Твоя реальность

Всё было нечётким, будто под сетью помех, и безбожно дрожало. То ли мир готовился схлопнуться, то ли просто должны были оборваться две жизни. Но есть людям дело до того, почему их больше не будет? Бомбоубежище, которое должно спасать, само дрожало перед опасностью и готовилось похоронить Семёна и Монику. – Кажется, время прощаться? – со слезами в голосе, перекрикивая грохот, спросила девушка. А он просто погладил любимую по макушке. – Время просыпаться – к чёрту этот сон, – ответил Вожатый спокойно и даже с улыбкой. Будто вынырнув из воды, Моника фыркнула, открыв глаза. – Тем, кто придумал показывать такие сны, передайте мои искренние подзатыльники, – пробурчала она. – Впрочем… – она поцеловала обнимавшего её Семёна, – пробуждение мне нравится. Хотя, – она хитро сверкнула глазами, – можно сделать его ещё лучше! …Огромный плюс работы в лагере – утро наступит тогда, когда вы этому позволите случиться, и ни Ольга, ни её будильник – не указ. Максимум рекомендация, постановление или ЕНиР.* Солнце встало из-за горизонта, снова, и Моника, натягивая носочки, обернулась, улыбаясь, поиграла бровями. – Ты же не думаешь, что я не знаю, что ты пялишься мне на попу? – и игриво покрутила ей. – Но я не против. И тут же ойкнула, когда Семён ущипнул Монику – за попу. Ему, определённо, нравилось и это делать, и реакция. – Знаю. Люблю тебя. Одевшись, пара направилась на линейку вперёд Ольги, которая в этот день должна была проспать по вине павшего в неравной битве с Вожатым будильника. Пионеры ожидали, выстроившись, своего командира – пионеры его получили. Шагая вдоль строя, заложив руки за спину, Семён улыбался. – Вы все… – он улыбнулся шире и не произнёс «говно»*, – здесь не просто так. Вы – яркие, хорошие, и я хочу, чтобы вы были счастливы! Моника начала аплодировать, и пионеры поддержали её, но, что делать дальше, они не знали. – Вы могли бы спросить, – продолжил Семён, – что у нас на сегодня по плану. Но вы не спросите. Потому скажу кратко сам: свои дела, торжественный ужин (вы не догадаетесь ни за что – по какому поводу), – уши Шурика начали краснеть, – а затем поход и отбой. Вопросы есть? На этот раз отреагировала Славя. – А где Ольга Дмитриевна? Вожатый улыбнулся. – Видимо, так увлеклась присмотром за лагерем в моё отсутствие, что до сих пор спит без задних ног. Моника заметила, как Семён прикусил губы после последней фразы, на миг выпучив глаза. «Без задних ног», – будто прокатила на языке последние слова девушка, кивнула себе, сделав догадку, и решила не узнавать. Если бы взглядом можно было убить, то недовольство помощницы вожатой тоном Вожатого и (наверняка!) подстроенным отсутствием Ольги Дмитриевны материализовалось бы в расстрел из зенитки. Но ничего – обойдётся, просто похлопает своими зенками да губы подожмёт, а к сбору ягоды и вовсе обо всём забудет. – Думаю, можно расходиться, – объявил Семён, и строй тут же распался. – Ух ты! К нему подошла не только Моника, но и Ульяна. – Я вам вчера конфеты хотела отдать, как договорились, но вас в медпункте не было – я пару раз заходила… когда девочки выходили, но вас уже не было. Вы из окна вылезали, что ли? Или прятались? – она хитро прищурилась, а затем подмигнула. – Кста-а-ати! Я тогда не зря не стала оставлять в медпункте: думала, Виола заберёт, а сейчас там Женя с Электроником… – Она снова подмигнула. Семён и Моника, переглянувшись, засмеялись. – Интересно, а их найдёт и выгонит Виола? – предположила японка. Вожатый почесал затылок. – Честно – не знаю. Вывод был безумно прост: «Он даже не пробовал, – заключила Моника. – Это для меня он сделал лагерь ещё счастливее», – мысленно добавила она. – Конфеты всё ещё в домике, – сказала Ульяна. – Вас ждут. Забирайте, а то я за Алисой следить устала, – призналась девочка. Наконец получив мешок (полмешка) конфет, Семён и Ульяна пожали друг другу руки. – С вами приятно иметь дело, комрад!* – Семён улыбнулся. – С вами тоже… вы не как эти вечно бурчащие и недовольные взрослые… – невесело призналась девочка. Моника, наклонившись, шепнула. – Нет никаких бурчащих недовольных взрослых – есть счастливые и несчастные люди, есть те, кто может брать ответственность и не может, но делить всех, опираясь на какие-то графы в паспортах (будь то возраст, пол или национальность), просто глупо. Всё, что приходит с возрастом, – это лишние боли, иногда она от опыта, иногда – нет. Считай это сегрегационным* советом дня от Моники! Она обняла улыбающуюся Ульяну. Внимание привлекло мерное постукивание ноги по полу. Алиса. – Ну, что, отлыниваем от репетиций, товарищи? – наклонив голову, спросила она. – Хе-хе, – выдавила Моника. – Просто не совпадаем по времени, – ответил Вожатый. – Но предлагаю сейчас сходить в музклуб – и покажем, что не филонили, и я одну песню вспомнил утром. Покачав головой, Алиса хмыкнула. – Ну, веди, деятель! Только отойдя на некоторое расстояние от домика и скрывшись из поля зрения Ульяны, Семён обратился к Двачевской. – Алиса! – М? – Держи! – Он протянул открытый мешочек. – Думаю, несправедливо их просто хранить и не давать подруге, которая просто хочет, чтобы жизнь была чуть интереснее и слаще! Пионерка усмехнулась и, развернув обёртку, наконец произнесла: «С-спасибо», – прежде чем отправить конфету в рот. Все улыбнулись. – Признайся, тебе нравится быть хорошим, Семён, – заметила Моника. – Не признаю: мне нравится радость – своя, чужая, но необязательно она достаётся так, как принято и как приятно окружающим, – поправил он. – Как чёрный юмор? – уточнила японка. – Например. В клубе было не заперто, и компания ввалилась без стука. – Мику, привет! – Семён помахал. Алиса и Моника беззвучно с улыбкой кивнули. – Привет-привет! – обрадовалась друзьям девушка, оторвавшись от настройки гитары. – Вы на репетицию совместную? Думаю, это хорошо, но поздновато: сейчас завтрак будет, а пропускать его не стоит – до обеда совсем голодные будем и начнём урчать громче инструментов! Двачевская вздохнула. – Ты говоришь, конечно, дело. Но ещё и дело-дело-дело… – она взялась за виски. – Семён правда репетирует? – осведомилась она. – Да! И Моника с ним, – подтвердила Мику. – Может, попробуете её убедить лучше, чем мои слова? – заметив скепсис, предложила она. Кивнув, японка заняла место за роялем, выпрямила спину и начала отыгрывать свою партию из «Звездопада», а затем переключилась на «Кто ты?», а после удовлетворённого кивка Алисы Семён исполнил соло из «Крыльев». – Ладно, верю, – наконец согласилась пионерка. – А теперь то, что ты хотел сыграть. Вожатый улыбнулся. – Добрая песня, хорошая. Маме в юности нравилась, а сейчас мне в голову пришла. Надо! Надо! Надо нам, ребята, Жизнь красивую прожить. Надо что-то важное, ребята, В нашей жизни совершить! Сама собою жизнь ведь не построится, Вода под камушек не потечет. Нам на достигнутом не успокоиться И не снижать души своей полет. Надо! Надо! Надо нам, ребята, Жизнь красивую прожить. Надо что-то важное, ребята, В нашей жизни совершить! А в небе радуга, как звонкий колокол. А небо синее глядит в глаза. Мечта нам видится не белым облаком, - Зарей, летящею на парусах. Надо! Надо! Надо нам, ребята, Жизнь красивую прожить. Надо что-то важное, ребята, В нашей жизни совершить! А мы работаем, пускай устали мы, Но от усталости никто не хмур. Под вечер солнышку мы скажем на небе: Не уходило б ты на перекур. Надо! Надо! Надо нам, ребята, Жизнь красивую прожить. Надо что-то важное, ребята, В нашей жизни совершить! А нашим девушкам мы скажем: милые, Вы спойте ласково нам о любви. С горами сможем мы тягаться силою, Нам вдохновение даете вы! Надо! Надо! Надо нам, ребята, Жизнь красивую прожить. Надо что-то важное, ребята, В нашей жизни совершить! – Хорошая, энергичная, – подтвердила, улыбаясь, Алиса. Моника кивнула, а подошедшая Мику похлопала Семёна по плечу и шепнула: – Гуляев, «Каникула», Хиль, «Весёлый марш».* И вряд ли юность твоей мамы должна приходиться здесь на 1975-78. Он глупо усмехнулся. – Кажется, горн! Берём ложку и хлеб, товарищи! – с улыбкой объявила Моника.

***

Пусть лагерь и научно-фантастический, но у всего есть мера! Нельзя просто так взять и* спокойно позавтракать после спасения Шурика! За стол подсели Славя и Лена. – Семён, – начала Славя, но он остановил её, подняв палец. Пионерка посмотрела вопросительно. – Мы искали, мы искали, целиком совсем устали, мы немного отдохнём – за продуктами пойдём.* Первой в себя пришла, как ни удивительно, Лена. – Я не очень бы хотела вас тревожить, – она скосила взгляд, и в нём читалось «не то что всякие там», – но нас действительно Ольга Дмитриевна попросила помочь. Нужно ягоды собрать для торта. Вожатый вздохнул. – В честь спасения Шурика. – И кивнул сам себе. – Было бы логично, что оболтус в знак извинения и благодарности сам и организует праздник для спасителей. – Он остановил открывшую было рот для пламенной речи Славю, подняв ладонь. – Но мы не отказываемся. По доброте душевной. Лена улыбнулась, а Славя недоверчиво посмотрела и просто кивнула. – Значит, после завтрака выдвигаемся, – подытожила помощница вожатой. Вот здесь Семён покачал пальцем. – Лена! Ты ведь всегда хотела творить? – Неуверенный кивок. – Троих на грубую работу вполне хватит, а вот наш музыкальный кружок кое в чём некомпетентен. Прямо совсем. Прямо банкроты в плане этого таланта. – Он вздохнул. – И я могу помочь? – с робкой улыбкой уточнила пионерка. – Выручить. Нам нужен кое-какой костюм для сцены… – Слушаю, – она подалась вперёд с горящими от азарта глазами. Славя пожала плечами и спешно принялась доедать завтрак. Её примеру последовала Моника, Вожатый и Лена присоединились только после обсуждения деталей. Первый зарядился – первый в бой. Последний зарядился – последний упал.* …На остров ехали по прежней схеме – Семён и Моника на вёслах, только на этот раз везли они одну Славю. – Ой, а лукошка-то всего два… – удивилась пионерка. Будто в первый раз. Будто так сложно было посчитать до трёх. – Думаю, ничего страшного, – отозвался Вожатый. – Думаю, на твоей стороне опыт, а на нашей будет количество. – И пояснил, видя, насколько растерянна Славя: – Бери лукошко, а мы постараемся собрать хотя бы столько же. – Он очень невнимательный, а я из Японии – у меня мало опыта в сборе земляники. Все смущённо поулыбались всем – скорее для вида – и разошлись. Сорвав спелую яркую ягодку, Моника провела ею под носом, наслаждаясь ароматом, лизнула, а затем по щекам потекли слёзы. Девушка топнула правой ногой. Левой. Улыбнулась, всё ещё плача. – Сём… Я помню. Помню её. Помню, как с родителями ездили на ферму за клубникой. Не заботясь о форме, Моника прижала ягодку к груди у сердца. Семён нежно гладил любимую по плечам и наконец решился задать свой вопрос. – А самих родителей? Девушка покачала головой. – Только образы. Общее впечатление счастья. И то, что я была ещё маленькой. И до аварии. Оба кивнули, пропуская «потому что ноги было точно две». Семён прижал Монику к себе, когда она вдруг задрожала и всхлипнула. – Я хочу, но не могу увидеть их лиц и фигур. Только что они высокие на фоне белого света. Они как ангелы… – Она сглотнула комок в горле. – Мама добрая, хозяйственная, красивая… Папа сильный и тоже добрый… А-а-а-а-а… – завыла девушка. Только нежные объятия и поглаживания по макушке не дали захлебнуться в боли. Дали шанс говорить и выплеснуть её. «Их боль так велика, что они не могут помочь – лишь поделиться ею».*Только после нескольких вдохов и выдохов Моника смогла озвучить свои мысли. Эти черты… в каждой из них – не я. Не красивая, слабая и потому не добрая и не хозяйственная... Прижав Монику к себе, Семён продолжал её гладить по голове и лопаткам, шепча, чтобы успокоить, искренние добрые слова. – Я люблю тебя. Ты самая лучшая. Ты мне нравишься. Я люблю тебя… – Даже ужасную? – наконец ответила она. – Потому что любят не качества, а человека. Они поцеловались. – Ты мудрый. Но странный. – Скорее я трус, балбес и бывалый* в одном лице. Я странный, я странник… Я капитан, лишившийся команды – Соратников и голоса «живи». В безветрие мой план обычный на день – В висок горящий пулю не пустить. Я капитан. Хоть мой изорван парус. Хоть от названья буквы все на дне. На гальюне фигуры не осталось.* В нигде и в никогда – в небытие. Я капитан? А может быть, я спятил? Ещё чего-то от судьбы я жду… Быть может, на груди – моё распятье? Быть может, я уже горю в аду? Я – это я? И всё предельно просто – Секретов нет, и нет обиняков? Ответов – тоже нет, как нет вопросов. Я потерялся. К выходу – готов. Я… просто жду протянутую руку. На горизонте жду клочок земли. Один – уже не выдержу я муку… Услышит кто? Шепчу я: «Помоги…» Моника нежно положила ладони на скулы Семёна. – Кажется, из двух разбитых картин нам предстоит сложить единую мозаику. – Она широко улыбнулась. – Вероятно, страшную, но свою. – Именно! Успокоившись, пара вернулась к сбору земляники. – Вас только за смертью посылать, – недовольно произнесла Славя, притопывая ножкой рядом с лодкой, когда Семён и Моника вернулись с лукошком. Вожатый пожал плечами. – А посылают то за ягодами, то за дрожжами, то за сахаром, то за мукой, то на хрен, но никогда не за смертью!

***

Закинув Ольге Дмитриевне ягоды и получив дальнейшие указания, пара решила неспешно пройтись. На площади их поджидал сюрприз. – Опачки! Важный пункт плана! – Семён потёр руки и сел на лавочку, где в теньке расположился одинокий сорокалетний лысый пионер. – Добрый день! – Тот лишь небрежно кивнул в ответ. – Анатолий, м-м-м… – парень потёр пальцы друг о друга. На лице собеседника показалось явное мрачное торжество, он наклонил голову, ухмыльнулся и представился. – Сегодня – Петрович. – Вожатый выпучил глаза и потянул ладонь к виску. – К пустой голове не прикладывают. Вольно, лейтенант, мальчик молодой!* – рассмеявшись, Толик откинулся на спинку лавочки. Семён тряхнул головой. – Видите ли… – начал он. – Значит, так – без церемоний: я сюда не работать и командовать прибыл. Да и ты здесь не для того, чтобы мямлить. Жить и помогать жить – вот главное, если не понял. Навыки – они и в Африке навыки, так что не убирай их надолго в чемодан. – И тут же резко наклонился к парню. – Ясно? – Так точно! – на этот раз бодро и с улыбкой ответил Семён. – Молодец. А теперь – в какую авантюру ты меня хочешь втянуть? Вожатый кивнул, а Моника смущённо зашаркала ножкой. – Мы хотим во время финального концерта на сцене сжечь диван… Толик усмехнулся. – Концептуально. Я за. Но когда это тебя волновало, что будет с лагерным имуществом, если в начале новой смены к вашим услугам будет не только новый диван, но и вообще всё? – Неудобно одновременно и исполнять песню, и поджигать, – объяснила Моника. – Вот оно что! – протянул мужчина. – Пожалуй. Что ж, культурные мероприятия – это чудесно. Я в деле, если… – он ухмыльнулся, – достанете мне сегодня кусочек торта. За два я и административный корпус подожгу, – Толик подмигнул. – Избыток сахара и «местные дрожжи» творят чудеса. Он сделал жест будто снимает шляпу и отвернулся, показывая, что разговор окончен. Семён бросил взгляд на одну из лавочек и кивнул своим мыслям. – Ты же помнишь, какую книгу читает Лена? – Конечно, – отозвалась Моника. – Как и её антагонист, Алиса. Одна книга на двоих, как и один Семён на двоих. Единство и борьба противоположностей, так сказать, Гегель.* Японка щёлкнула пальцами и улыбнулась, чуть подавшись вперёд, тряхнув головой, отчего будто напитанные солнцем волосы взметнулись в вверх и плавно, будто водопад в замедленной съёмке, вернулись в прежнее положение. Семён покачал головой с улыбкой. – Какая разумная да начитанная, даже чудо! Моника провела пальцем за ухом, заведя глаза вверх, и почти мгновенно ответила на удивлённый взгляд Вожатого. – Да так – проверяю, не торчит ли полбукваря за ухом.* Семён усмехнулся. – Кажется, мы с Виолой тебя портим – учим какой-то странной фигне и цинизму. Вот тут Моника покачала пальцем. – Во-первых, патологоанатома вряд ли кто-то может научить цинизму, не говоря об остальной моей биографии. Во-вторых, могли быть вещи и похуже! – она ласково, искренне улыбнулась. – Я могла бы меньше нравиться тебе. – И пожала плечами, а затем обняла Семёна. – Но мы увлеклись. Что по книжке? Поцеловав девушку в носик, Семён кивнул. – Часто люди превозносят название. Дескать их унесло, будто сдуло ветром, ветром войны, ветром истории. А вот это на русском ещё поэтично, а в первоисточнике что – «Gone with the wind». Будто помершие от ветра! Он улыбнулся. – От простуды, – весело поддержала Моника. – М-м-м… А это уже смахивает на другое произведение. Как там? С престолами шутил, а умер от простой простуды, кажется.* Японка задумалась и наконец улыбнулась мечтательно. – Мне нравится. Может, потом почитаем и это произведение. – Совместное чтение, я считаю, не только обогащает, но и объединяет! – восторженно произнёс Семён. Моника улыбнулась. – А вот скажи, как ты думаешь – не помогает ли чашечка чая насладиться книгой ещё больше? В глазах была хитринка. – Думаю… нет, – наконец ответил Семён. – Не с моими внимательностью и концентрацией: только будет отвлекать. Я потому не признаю и то, как учат стихотворения вместе с какой-то моторной деятельностью: меня и на то, и на другое не хватит. Моника, до этого старавшаяся сохранить беспристрастный вид, улыбнулась. – Я рад, что ты согласен со мной, а не Юри! И вообще… – девушка вытянула губки, – я больше всё равно люблю кофе! Они улыбнулись друг другу. – Это чудесно! – Ой! Ну… не при всех же… Она закрыла попу руками, чтобы Семён не повторил свою неприличную ласку. – Просто вспомнил анекдот, заканчивающийся фразой «у меня так давно не было ко-о-офе!»* Моника покачала головой. – Пошли уже за сахаром, что ли.