Твоя реальность

      Для начала Мику поставила что-то нежное и медленное, давая привыкнуть к тому, что площадь ближайшее время будет находиться в объятьях музыки. Пионеры несмело стекались со всего лагеря, но приближаться к пульту побаивались. Кто-то занимал лавочки и просто кивал в такт мелодии, кто-то стоял, не решаясь пуститься в пляс, а несколько парочек оставались в стороне, плавно покачиваясь, держась за руки.              – Даже странно, что я позволила себя сюда притащить, – хмыкнула Женя.              – Ну, думаю, можно найти немало плюсов, – парировал Семён. – Начнём: ты на свежем воздухе. Это раз. Пионеры пришли в кои-то веки не к тебе – им от тебя ничего не надо. Это два. Ну, и тебе здесь самое место. Это три.              Девушка ухмыльнулась.              – С чего бы это?              Семён вытянул лицо и поднял брови.              – А ты разве не получала яблоко с приглашением и обращением «Прекраснейшей»?*              Женя рассмеялась и отмахнулась.              – Ой, льстец! И лесть твоя больше смахивает на весёлую историю с отсылками, чем на что-то правдоподобное.              Семён взял её за вторую руку.              – А может быть, так и надо? Когда всё слишком прямолинейно и просто – никому из нас обоих неинтересно?              Пионерка привстала на цыпочки и чмокнула парня в щёку.              – Ладно, пошли, растрясёмся чуть-чуть, пока что-то новое заиграло! – одной из первых Женя потянула своего кавалера на танцпол.              Несколько повторяющихся несложных движений под несколько повторяющихся несложных аккордов, милый сердцу человек – и вот уже создаётся ощущение, что мир вокруг перестал существовать. Или хотя бы перестал быть таким назойливым и ненужным.              – Не думала, что в месте, куда меня сбагрили, может быть хорошо, – призналась Женя. – Вот бы все удивились.              – Я тоже не думал. Иногда кажется, что лучшие вещи случаются будто по чьему-то недосмотру. – Семён усмехнулся, а пионерка посмотрела скорее растерянно. – Но, знаешь, теперь я точно знаю: счастье – дело чьих-то конкретных рук.              Они улыбнулись друг другу и вскоре, когда песня кончилась, заняли лавочку, чтобы отдышаться.              Прикрыв глаза, пионерка едва слышно произнесла:              Время петлями – вьётся узор,       И с судьбы своей спрыгнуть нельзя.       Мыслям подлым не дать мне отпор,       Что случайна вся жизнь и всё зря.              Я цепляюсь за пошлое «смысл»       И опору пытаюсь найти.       Как корабль через шторм веду мысль,       Не сойти чтоб досрочно с пути.              Но «зачем», «для чего», «просто так»       Заедают меня день за днём.       Я жутчайший сама себе враг       И себя прижигаю огнём.              Я прошу об одном, дорогой,       Пока слёз не окончен лимит:       Покажи, что ты только со мной       И что вместе нам жить эту жизнь.              Расскажи мне, что всё неспроста.       Звёзд узреть дай священный ковёр.       Будем мы улыбаться и знать,       Что мы любим, что прочее – вздор…              Женя положила ладонь на руку Семёна, затем наклонилась и прильнула к губам робко, подрагивая. Её первый настоящий поцелуй. И почти такой же робкий и нежный ответ. Пара слилась в моменте нежности.              Как раскованность и ласка медленного танца, игравшего где-то на фоне, могли сравниться с этим? Моника улыбалась, позволяя слезам катиться по щекам.              Тряхнув головой, Воспитатель подошла к Мику и протянула руку.              – Прошу, подари мне крошку своего внимания, а я подарю тебе крошку своего тепла. Надеюсь, это будет неплохой обмен, потому что больше, кажется, у меня ничего и нет.              Пионерка вздохнула.              – Ох, дорогая. Даже когда всё кажется неправильным и печальным, ты меня не оставляешь – спасибо. – Она протянула руку, а подруга взялась за ледяные пальцы. – Мне как раз не хватает всего лишь частички тепла.              Японка кивнула.              – Значит, постараюсь согреть.              Мику кивнула и улыбнулась.              – Тогда не забудь. И поторопимся: и так полпесни проболтали.              Они отошли от пульта и встали в позицию, и Моника шепнула, положив ладонь на плечо подруге:              – Веди сейчас ты.              Две музыкантши. Каждое движение – в такт музыке. Каждый крик раненой скрипки – как собственная сердечная боль. Остановились у пульта девушки уже измотанными эмоционально и физически.              Мику вернулась за работу и поставила новую песню, а Моника заняла лавочку через несколько мгновений после того, как её покинули Семён и Женя.              – А может, просто оставим их? – произнёс парень. – Я хочу насладиться твоим обществом, а делать это проще и приятнее, когда рядом нет громкой музыки и людей, которые думают, что моё общество – не только ты, но «все мы».              Прикрыв рот ладошкой, пионерка рассмеялась.              – Ух, какой нелюдимый собственник! – она подмигнула. – И что же? Мы уйдём, и ты не подаришь даме танец?              Семён почесал затылок, прикидывая, в какой мере Женя шутит, а в какой – жаждет чего-то нового, неизведанного, романтичного. Наконец парень улыбнулся.              – Мы будем танцевать под музыку небесных сфер!* – решил произнести первое пришедшее в голову, понадеявшись, что это будет иметь больший смысл, чем «ты прекрасна, как роза* ветров».              Девушка покраснела и подала руку.              – Ну, пошли, романтик. Но давай для начала посетим пристань. Надеюсь, сейчас там достаточно тихо.              Воспитатель качнула ногой и тут же одёрнула себя: «Ну и куда ты намылилась? Им не нужны ни твои подсказки, ни – тем более – твой надзор. Не будь как мама. Будь взрослой, но не старой. Ты ведь тоже на самом деле ничего не знаешь и не понимаешь, только готова в этом расписаться, а не доказывать всем обратное». Губы растянулись в злорадной ухмылке, а пальцы инстинктивно проверили отсутствие крестика на шее.              Моника перевела взгляд на Мику – как та покачивалась в такт уже новой мелодии, едва заметно улыбалась, прикрыв глаза. То ли музыка исцеляла пионерку, то ли мыслями она была где-то далеко. Это ещё предстояло выяснить.              И тут произошло неожиданное – к девушке наклонился Толик, одетый в олимпийку.              – Скучаете, пани Моника?              Она пожала плечами, смущённо улыбаясь.              – Скорее переживаю… пан спортсмен.* Но всё будет хорошо.              Толик снял с головы воображаемую шляпу, улыбнулся и кивнул.              – Будет. Безусловно, будет. Просто нельзя срываться и омрачать. Потому что дальше – как в домино, валится всё. Считайте это советом по жизни. Что ж, откланиваюсь, пани Моника. Хорошего вечера.              И он затерялся в толпе.              – Да уж. Ну у вас и советы. С предзнаменованиями и предостережениями.              Вроде бы ничего плохого не услышала, а на душе всё равно неспокойно: когда начальство слишком близко – жди беды. Как правило, это значит одно: пришли подбодрить, прежде чем устроиться смотреть, как ты взлетишь на воздух. И, когда ничего уже нельзя изменить, остаётся лишь гадать: они догадывались о твоём неосторожном шаге или специально всё спланировали. Что-то намечалось. Или уже происходило.              А ещё опыт подсказывал, что гадать бесполезно: если те, у кого есть для этого все возможности, хотят обмануть, они обманут. Максимум из возможного – понять, где этот обман начинается и заканчивается.              Моника знала и другое – сейчас она нужна подруге, а подруга – ей самой. Так что во время нового, на этот раз быстрого, танца она предложила вновь покинуть пульт, на что пионерка тут же согласилась, активно кивая.              Улыбка на лице, огонёк в глазах… но что-то всё равно мешало поверить, что всё хорошо.              Что-то неправильное было в движениях Мику. Слишком механические. Отточенные, но всё же заторможенные, как при недосыпе. И натужные, словно к рукам привязано по гире.              Уже возвращаясь на свой пост, пионерка запнулась и упала на пульт животом, и тут же с лица спала привычная улыбка, уступив место бледности, усталости и боли, за которыми – только слёзы. И юбка задралась, вновь не прикрывая бельё.              Хотелось прижать Мику, обнять, успокаивать… касаться… Оставить дорожку поцелуев от уха по шее к груди… Чтобы изо рта доносился не сдавленный плач, а стон.              Знакомое ощущение, от которого свело мышцы и захотелось облизать губы. И сознание сразу подбросило не только картины из прошлого, но стихи, которые она, Моника, когда-то написала, ощущая непомерное желание вздохнуть, пожить…              Без посторонней помощи Мику почти мгновенно поднялась, поправила одежду и проверила, смотрит ли на неё японка и как. Конечно же, смотрела. Пионерка отвернулась к пульту, а в ушах Моники всё стучали старые строчки.              Тело – сосуд. Средоточие тёмных желаний.       Я не вольна позабыть, чем невольно являюсь.       В бездну мой шаг – за границы, что явлены кругом.       Не принимаю спасенье – лекарство и руку.              Время несётся, оно чередует страданья       С искрами чувств и экстазом, огнём обладанья.       Я расплавляюсь, себя подставляю под молот –       Выкуйте, в воду макните и в жерло! Да, снова!              Я – это я, и я жажду гореть непрестанно.       Выбор мой сделан, и я от огня не устану.       Чувства покою и неге я предпочитаю.       И все последствия знаю: конечно, не тайна.              Пепел, агония, губы в лоскутья изгрызла.       Только иначе нельзя – лишено будет смысла.       Мир превратился в пожар и лишь так существует.       И поклоняюсь я плети, горнилу и хую.              Монику наконец отпустило, но она ощущала, что всё равно не может дышать спокойно, потому тряхнула головой и, борясь с головокружением, достала сигареты. Зажгла. Затянулась.              – Уф-ф-ф…              Снова вспомнилась Юри, как она брала за грудь, как придушивала ошейником и как хотелось ещё. Хоть что-то живое рядом. Искры настоящих чувств среди притворства и сети планов. Настоящие желания – как острова жизни в море апатии, как пики кардиограммы.              Моника стояла и нервно смеялась. Да-да, вот сейчас она снова пригласит Мику танцевать, потому что хочет провести этот вечер поближе к отметке «нормально», потому что Семён умер и не придёт, а Намики и сама не потанцует, и не приведёт подругу развеяться. Монику влекло участвовать в веселье «за себя и за того парня».* Только вот… что могло помочь веселиться?              Новая затяжка. Вот так глупо и неправильно – посреди пионералгеря, у всех на глазах. Ещё затяжка. Снова не почувствовала вкуса и в гневе бросила сигарету на землю. Растоптала, покрутив ногой. Потом покрутила другой. Потом обеими. И наконец улыбнулась. В груди стало чуть легче.              Японка коснулась Мику.              – Я не готова к чему-то тягучему и глубокому, но подрыгалась бы подо что-то энергичное.              Пионерка удивилась вполне искренне и начала перебирать в голове варианты, приложив палец к губам.              – Ну у тебя и выражения, подруга! – рассмеялась Мику. – Сейчас поставлю – для «подрыгаться», как говоришь.              Начало песни* Монику удивило, но продолжение заставило засмеяться: не только в этом лагере многое – совсем не то, чем кажется.              Жил в горах целый век человек,       С бородой и по имени Шейк.              Шейк! Ар-ба-па-пери-ре-ре-ре!       Шейк-Шейк! Ар-ба-па-пер-ри-ре-ре-ре!              Ломаные безрассудные взмахи руками и ногами, не думая, что они ненастоящие и могут не послушаться или заболеть. Кровь неслась по организму, заставляя чувствовать себя бодрее.              – И что, это прямо настоящая песня или лагерная шутка? – смеясь, спросила Моника.              Закрыв глаза, Мику рассмеялась в ответ.              – Ну ты даёшь! Конечно, настоящая. У нас в Союзе и не такое есть: привыкли изобретать всё. – Движения пионерки были куда грациознее, но всё равно не казались отточенными и выверенными. Значит, нравится. – А следующий танец мне подаришь?              Кивок.              – Я вся твоя! – заверила Воспитатель.              Мику покраснела и отвела взгляд, затем тяжело вздохнула и продолжила плясать. На последних аккордах девушка вернулась за пульт.              Музыка и мигание лампочек преображали лагерь, а веселившиеся друг с другом пионеры казались максимально живыми, пусть и размазанными, призрачными полумраке, пронизанном праздничным светом и нанизанном на ось звуков…              – Последняя! – объявила Мику.              Моника подняла голову, прислушиваясь к песне и видя, что подруга уверенно шагает к ней.              – Это наш медленный танец?              Пионерка рассмеялась и отмахнулась.              – О, это можно назвать трансформером: это буквально что угодно – и медленный танец, и шутка, и жуткое предзнаменование. У нас в Союзе так любят – смех сквозь слёзы, победы через поражения.              Моника поморщилась и ответила:              – Мне иногда кажется, что я с детства устраиваюсь то в один модельный дом, где из шляпок только терновые венцы, то в другой – такой же.              Мику пожала плечами.              – Тогда давай просто потанцуем.              Японка приняла приглашение, и девушки взялись за руки.              Это было прошлым летом       В середине января       В тридесятом королевстве –       Там, где нет в помине короля.*              Описание песни оказалось весьма точным. А пальцы подруги были просто ледяными – хотелось их согреть.              В песне всё закончилось так себе – мир изменился, но поглотил творца. В груди защемило, потому хотелось крепче держаться за Мику, опереться… Это помогало, но Моника чувствовала, что это взаимно, что подруга сама опирается на неё, чтобы не упасть и не разрыдаться.              Наконец танец, а вместе с ним и дискотека, подошли к концу. Пионеры стали расходиться по-тихому, но их помощи никто и не искал. Гирлянды мигали уже невпопад, как переживший своё время реликт.              – Присядь, дорогая, – произнесла японка, доведя Мику до лавки. – Я справлюсь, а ты пока отдохни.              Всего капля магии покорения времени и пространства – и всё аппаратура уже была на месте, в музклубе, и можно было вернуться на внезапно опустевшую, словно по волшебству, площадь.              Пионерка закрыла глаза и запрокинула голову, чтобы вскоре выпрямиться и поднять веки.              – С возвращением, – улыбнулась сама себе Мику. Она озиралась, ища глазами следы недавнего праздника. И ни-че-го. – Хм. Только закрыла глаза на секундочку – и все исчезли. Не скажу, что со мной такое впервые, но сейчас это как-то страннее, что ли. Хотя чего уж: Семёна не было, тебя не было – для меня не церемонились изображать, что всё настоящее и подчиняется логике и физике.              Воспитатель растерянно улыбнулась и зачем-то поклонилась.              – Ну что – последнюю деталь праздника долой? – напутствовала пионерка.              – Конечно.              Подруга подняла глаза на гирлянду и застыла. Но стоило Монике отойти, чтобы закончить с уборкой, с той самой гирляндой, Мику словно в трансе, тихо заговорила:              Время гасить огни,       Тухнет никчёмно ночь.       Счастье не сохранить –       Стопы направим прочь.              Лампы созвездий – щёлк,       К чёрту вас, будет мрак.       Не удержать своё –       Я погрущу впотьмах.              Кутает ночь во мрак.       Так будет легче мне.       Я захотела так.       Гаснет созвездий свет.              Это моя печаль.       Тишь и полночный мрак.       Я наложу печать,       Я всё оставлю так.              В коконе пережду       Очередной я сплин.       Небо родит звезду,       Вновь начиная жизнь.              Пионерка замолчала, продолжая смотреть куда-то через деревья на небо.              Вывел Мику из оцепенения крик Моники, разбиравшейся на высоте с гирляндой.              – Я ужас, летящий на крыльях ночи! У-у-у!              Пионерка рассмеялась.              – О боже! Я ожидала услышать подобную пафосную глупость от Семёна, но точно не от тебя. Сразу видно – семья! Спасибо, повеселила!              Наконец Моника приземлилась рядом с мотком гирлянд.              – Вот теперь, кажется, всё.              Мику кивнула и перевела взгляд на небо.              – Репетиция конца цикла: наступают тишина и пустота, игрушки возвращаются в коробки, лоска больше не видно, остаётся только вернуться к себе и подумать о том, что было и чего не случилось… – Затем пионерка посмотрела на подругу. – Остаётся пока решить последний на сегодня вопрос – где в данный момент это таинственное «к себе». Что скажешь сейчас ты?              Она положила ладонь Монике на плечо.              – Уж точно не одинокий домик. А ты? Я бы предпочла музклуб.              – Я тоже. Но только если там будешь и ты.              – Значит, решено, – согласилась Воспитатель.