Твоя реальность

Моника схватилась за горло, будто его вот-вот обожжёт петля. – Женя… Нет… Голова закружилась, а ноги едва держали, они словно онемели, и тут же их начало покалывать. Слёз не было, только ожесточение. – Нет. Я снова убила. На этот раз своими руками, как это делают люди. – Усмешка. – Да, сейчас я, вашу мать, живее, чем до игры и лагеря! Тогда я убивала руками корпорации, как часть механизма… – Наклонила голову и пожала плечами. – И что? Как… Но сознание обожгла надежда… понимание, что обещание и прощание – ещё не расставание, а лирический герой – не автор. – Если ты жива, я буду рядом. – Моника горько усмехнулась, и по щекам побежали слёзы. – На этот раз приговор нам подписала ты. Прямо так, в мятой одежде и с неприбранными волосами Моника понеслась к знакомому домику, не доверяя перемещениям: сейчас точно спутает или место, или (что вероятнее) время. А вот уже и она, заветная дверь. Одним прыжком преодолеть ступеньки и замереть, не решаясь постучать или дёрнуть ручку. – К чёрту! Конечно, самоубийцы думают в первую очередь о себе (а о ком? О ком ещё думать, если мир буквально толкает тебя в петлю, душит так, что лучше самолично всё закончить?!), но всё же Моника понадеялась, что Женя дала шанс (по телу пробежала дрожь) если не спасти, то хотя бы вынести тело. И рывком распахнула дверь. Глаза встретили хищный полумрак, в котором тонули очертания предметов. В нос ударил запах табака. «Моя пачка», – тут же догадалась японка. Одна кровать оказалась пустой, даже заправленной. А вторая? На ней угадывалось шевеление. Блеск стекла. Фигура едва заметно подалась вперёд. Заминка. Узнавание, кто же там… Сердце Моники сжалось. В спину кольнуло, её перекосило, и стало почти невозможно стоять. Хрип, шипение. И, наконец, полноценный крик с кровати. – Прочь! Прочь из домика! Прочь из моей головы! – её голос сорвался с крика на всхлип, а Монику будто окатило водой – резко отпрянув, она ударилась лопатками о дверь. Всё поплыло, и домик сменился цветастыми видениями – Женя в петле, сплетённой из жил. «Моя сердечная жила», – пронеслось в голове. Японка позволила и так невидящим глазам закрыться, а себе – сползти на пол на уже не державших ногах. Горло сдавило, будто резиновым жгутом, выступили слёзы, а уголки рта потянуло в стороны. «Да! – так кричала Юри, затягивая удавку и заставляя глаза вылезать из орбит. – Мы больны друг другом! Ты – моя слабость, так улыбайся же, гордись этим!» – её голос резанул сразу и слух, и по сердцу, и показалось, что по ушным раковинам тут же разлилась раскалённая кровь, а внутри грудной клетки взорвалась и потекла вниз полужидкая каша. Во рту пересохло, а в глазах потемнело. И вот уже во мраке показался едва заметный силуэт. Словно маятник или метроном, качалась женщина в петле. Моника узнала себя. Скрёбшая ногтями по горлу рука бессильно обвисла, а подбородок безвольно упал на грудь. И тут голова мотнулась от удара, мир вспыхнул и вновь обрёл краски. Боль расцветала на щеке, не давая покоя забвения. – Ты не заслужила рая, ты не заслужила и забвения…* – послышалось будто издалека. Оставалось только кивнуть и заискивающе улыбнуться. – Почему? Почему бы тебе не оставить меня и не уйти? – выпалила Женя, заметив, что Моника наконец сфокусировала взгляд. Грустный вздох. – Потому что я не хочу, чтобы ты совершила другую ошибку – кроме любви ко мне. Глупая, конечно, идея. Как с Сайори. Память услужливо, с улыбкой палача подсунула нужное воспоминание – как вытаскивала подругу и любовницу из петли, гладила по макушке и шептала: «Нет, я прошу, не надо. Конечно, я не могу дать тебе другие глаза, новый взгляд или мир, где не будет серых тучек, но я могу хотя бы подправить тебе оптику. Опиаты. Те, которые нам так легко достать. Будет лучше, хоть и немного…» Моника покачала головой, прикрыла глаза и тут же почувствовала, что Женя гладит её по макушке. – А ты? Ты-то сама, Моника? Лучше бежала бы от меня, как от чумы… – Усмешка в ответ. – Что? Японка криво улыбалась. – Нельзя убежать от чумы, когда ты и есть чума, ведьма из глины на костяных ногах…* Пионерка фыркнула. – Тогда я хочу наш апокалипсис, чума. Раздор до безумия голодна без тебя… до смерти.* Вздохнув, Моника взяла её за руку. – Значит, мотыльки возжигают пламя, чтобы гореть. Может быть, так и надо. Они ещё недолго помолчали. – А... эти... – пионерка стыдливо сжала пальцами воздух вместо сигареты и поднесла ко рту, – ещё есть? Моника покачала головой. – Пока что нет. – Плох-х-хорошо... – и горько усмехнулась. – А ведь я думала, что, в отличие от родителей, курить не буду. А вот оно... Выходит, от судьбы не уйти. Японка фыркнула и сжала кулак. – Нет судьбы, кроме той, что творим мы сами.* Женя посмотрела ей в глаза своими, уставшими, красными. – Так почему же мы творим тогда такое? Столько в этих словах было роящейся и кусачей, как стая ос, ненаправленной обиды. – Потому что мы глупые и слабые. Пионерка обняла японку за плечи и, уткнувшись лбом в собственную руку, заплакала. Моника нежно гладила Женю по спине, тревожно дрожа от каждого всхлипа. Время. Время неумолимо и жестоко. Как палач, оно отрубает от тебя крупицы счастья и отбрасывает в сторону, в прошлое, где они могут храниться максимум в памяти. Оно фиксирует твои поступки и томит в ожидании последствий. – Пойдём на линейку, Женя... Вздох. – Не могу, не хочу. И там будут они... Она мотнула головой в сторону пустой кровати. – И что? – Моника, прищурившись, пыталась найти связь, но не могла распутать этот клубок самостоятельно. Грустная усмешка. Пионерка отстранилась и ухмыльнулась как-то пренебрежительно-зло. – Соседка заявилась поздно, после похода... А я... такая... – она небрежно махнула в сторону собственного лица. – И, что важнее, в домике... – не решаясь озвучить, она кивнула на стол, где консервная банка исполняла роль пепельницы. – И давай распекать меня, мол, как ты могла, да ты, да порядок, да она... И всё в таком духе. В общем, объявила, что ночевать сегодня будет у вожатой. Я не заискивала, но как-то бросить «скатертью дорога» или «катись» здравомыслие удержало. В дверях Славя обернулась и предупредила: «Специально сдавать я тебя не буду, но если спросят, не взыщи – покрывать не намерена!» Закрыла дверь, а потом, мне кажется, расстроилась, что не хлопнула, и пнула уже снаружи. – Женя развела руками. – Вот и весь сказ. Моника протяжно промычала в ответ. – Да-а-а... Дела. – И тут же щёлкнула пальцами. – Что смогу, то сделаю! Никто тебя не... И резко остановилась: Женя качала головой. – А что для преступника благо? Избежать наказания или подвергнуться ему, чтобы стать лучше? Японка поджала губы. Похоже, юридическая философия. – А это наказание сделает тебя лучше? Вздох. – Вр... Нет. Если сломанную куклу, в которую попала вода и отказала батарейка, поставить в угол, целее она не станет. Разве что просохнет. – Она приложила палец к губам. – Так лечатся следствия, а не причины. – Пионерка хмыкнула. – Только люди – не куклы, а потому всё куда хуже. Моника взяла её за руку. – Сегодня ночью я поняла, что люди ужаснее, но лучше кукол. На конвейере можно произвести норму и радость, но счастье – штучный товар.* Женя накрыла её ладонь своей и улыбнулась. – Значит, ещё не всё потеряно. Спасибо. Но на линейку и в библиотеку я идти не готова. Может, зайдёшь ко мне сама после мероприятий? Японка посмотрела так ласково, насколько могла. – Значит, смотаюсь на Голгофу* сама. Жди… Кивок. – Жди меня, и я вернусь, только очень жди.* Моника улыбнулась и кивнула. – Да. Наконец поднявшись, она вышла, постояв в дверном проёме дольше приличного и меньше желаемого.