нужна. Нужна. Нужна. Самая лучшая. Моя, – шептал он. А девушка обнимала, плача. – Спасибо. Вот так некоторое время и стояли – среди пыли и сырости корпуса Старого лагеря. – А теперь рассказывай, какую часть пути нам нужно именно пройти, чтобы извлечь Шурика. Семён улыбнулся. – Вообще, нужно пройти все эти коридоры… Моника улыбнулась не менее нагло. – А теперь, товарищ Вожатый, что там дальше, после «но». Он кивнул. – Сейчас будем учиться плохому. Если волк в сказке сдувал соломенные домики поросят, то местный волк превратит дом прекрасной принцессы… – Чудовищного дракона, – поправила Моника. – …в картонный. Оба вздохнули. – Будем пользоваться тем, что всё вокруг – лишь декорации? – она на миг задумалась, щуря один глаз. – Но я согласна. Сама спросила – было бы странно не принять эту силу. Бояться нужно не силу. – А тех, кто ей владеет?* Моника отрицательно покачала пальцем. – …а того, какие последствия она несёт. Какую ответственность, какие ограничения. Мы осознанно делаем шаг к ирреальности, чтобы не тратить лишнее время (которого нет) и не стаптывать ноги. – Мы, – лишь ответил Семён. А метод был прост. Зная ключевые поворотные точки, можно проматывать всё до них, пропуская несущийся мир мимо себя. Люди не ходят так быстро. Люди не говорят так быстро. Люди… Но люди и не ищут каждую неделю одного и того же потерявшегося придурка. Как и ожидалось, Моника оказалась не только прилежной, но и безумно способной ученицей, так что скоро девушка задала сакраментальный вопрос. – И что дальше? – Право, налево, направо, налево, направо, налево. Хохотнув, Моника кивнула, и вот пара уже оказалась перед деревянной дверью, которую Семён тут же распахнул. Как и положено, в уголке, сжавшись, сидел Шурик – виновник горя и последующего торжества. Юноша тяжело дышал, непрестанно дрожа и периодически что-то бурча себе под нос. Японка сделал шаг вперёд и участливо протянула руку, но, заметив обращённый к себе опасливый и враждебный взгляд, оскалилась. – Господа, расходимся! – громко объявила она. – Наша принцесса в другом замке!* Вставший напротив Вожатый картинно погрозил пальцем. – Тоггарищ! – воскликнул он, картавя. – Мигг – хижинам, война – двоггцам!* У нас после ггеволюции ни замков, ни пггинцесс! Они дали друг другу пять. Шурик, покачиваясь, встал на нетвёрдых ногах и погрозил кулаком. – Придурки! Человек погибает! А вы паясничаете! Человек с большой буквы, причём, – на последней фразе, кроме возмущения, в голосе можно было услышать слёзы жалости к самому себе и стране, которая точно пропадёт без такого гениального учёного. Семён осклабился. – Победитового, небось, ещё? С большой буквы П? Моника прикрыла лицо, смеясь, а затем, вспомнив, поискала глазами верёвки (которыми привязала его утром к кровати, чтоб не сбежал) – ни здесь, ни в бомбоубежище их не было – значит, перемещается пионер без дополнительных предметов. А вот если положить что-нибудь ему в карман… Но это не на сейчас. – Паяц! – выкрикнул Шурик. – Посмотрим, кто будет смеяться последним! Семён пожал плечами и указал на японку. – Думаю, она, – произнёс он задумчиво. Покачав головой, Шурик грустно вздохнул и опустил руки: весь запал он потратил на перебранку. – Ладно. Вы же меня спасать, наверное, пришли? Два кивка. – Вестимо, не убивать, – пояснил Вожатый. – Не сомневайся, – добавил он, заметив устремлённый на лежащую арматуру взгляд. – Иначе б ты уже… того. Шурик мрачно кивнул, поджав губы. – И вы не из… – подобрать слово он не мог, – этих? На помощь пришёл Семён. – Голосов? – Нерешительный кивок. – Нет. Виола нас предупреждала о них: чай, не первый год, не первый случай. – И отмахнулся. – Тебе кратко и по делу? Или для полного рассказа достанешь сигаретки и водочку, которыми в деревне затариваешься? В глазах Шурика мелькнул ужас. – Нет их у меня… с собой. – Он вздохнул, плечи поникли. – Значит, всё про меня знают. Ладно. Так что по делу? – А по делу у нас выход прямо отсюда по туннелю и под памятник Генде. Вместе дверь откроем. Больше кибернетик не проронил ни слова, и провожатые не решились говорить при нём, так что шли мрачно, в давящей тишине. Наконец выбравшись на поверхность, Семён блаженно вдохнул полной грудью и посмотрел на стоящую точно так же с улыбкой облегчения Монику. – Антинаучно, – наконец резюмировал Шурик. – Знаешь, иди к чёрту! – произнёс, не поворачиваясь к нему, Вожатый. – Эта ночь слишком хороша, чтобы тратить её на споры и наказания. Скройся. Дважды просить нарушителя режима не пришлось – он будто испарился, оно и к лучшему. Взявшись за руки, пара устало (скорее эмоционально, чем от дороги) села на лавочку и посмотрела вверх, на раскинувшийся бескрайней холодной синевой бархат неба с искристыми булавочками звёзд и огромной блямбой луны. Моника начала едва слышно шептать стихотворение, пришедшее в голову. А давай посидим до ночи. Я больная (я знаю) очень. Из меня вытекают строчки Моих грустных, больных стихов. Без тебя не прожить, любимый. Я чудовище – кости с глиной.* Этот мир, нереальный, мнимый, Двух изгоев принять готов. Твои руки мои сжимают. Мы с тобой в суррогате рая. Мы вдвоём – в общем, не мечта ли? Мою душу заполнил свет. Друг на друга с тобой похожи, У обоих огонь под кожей. И понять нам других так сложно. Коль вдвоём, посторонних – нет. Она положила голову на плечо любимого, и тот прижал Монику, своё счастье, к себе.