Твоя реальность

Нашла себя Моника, как и стоило ожидать, в жарком, душном автобусе, ещё меньше приспособленном для жизни (и конечно же для счастья), чем город и тем более лагерь. Да, там она вздохнёт полной грудью. Оставалось всего три вещи – и её маленькое путешествие закончится, чтобы продолжилось большое. «Космос» в бардачке, гематоген чёрт знает где, и сама… в целом там же – неизвестно на каком витке». – О-ля-ля! То, что заменяло жизнь, явно налаживалось и поворачивалось лицом. Сев и сложив ногу на ногу на водительском месте, Моника сначала достала курево для себя из стандартного хранилища, после чего принялась изучать необычную деталь – сначала провела пальцем, а потом подняла и переставила себе на колени белое фарфоровое блюдо со сплетённой из голубых цифр каймой. – Мне кажется, в этом куда больше смысла, чем я сейчас могу понять… – задумчиво произнесла Моника и тут же, беззаботно улыбнувшись, взяла батончик с ёжиком, положила в карман и убрала осиротевшее блюдо на свободное сидение. – А теперь насущный вопрос… И тут же вздрогнула, когда бархат голоса резанул по ушам, будто наждачкой. – Прив-вет! Ты, наверное, только что приехала, Мяуника! – в двери стояла Юля, наклонив голову и улыбаясь. Японка смущённо помахала ей. – Привет! Только приехала, правда-правда! Знаешь, я с гостинцем спешила к тебе… Кивок. – На дарителя и зверь бежит. – И отмахнулась, увидев непонимание в глазах Воспитателя. – Это не запасики, не польза… это прикосновение к мечте. – Едва слышно: – Мечте быть кем-то и где-то… – И, отвернувшись, зашелестела переданной упаковкой… Поджав губы и смущённо улыбаясь, Моника подумала, что Юля наверняка не выбросит, а сохранит этого ёжика. Возможно – где-то в автобусе, чтобы точно. – А где я? Или правильнее «когда»? Прежде, чем обернуться, девочка-кошка вытерла губы и нос. – Это одно из твоих одиноких начал… Думаю, ты не бросишь свой прошлый цикл и вернёшься туда? И вновь японка смутилась. – Если смогу… Юля рассмеялась. – Ты до сих пор там, просто пока не на всю длину времени. Найди себя и встань себе след в след! – И протянула руку. – Если тебе с твоим экраном и строчками сложно или страшно… я могу помочь! Ты пойдёшь со мной? Кивок. – Не думаю, что у меня есть причина быть конкретно здесь! – беззаботно отозвалась Моника. Юля отвела взгляд, посмотрела на сиротливые фигуры пионеров у ворот, а затем с улыбкой кивнула. – Тогда вперёд, которое назад! Не дожидаясь слов, она схватила японку за руку и потянула. Мир сжался в цветную точку, как на выключающемся телевизоре, и померк. Моника ощутила себя одномерной, будто она направленное к цели не то что копьё – отрезок. Не уши – абстрактный слух свистел. Благо, тела будто не было – не мутило. Тёплые заботливые шершавые ладони удивительно сильных рук подняли и уложили Монику на кушетку. Почувствовав, что движение снаружи и внутри успокоилось, девушка наконец решилась открыть глаза. Медпункт оставался медпунктом. Её, обжитым, откуда нужно было идти на ужин. – Советую не ждать горна, а поторопиться: когда стремишься куда-то успеть, нужно для начала пойти к своей цели! Моника улыбнулась. – Действительно, больше никто не придёт. – Она вспомнила неожиданный визит Жени. – Наверное. Юля кивнула и, не утруждая себя прощанием, прыгнула в окно, где просто-напросто растворилась. Моника пожала плечами, вышла по-людски, через дверь, закрыла медпункт и пошла в столовую. Бывает, тебя настигают последствия твоих действий, бывает – ты избегаешь их, оставаясь в окружении других последствий, а бывает – тебя догоняет Электроник по пути в столовую, откуда бы ты ни вышла и во сколько. – Где Шурик? – спросила японка строго вместо привычно-участливого «как поиски?». Блондин выпучил глаза и неосторожно начал: – В… – и тут же смешался, захлопал глазами и поджал губы. «Всё ты знаешь: и куда пошёл он, и где сейчас. Просто, как собака, сказать не можешь. Даже себе». – Ясно, – уже холодно подытожила Моника. – Ладно, ищи, коли ищешь. Он кивнул. – Это важнее ужина! – подтвердил он намерение. Как будто спрашивали. «И идёшь ты один! Не пущу её». Какие-то мрачные чувства собственности и превосходства обняли душу. – Удачи! Не смотря вслед уносившемуся кибернетику, Моника тряхнула головой и зашла в столовую. Отстояв очередь, девушка получила тарелку фруктового супа и булочки, как обычно, и села за пустой столик. И тут же, как по волшебству, рядом оказалась Лена. – Можно? Кивок. Одна. Ужин проходил в молчании: так и должно быть, когда стороны и неразговорчивы и плевать друг на друга хотели. Но… – Кажется, я ключ забыла, – произнесла пионерка встревоженно. Будто капля упала в безмятежный водоём, и во все стороны пошла волна беспокойства. Только она не разбилась о Мику. Не было её рядом. Её – не было совсем. Моника пожала плечами. – Я бы похлопала себя по карманам, а если бы не нашла, то вернулась бы той же дорогой туда, откуда пришла. Так бы «разматывала» свой день в обратную сторону. – Лена смущённо улыбнулась. – А где могла забыть? Пионерка отвела глаза, затем ответила едва слышно: – В библиотеке… в… своей… И замолчала, не решилась она уточнить, какую часть библиотеки считала своей. Предположительно – говорила о комнате с мольбертом. – Я сяду здесь, – безапелляционно заявила подошедшая Женя и поставила поднос на стол. Японка улыбнулась. – Найдутся твои ключи, – обратилась она к Лене. – Это ж не Шурик, чтобы зависать не пойми где, а то и перемещаться, – не смотря ни на кого, будто сказала в воздух. – Приятного аппетита тебе! – уже к Жене. Та зарделась, наклонила голову, и отражавшие закат стёкла очков создали на лице вторую пару пунцовых точек. – Спасибо. Только несколько ложек спустя библиотекарша смогла продолжить разговор. – То есть Шурик так и не нашёлся? Лена пожала плечами. Моника подалась вперёд и подмигнула. – Нет, этот дурень найтись не может. Даже если его найдут другие – постарается максимально потеряться и заставить потеряться, – в голос пробралась злоба. Мику, она этого не заслужила. А поведение в начале смены уж очень походило на удар арматурой в шахтах. Внимание японки привлекло едва заметное шевеление губ Лены: «Мо-я со-сед-ка», – и тут же горестный взгляд на своё предплечье. Дыхание перехватило, а на виски будто кто-то начал давить кулаками. Женя же фыркнула. – Не просто индивидуалист, но архивредный эгоист. Его счастье, если он не сбежал за сигаретами или водкой, а по-настоящему потерялся. Моника вздохнула: «Хоть ты не наговаривай». – Ладно, я пошла: буду вся в делах, – кивнула пионеркам и поспешила на площадь, к Алисе, чьи хвостики только что скрылись за дверью. Уже на улице сама себе добавила: – Сначала фигурально, потом физически – «в делах», хоть на пару с Алисой руки показывай. Поднажав, она догнала рыжую. – Всё готово? – шепнула ей. Ухмылка и кивок. – Рада, что ты в деле. – Двачевская с нежностью погладила висевшую на уровне бедра холщовую сумку для противогаза. Всё когда-то происходило, но вынуждено повторяться раз за разом – часто как эпос или фарс.* Всё, что имеет начало, должно иметь свой конец. Почти всё. Кто-то должен был пойти на площадь, что-то – взорвать, кто-то – осудить. И всё равно потом двое пойдут за Шуриком. – Ну, что? Пять минут восторга – и ославлены до конца смены? – довольно натужно спросила Алиса. Моника хохотнула. – Если плохо установим и взорвём – до конца жизни! – И пожала плечами. – Да справимся. И не будет ничего. Не будет у нас долгой славы, но мы ведь не за ней. За славой у нас… Двачевская хмыкнула. – Славя! Два кивка. Скрывшись от чужих взглядов за постаментом Генды, девушки присели у решётки. – До того, как ты её упомянула, я о ней и не знала. Это что за вентиляция? Моника пожала плечами. – Скорее тоннель до Старого лагеря. Учитывая то, что Шурика не нашли, – японка загнула палец, – а также то, что Сыроежкин что-то скрывает, – второй палец, – получается, нарушен какой-то запрет, Демьяненко где-то там. Алиса присвистнула. – Если всё именно так, с меня причитается, товарищ Холмс… – И покачала головой. – Хочешь открыть люк взрывом и заодно пошуметь? Тоже гениально. – И укусила себя за палец. – Ладно, нужно торопиться. Несколько раз пионерка просила помочь, пару раз хмурилась, рычала, один раз в гневе зашвыривала сумку и, грозно зыркнув, сама же шла за ней. – Молчи, – буркнула, не оборачиваясь, Двачевская. – Я молчу. И понимаю: сама такая. Тихая усмешка, но плечи Алисы тут же хоть чуточку, но расслабились. А вот Моника вспомнила, как в отместку за своё разбитое сердце иссекла скальпелем чужое, ненужное. Разбито то, что нужно, и не склеить. Мне остаётся мстить себе и выть. Я не могу уйти: закрыты двери, Остаться – не равно «продолжить жить». Я мщу себе, себе я не по нраву, Тебе – тем более, и нет вины Твоей в том, что любовь пью, как отраву, В том, что я выбираю дальше гнить. Я мщу себе, тебя не в силах тронуть, И вдребезги все стёкла, пальцы – в кровь. К душе твоей – с снарядом бронебойным, Меня ж насквозь прошьёт стрела-любовь. Я мщу себе, огонь гася спиртягой. Тебя не видеть – хоть сниму очки. Меня не примешь, особливо – тряпкой. Останусь я игрушкой на цепи. Дыхание перехватило, и Моника так и осталась стоять на четвереньках, глотая слёзы и вспоминая Юри, фиалковое порочное совершенство. Алиса щёлкнула перед её лицом пальцами. В который раз? Кто б знал. – Говорю, не рассчитала заряд, так что хватило нормально только на два крепления, а если размазывать – вообще ничего не выйдет. И растерянно улыбнулась. – Прости, вспомнилось… – и отмахнулась. Хорошо, что удалось «вынырнуть» так быстро. – Всё сделать невозможно – приходится выбирать. Это жизнь, и нужно выбрать, медленно тлеть или гореть. Пионерка щёлкнула пальцами и подмигнула. – Каждый костер когда-то догорит,* так пусть хотя бы будет виден и обогреет кого-то! Девушки ударили по рукам. – Отличный выбор! Кивок. – Тогда отходим. Грохнуть должно дай боже! Оглядевшись, Моника озвучила мысль: – А спрятаться-то негде: здесь домики, там и там по дереву, там вообще голое место… Алиса пожала плечами. – Значит, было честью служить с вами! – потянулась, но не приложила руку к виску. – К лавочке. Кивок. – Поджигай, подруга. Не то чтобы я… Не колеблясь (и нисколько не думая о сваливании вины), японка достала зажигалку и подпалила шнур. – Страшно, – призналась она и продолжила завороженно смотреть, как, будто пританцовывая, пламя начало пожирать фитиль. Но Двачевская что было сил дёрнула её за собой – спрятаться за лавочку. – Я, конечно, всё прикинула, но сопромат есть сопромат… И тут наконец огонь добрался до цели. Громыхнуло. Инстинктивно закрыв глаза, Моника не разглядела, сорвало ли решётку. – Ну, что, думаю, нас есть с чем поздравить, коллега! – хлопнула подругу по плечу улыбающаяся Алиса. Японка с удивлением обнаружила, что Двачевская успела испачкать не только руки, но и лицо, так что оно теперь напоминало военный камуфляж. С войны за право быть собой. – Давай закурим, – предложила Моника. – …товарищ по одной?* Давай закурим, товарищ мой! – и энергично кивнула. Несколько уверенных движений: достать, зажать, угостить, подпалить обе сигареты – и вот уже девушки счастливо смотрели, как поверженный люк свисает в тоннель. И где-то за спиной озабоченный голос. – А что это так бумкнуло?* Вожатая! Но было уже поздно. Она тут же нависла над виновницами торжества. – Вы что творите?! – тут же выпалила она. Моника наклонила голову. – Мы курим, Оль. Как и Виола. Тоже будешь? – максимально невозмутимо: бояться нечего. А вот Алиса постаралась скрыться за невысокой и хрупкой спиной подруги. Вожатая чуть не задохнулась от возмущения. – Да чем вам не угодил герой, защитник прав… – снова начала Ольга старую песню. Моника недоверчиво-презрительно нарочито медленно перевела взгляд с вожатой на памятник. – Нам – ничем. Мы его и не трогали. А что, были покушения? – и качнула головой в сторону люка. Бесполезно. – Двачевская! Руки! – прорычала Ольга. Моника хлопнула в ладоши. – Ноги, блин! Причём тут руки Алисы?! – И тут же зеркально, как и Ольга, упёрлась ладонями себе в бока. – Почему ты на нас кричишь? Никто не трогал Генду. Дальше что? И тут же сделала шаг вперёд, вожатая, соответственно, – назад и упёрлась в постамент. – Я… я этого так не оставлю. Значок… характеристика… уборка… Японка сдула с лица волосы. – Кр-ру-угом! Ша-агом ма-арш! – выпалила она. Не понимая, как себя вести, Ольга подчинилась и, пропустив этап с руганью, выяснением и наказанием, направилась на центр площади. Моника тяжело выдохнула, сгорбилась и, чувствуя слабость, села у памятника, после чего наконец затянулась. – Ну ты даёшь… – прошептала Алиса. – Как это вообще?.. Японка отмахнулась. – Всегда найдётся рыбка покрупней.* Алиса пожала плечами и продолжила курить, но вздрогнула и откусила фильтр, когда к ним подлетела Женя. – Вы что творите?! – выкрикнула она, тряся кулачками. – Мы… – начала неуверенно Двачевская. – Сначала чуть себя не убили быстро, теперь вот решили убить себя медленно?! Моника отвела от лица зажатую меж пальцев сигарету и присмотрелась к ней. – Хе. – И затянулась снова. – Я же тебе говорила, почему начала… Женя топнула. – И?! Общества не хватает? Может, пачку на весь отряд и персонал раздадим – и коллективом приобщимся?! Она неестественно дёрнула головой вбок, как кукла со сломанной пружиной в шее, а голос царапал бьющимся стеклом. Алиса даже выронила сигарету и уставилась на неё, всё ещё дымившую уже в траве. Женя же развернулась на каблуках и, хмыкнув, пошла куда-то в сторону центра площади. Моника покачала головой. – Социальное взаимодействие – высшее в мире искусство, и так мало времени и сил, чтобы сделать хоть что-то, где-то и с кем-то… Двачевская тем временем подбоченилась и, сперва прихлопнув бычок, принялась втаптывать его в землю, однако задора хватило ненадолго. – Да, не коленкор топтать сигареты этими сандаликами, – поморщилась Алиса. Моника погрозила ей пальцем. – Вот не нужно этих картин и поз! Нельзя становиться декорациями для чужой жизни – жить нужно самой! Пионерка лишь пожала плечами, и японка поспешила оставить её и объясниться с Женей. Она стояла недвижимо и смотрела в холодную одинокую сосущую пустоту неба. – Там высоко нет никого – там так же одиноко, как и здесь,* – задумчиво произнесла Моника, положив ладони подруге на плечи. Та грустно вздохнула. – От тебя несёт перегаром. Ты сжигаешь себя и всё вокруг. У меня родители такие, а я сама так не хочу. Она не поворачивалась. – Жень… – Тебе не нужно курить для того, чтобы связаться с Алисой, а со мной – тем более! – Моника поджала губы. «А с Семёном не связаться даже так». – И ты всё равно… Зачем? Японка устало и полузадушенно усмехнулась. – Это слабость. – Прикрыла глаза. – Может быть, даже такой суррогат религии: вместо храма – курилка, вместо святого отца – коллега, вместо фимиама – сигареты, вместо бога – ты себе сам. Женя развернулась и положила Монике одну руку на талию, а вторую взяла за руку. Как в танце. Только на этот раз вела она. – Пожалуйста… Больше тебе это не нужно. Они слабо улыбнулись друг другу. И тут же повернула голову на резкий, торжествующий крик. – Нашёл! Нашёл! Даже поворачиваться не надо, чтобы понять, что это Электроник и что он светится, как начищенная железяка. И, смущённо улыбаясь, повернулась обратно. Чуть позже, когда Сергей уже разговаривал с Ольгой Дмитриевной, Женя нехотя отпустила Монику и кивнула ей. – О чём там? Что он нашёл? Японка усмехнулась. – Славу для себя, проблем для нас и зацепку относительно Шурика. Пионерка приподняла бровь. – Что это? И всё вместе? Кивок. – Всё просто! Вместо того, чтобы посылать всех бродить не пойми где полдня, он прошёлся по маршруту к Старому лагерю, куда Шурик собирался пойти. И вот этот «сыщик» теперь нам показывает ботинок товарища. Подошедшая Алиса хмыкнула и покачала головой. – В общем, ведёт себя как собака: ума нет, но деятельность имитирует классно, тапочки находит и в зубах приносит. Женя глубоко и шумно вздохнула. – Печально всё это. Но всё равно помочь-то надо. Двачевская рассмеялась. – Боюсь, Серёжке уже не помочь – только усыпить, чтоб не мучился! Моника погрозила пальцем, а Женя лишь поморщилась. – Я про Шурика. Мог бы – уже вернулся бы. – И уже менее уверенно, смотря в лицо японке: – Так ведь? – и она тут же кивнула. – Именно так. И тут пришлось обернуться на Ольгу, громким кашлем пытавшуюся привлечь внимание. – Простите, что мешаю вашему междусобойчику, – начала вожатая презрительно, но дальше смягчилась: – Нужно идти за Шуриком сейчас! Мало ли что за ночь может произойти! Моника подалась вперёд. – И ты полагаешь, делать это должна я? – и ухмыльнулась. – Сейчас угадаю: больше некому? Женщина тут же энергично закивала. – Да! Именно так! Моника покачала головой. – Потому что больше мужчин нет? – Да! – тут же выпалила вожатая, но спустя мгновение как-то поникла и начала присматриваться, едва заметно щурясь. – Оль! Можно мы не будем юбки задирать, чтобы показать, что ты не права? – Хе-хэх. Японка щёлкнула пальцами. – Следующий аргумент – нужно спасти товарища по отряду? Ольга ответила уже неуверенно. – Д-да. Усмешка. – Мы вожатые разных отрядов, Оль. Это твой пионер. – Женщина совсем помертвела. – Может, ещё аргументы? Моника вздрогнула, Женя закрыла рот ладонями, а Алиса взвизгнула, когда Ольга бухнулась на колени и, обхватив запястья Моники трясущимися руками, то ли прохрипела, то ли прошептала через слёзы: – Мой последний… Пожалуйста! Моника вздохнула. Ведь и не отказывалась-то. Кивнула. – Конечно, пойду и выручу. – И ласково улыбнулась. – Вставай. – Ольга поднялась и как-то нервно молча кивала. – Раз уж идти, то я пошла бы с… И оглянулась. Девчонки смотрели скорее выжидающе, чем с интересом, и от этого во рту сразу стало слишком влажно и кисло. «Что ж… Мы в кукольном домике». – …с Женей! И обе будто оттаяли, кивнули и, кажется, незаметно друг от друга (да что там – даже от себя) разошлись в разные стороны. Одну игрушку с полки хозяйка забирает с собой, другая же на время отправится в коробку к остальным. – Чао! – внешне участливо, но по сути безразлично кинула Алиса уже издали, обернувшись, и послала воздушный поцелуй.