Твоя реальность

      Дорога в тишине по ночному лагерю казалось слишком растянутой и тревожной, а стук каблучков едва заглушал бившееся в ушах сердце. Что-то должно было случиться, а по традиции после такого всегда становилось легче. Моника подобные моменты всегда сравнивала с тем, чтобы опустить давление кровопусканием. Иногда ей казалось, что идея вполне стоящая.              Ночной музклуб распахнул двери и впустил девушек во временно затихшую обитель.              Вот-вот музыка изнутри должна была потечь через сердца в инструменты…              Не включая свет, Мику прошла сразу к роялю.              – Я сыграю – попробуй запомнить, а потом я хочу это спеть под твой аккомпанемент.              Воспитатель прошествовала за подругой и беззвучно кивнула, стоя за спиной и всматриваясь в клавиши, на которые как раз ложились тонкие дрожащие пальцы.              Клуб наполнила тревожная и прекрасная музыка, от которой сжималось сердце, и Моника боялась смотреть в лицо Мику, потому что знала – той и так больно, а потом она ещё и выступит на бис, но уже с вокальной партией. Нужно было помочь. И сыграть, и выпустить эту тревогу.              – Как думаешь, сможешь? – смотря куда-то на шеврон, а не в глаза, с надеждой спросила подруга.              Японка пожала плечами.              – Вроде мелодия несложная. Да и я небезнадёжная. А уж с учётом того, что ты подсказала мне о лагере и музыке, тем более должно получиться.              Мику улыбнулась и уступила место, отошла и повернулась к приоткрытому окну, то ли смотря в ночь, то ли позволив лунному свету и ночному воздуху касаться её самой.              – Раз, два, три… Начинай, – скомандовала глава кружка.              Моника послушно подчинилась.              Наконец, тихо, давая безнадёжности обрести форму, Мику запела:*              Зоркие окна...       Кто согреет зоркие окна?              Пожалей беззвучными словами       Своего оловянного Христа.              Жадные пальцы...       Кто накормит жадные пальцы?              Обними голодными руками       Своего неспасённого Христа.              Беглые тени...       Кто поймает беглые тени?              Спеленай надёжными цепями       Своего безнадёжного Христа.              Скользкие вены...       Скользкие тревожные вены.              Поцелуй холодными губами       Своего зазеркального Христа.              Круглое небо...       Кто накажет круглое небо?!              Задуши послушными руками       Своего непослушного Христа.              Моника продолжала играть, даже когда Мику замолчала, а из горла у неё попеременно вырывались смех и плач.              Кто был для Мику этот Христос? Она сама? Шурик? Семён? Кто-то ещё? Или это и вовсе была метафора? Моника спросить не решалась. Она просто играла, пока подруга в один момент вдруг не выпрямила спину и не кивнула сама себе. Пионерка закрыла окно и задёрнула шторы, а затем направилась вглубь клуба.              – Спасибо… – прошептала Мику.              Она подпрыгнула и села на краешек крышки рояля.              Луна будто истончала силуэты, делала кожу бледнее, и её лучи проходили лезвием по нервам. Пальцы Воспитателя дрожали, она быстро дышала, не зная, что делать, тело готово было метаться в панике, но усилие воли сдерживало его.              Пока что.              Нужно было перейти к чему-то иному, потому что река жизни, бежавшая мимо, будто смывала, оставляла позади и грозилась зарыть в ил. Без воздуха. Без надежды.              Мику едва заметно подалась вперёд, а Моника, аккуратно закрыв клап, – ей навстречу.              – Моника… – подруга внезапно сжала её руку так, что вырваться хрупкая японка не смогла бы при всём желании – только переместиться, используя вовсе не человеческие возможности. – Не уходи… прошу… – после этого не могло быть не только физических, но и моральных сил. Голос девушки прозвенел в пустом музклубе как перетянутая струна перед тем, как порваться. – Прошу… пока нет его у тебя, пока никого нет и не может быть у меня… – Мику не смогла справиться с эмоциями и начала глотать слёзы. – Прошу, Моника… Утешь* меня.              Японка знала, что сопротивляться невозможно. Даже если она не хотела делать что-то конкретное, не согласиться она не могла. Моника подалась вперёд, и Мику коснулась её губ своими. Эвкалипт, слабый дурманящий запах, исходил от шеи пионерки.              Японка отвела голову назад.              – Дорогая… Ты же знаешь, что это не поможет справиться.              Попытка отговорить её, попытка дать передышку себе.              Мику соскользнула с рояля, а Моника поднялась с места. Держась за руки, девушки замерли.              – Не поможет. Как и тебе – твои сигареты. Но ты куришь. Не надо меня воспитывать, товарищ воспитатель, – усмехнулась пионерка. – Иногда нам срочно нужно не то, что сделает хорошо, а то, что позволит не сломаться. Это как жгут при ране, но про жгуты ты знаешь, думаю, даже лучше, чем я. – Японка кивнула. – Сейчас мне нужно именно это. – Она отвела взгляд. – Нет, я не говорю, что иначе ты завтра найдёшь уже не меня, а нечто в подвешенном состоянии: нет, этого не будет – это мы уже проходили. И всё же я сломаюсь, я знаю это.              Моника погладила подругу по макушке.              – Что-то мне подсказывает, что сломаешься ты и с этим.              Мику поцеловала её в шею.              – Давай не будем узнавать. Хуже не будет. Это я обещаю. Прошу: утешь меня… – дыхание на коже было горячим, пьянящим.              Оставалось только поддаться соблазну, смешанному с жаждой помочь. И постараться не думать о том, что они ведут себя неправильно, что их мир – неправильный. Просто побыть друг с другом.              Побыть живой хоть три секунды.*       Запретный плод – побыть живым.       Поверь, хоть в этот промежуток       Оковы сброшу я с души.              Всего-то надо – три секунды.       Потом мне сердце разорвёт       Кристаллов ужас, злые путы,       В куски порвёт жестокий лёд…              Но это будет не сегодня:       Сегодня миг особый – жизнь.       Пусть не для нас мир этот создан –       Не будь моей, но покажись.              – Х-х-ро-шо, дорогая… – прошептала японка.              Они принялись целоваться в губы.              Мягкие и нежные, в отличие от искусанных у Семёна (да и у неё самой), манили вновь коснуться их так, как просила Мику. Не отпускать. Проникнуть между ними языком и целовать.              Моника отгоняла мысли, что сейчас, даже подчиняясь просьбе подруги, она ощущает её маленькой, неопытной, хрупкой, которую можно обласкать, научить… взять… Как Сайори. И будто никуда не уходили петли.              Сознание било тревогу и не давало отключиться и насладиться: конечно, всё это было неправильно – и просьба, и согласие, и дрожь тела… и в то же время порыв оставить подругу (любовницу?) в разбитом состоянии. На виски давило, а обручальное кольцо резало палец.              Оставалось только не думать и решиться. Броситься – как в омут.              Моника выправила из юбки рубашку Мику и забралась под неё руками.              Мику же развязала галстук японке и принялась расстёгивать пуговицы, чтобы раздеть её.              – Если хочешь, я могу завязать тебе глаза и начать сама… – предложила пионерка. – Я многое умею…              «Только этих повторов и образов мне не хватало».              Моника покачала головой, полоснула Мику по спине ногтями, заставив выгнуться, и, хищно улыбаясь, расстегнула лифчик.              – Нет, я решилась, значит, должна всё видеть и всё делать сама.              Мику нежно коснулась губами шеи японки, затем ещё и ещё. Та, уже тяжело дыша, смогла спросить:              – А как, как ты хочешь? С… – она не понимала, стоит ли называть игрушки при пионерке так и вообще – может, стоит взять конкретные. – Или без? – память услужливо подкидывала образы того, что происходило у неё в том мире. Каждый кадр словно был приколот на булавку к мозгу. Целая картотека безнадёжных способов справиться с тоской при помощи удовольствия на одну или две персоны.              – Я не хочу думать, Моника. Я хочу, раз со мной постоянно и непрерывно что-то случается, чтобы среди этого было и нечто хорошее.              Японка кивнула и наклонила голову, чтобы медленно, выдыхая жар, прошептать Мику на ухо:              – Тогда для начала освободи и мою грудь.              Пионерка покорно расстегнула рубашку и, дождавшись одобрительного кивка, сняла её и отбросила на рояль.              – Больша-ая, – протянула пионерка, оценивая грудь. Затем она приблизилась и, целуя ключицы, расстегнула лифчик и сняла его с Моники.              Две полураздетые девушки в лунном свете, они казались друг другу неживыми, словно выпитыми лагерем тенями, которым можно добавить красок только одним способом – заставить кричать и извиваться от удовольствия.              Мику неуверенно положила ладони на грудь Моники и тут же замерла, увидев новое, ещё незнакомое выражение лица японки.              Она явно что-то задумала, сильные руки легли на плечи, и ногти всего на миг ужалили кожу.              – А теперь на колени, – секундное замешательство на лице Мику, – ты не одна, я веду тебя. Ты сейчас – не одна, ты – моя, – голос был то ли как бархат, то ли как наждак: он обволакивал, скрадывал, ликвидировал углы и возможность сопротивляться.              Девушка наклонилась и, оставляя дорожку поцелуев, принялась опускаться сначала на одно, а потом на оба колена.              Моника игриво провела пальцем за ухом, заставив задрожать.              – А теперь прильни и покажи, какая ты умелая, что ты можешь сделать со мной сама…              Но в голове эти слова звучали совсем не так и не своим голосом – там раздавалось до боли знакомое: «Ты знаешь, что нужно сделать».              И тут же Мику прильнула к лону подруги, выставила юркий язычок и принялась им активно работать.              Монику бросило в жар, ноги сразу задрожали, к лицу прилила краска, и японка, запрокинув голову, застонала и тут же прикусила губу.              Раззадоренная тем, насколько податливой оказалась Моника, пионерка начала лизать ещё активнее: глубже, быстрее, иногда переключаясь на то, чтобы пососать клитор, и возвращаясь.              Стонущая Моника едва могла удержаться на ногах, её трясло.              На миг оторвавшись, Мику предложила:              – Садись, а то грохнешься до финала.              И не успела японка среагировать, как пионерка приступила с новой силой. По телу будто пробегало электричество, и Моника уже едва могла понять, где она и кто она, обратившись в неясное облако – в агонию экстаза.              С трудом контролируя себя, японка едва ли не рухнула на стул, пока Мику, обхватив её ноги, сжимала и разжимала руки на её попе, продолжая ласкать языком…              «Ты наша Моника, наша», – послышалось Воспитателю среди шорохов и громовых ударов пульса перед тем, как девушка с криком кончила.              Японка тяжело дышала, как и обессиленная Мику, повисшая на ней, обнимая за талию и с трудом переводя дыхание.              – Ты… лу-ч-ша-я… – с трудом произнесла Моника. Затем на губах расцвела дикая, звериная ухмылка. – А теперь твой черёд задыхаться от удовольствия. Ты не только достойна этого, ты заслужила.              По щекам Мику покатились слёзы умиления.              Поднявшись на дрожащих ногах, японка помогла подруге встать, а затем за руку увела к матам. От одного взгляда на пол заныли колено одной ноги и бедро другой, потому Моника спешно подняла глаза на лицо Мику и поцеловала её в губы.              Ладонью девушка провела вдоль чулка и вверх, провела пальцем, чуть вдавливая, по трусикам и услышала стон – знак одобрения. Второй рукой японка ласкала грудь подруги, после чего наклонилась и взяла другой соскок в рот, втянула…              Слишком знакомые техники, но Моника старалась отбросить эти мысли: сейчас, в ночи, в музклубе, они вдвоём, вчерашнего дня не было, завтра всё будет иначе.              Уложив Мику на мат, японка нависла над ней, прижав запястья и коснувшись губами губ. Затем наклонилась к уху и медленно прошептала, выдыхая горячий воздух:              – Ни о чём не думай. – Воспитатель отлично знала, чьи эти фразы и манера речи, но лучше ничего в голову всё равно не приходило. – Сейчас ты не Мику: сейчас ты просто моя.              Пионерка дрожала, когда Моника целовала шею, грудь, животик, пока стягивала трусики…              Никаких игрушек – только два разгорячённых тела. Только страсть и отточенные движения языка, губ, пальцев. И чем сильнее кричала и извивалась Мику, тем настойчивее и азартнее была японка, продолжая ласкать и терзать.              Даже после фонтана брызг, даже когда извивавшаяся и не контролировавшая себя подруга сжала голову бёдрами, Моника не хотела останавливаться.              – Нет-нет, сейчас тебе будет ещё лучше. Моя Мику… – то ли прошептала, то ли прошипела она.              Японка знала, как может сделать больше, лучше, ярче. Раз решилась – так гори всё без остатка.              Вскоре Мику задрожала всем телом, заходила ходуном, словно её било током, она стонала, кричала, плакала и смеялась. Поднявшись, Моника легла грудью на лобок и придавила подругу своим телом, а ладонями упёрлась в плечи… Постепенно дрожь утихла, истерический смех уступил место тихому плачу. Ноги девушки ещё то и дело подрагивали, а сама она, тихо всхлипывая, повернула голову набок.              – Мику? – тревожно выпалила Моника.              – Прос-ти… – прошептала та. – Всё хорошо. Спасибо…              И действительно, вскоре всхлипы сменились долгими вдохами и выдохами, а затем и сопением.              Воспитатель знала, что всё не только не хорошо, но и даже не нормально, но сделать ничего не могла. Только продолжать обнимать и уснуть с подругой.