Твоя реальность

Развернувшись, Мику побрела в общие кружки. Через несколько шагов посмотрела через плечо – никого, не было даже невидимки. Японка наблюдала с крыши. Через несколько минут пионерка замерла перед дверью. Зная, что ничего не теряет, даже жалких иллюзий, Мику наконец зашла. От недели к неделе, от дня к дню ничего не менялось, кроме косметических штрихов. Сейчас одна из поверхностей была освобождена от всего, чтобы туда можно было вывалить новые детали. Те, что родом из Старого лагеря. Старые новые детали, необходимые для ненужного робота. Оксюморон на оксюмороне. – Эл, нам нужно серьёзно поговорить, – обратилась девушка с максимальной твёрдостью, на какую была способна. Кибернетик же посмотрел на неё как на надоедливое насекомое – устало и брезгливо. – Мику? Опять? – он хмыкнул. – Может быть, ты оставишь нас? Аппаратуру мы к танцам починили – дальше можем не видеться. Есть у меня другие интересы, всё потому что я – кто? – Буба из Одессы.* Блондин улыбнулся то ли весело, то ли самодовольно – кто ж его разберёт: в голову-то не залезешь. Мику бросила негодующий взгляд сначала на пионера, а потом на робота. В заранее проигранном бою за счастье ничего не менялось. Кроме, наверное, всё накапливавшихся опыта и усталости. – Мог хотя бы поблагодарить за то, что я перед вожатой вашу лавочку с самоволкой не спалила, – бросила девушка недовольно. Парень сжал кулаки. – А чего не сделала? А? Могла бы и попробовать. Для разнообразия, например. Чтобы не только курсировать, как челнок, между домиком, своим кружком (я бы даже сказал, точкой, раз ты там одна) и столовой, иногда забегая к нам и отвлекая Шурика. Слёзы навернулись на глаза Мику. – Ты ужасен… И всё ужасно! И глупо. И… ладно… А затем выбежала из клубов, не прощаясь, потому что знала, что дальше голос сорвётся окончательно, а сама она, разрыдавшись, сможет выдать лишь всхлипы, которые наградили бы обидчика. А Шурик? Его здесь не было, а даже если б и был, то что? Этот даже не обнял бы. Разве что занервничал бы и предложил проводить к Виоле. Виола. К кому-кому, а к младшему кукловоду точно идти не хотелось. Да и к Монике. Хотя она бы поняла. Даже приласкала. Но помочь бы всё равно не смогла – как не могла помочь и себе. А когда обе куклы видят свои нити, игнорировать их просто невозможно. И всё же путь Мику лежал в столовую. Как договорились. По сценарию. Пионерка бежала по тёмному лагерю, зная, что её ждут, что её примут и попробуют утешить – жизненно необходимый минимум, на который она могла рассчитывать. Наконец девушка миновала последнюю преграду в виде прикрытой двери столовой. Внутри сидела, касаясь подбородком сложенных рук и упираясь локтями в столешницу, Моника. Рядом расположились её трофеи – булочки и кефир. Глубоким, низким голосом она театрально произнесла: – В назначенном месте, в назначенный час Ваш демон-хранитель приветствует вас! Огорошенная, Мику замерла и рассмеялась. – Ой, ощущение, будто пришла на встречу с дьяволом и готовлюсь продать душу! – Пионерка села напротив. – Только вот есть одна проблемка, – похлопав глазами, она жеманно наклонила голову. – Электронные к оплате принимаются? Моника широко улыбнулась и наклонила голову. – О, прошу не волноваться: смею заверить, я в аду – лишь очередная грешница, пусть и забравшаяся высоко в местной иерархии. – Японка всплеснула руками. – И, о боже, конечно же, нет, мне не нужна твоя душа, однако мне бы пригодилось одно маленькое дружеское одолжение.* Мику осторожно кивнула. – Только если… – начала она неуверенно. – Небольшое. Дружеское. И никто не пострадает. Улыбнись. И держись. Я с тобой. Она накрыла своей ладонью ладонь подруги, и девушки посмотрели друг другу в глаза с нежностью и теплотой. Кривая, косая, несправедливая, но жизнь продолжалась. Когда наконец спокойствие было восстановлено, настала пора расправиться с булками и кефиром. – Знаешь, а ты неплохой воспитатель, – заверила Мику. – Ты в состоянии уследить и за попаданцем с пассией, и хоть за кем-то ещё. Это куда больше, чем то, на что хватает сил, внимания и желания у большинства. Той же Виолы. Да и, признаться, Вожатого. Моника приложила палец к губам. – Он ведь до того случая и не знал, что ты как Юля – тоже знаешь и помнишь. Пионерка пожала плечами. – Вы похожи, но ты ищешь решения, а он – ответы. Тонкая грань, но значительная разница в методах и финале. – Мику наконец взяла сигарету из оставленной на столе пачки, зажигалку и закурила. Лишь спустя несколько затяжек она продолжила. – Я бы не сказала, что что-то лучше, а что-то хуже. Это скорее как хирург и вирусолог, только у одной в руках скальпель, а у второго – карантин и расстрелы. Я не знаю на самом деле, как объяснить, но буду надеяться, что ты поймёшь. А ещё я надеюсь, что вы, такие разные и нужные, будетет вместе. Тяжело вздохнув, Моника тоже закурила. – И я надеюсь. И сделаю для этого всё. И Семён сделает. Не просто так же мы продались. – Спасибо, – тихо ответила Мику. В знак окончания посиделки подруги чокнулись треугольниками с остатками кефира и допили. Время было позднее, и мрак окутывал столовую ещё гуще, чем лагерь в целом. – Думаю, наши голубки уже справились, – заметила японка. – Они устали, а Шурик будет вне зоны доступа до завтра, – уже не так уверенно добавила она. – Ну, что? По домам? Пионерка кисло улыбнулась, опустила глаза, а пальцы на правой руке как-то непроизвольно дёрнулись, будто вяли пару аккордов. – Да, – наконец произнесла Мику. – Только схожу кое-куда. По нужде, так сказать. Моника кивнула и поджала губы. – Не смею задерживать. И тут же испарилась, не позаботившись о том, чтобы кто-то закрыл столовую после того, как подруга её покинет. Но что могло случиться в такую тихую ночь? Чёрт-те что могло случиться. Как и в любую. Отбой давно предъявил права на лагерь и разогнал пионеров по убежищам, а Мику вернулась к одиноким клубам… – По нуж-де… – вновь тихо произнесла она и пробралась внутрь. Было у неё одно дело – ненадолго. И последствия у него, как обычно, – не навсегда. …Здание пылало, и где-то у него в глубине горела, плавилась, источая ядовитые газы, как до этого фальшивые улыбки, робот-девочка. Та, что отвлекала внимание на себя так успешно, что Шурик и думать не хотел о своей Мику. Пальцы пионерки принялись порхать по струнам, а когда настала пора петь, просто остались повторять один аккорд: на большее возможностей, как и всегда, не хватало. Пластмассовый мир победил,* Макет оказался сильней. Последний кораблик остыл, Последний фонарик устал. А в горле сопят комья воспоминаний. Что-то трещало и взрывалось там, где интерес с разгромным счётом обставил любовь. О-о, моя оборона! Траурный мячик стеклянного глаза! О-о, моя оборона! Солнечный зайчик дешёвого мира! Солнечный зайчик незрячего мира! Ненастоящий робот, которого так никто ни разу и не достроил, отдувался за мирно спавшего на лавочке кибернетика, обоих сценарий заставлял сделать Мику больно. В груди горело не слабее пожара в клубах, но с песней боль хотя бы могла вырваться. Чувства – хоть что-то настоящее в кукольном домике. Хоть что-то необычное в выверенном однообразии. Пластмассовый мир победил, Ликует картонный набат. Кому нужен ломтик июльского неба? Под безразличным холодным светом звёзд Мику терзала струны, голосовые связки и свои мысли. О-о, моя оборона! Траурный мячик незрячего мира! О-о, моя оборона! Солнечный зайчик стеклянного глаза! Солнечный зайчик дешёвого мира! Мику сидела, тяжело дыша, и смотрела на пылавшие клубы. Рядом опустилась Моника. Она положила руку на плечо подруги, та вздрогнула и вышла из транса, но некоторое время продолжала играть. – Прости, зря я, наверное, всё это, но я так просто больше могла. Сама знала – зажигать сигареты и прожигать жизнь не то же, что сжигать мосты и вымещать гнев на чём-то. Ты должны меня понять… – начала Мику. Подруга молча кивнула и прижалась к ней боком. Совместный тяжёлый вздох. – А я и так понимаю. А ещё, наверное, мне стоит у тебя научиться играть на гитаре: что-то орательное под рояль трудно петь, а уж с выбором нужного места – полный швах. – Японка тут же накрыла губы пионерки пальцем, не давая начать тираду про телепортацию с инструментом. – Давай лучше посмотрим, как горит огонь. Мы мастерицы сжигать свои души и весь мир, но точно – не упомянутые тобой мосты. Мику сжала её руку с благодарностью и повернула голову. Крыша провалилась, огонь бушевал внутри здания, ещё не понимая, что он, как и все в «Совёнке», в ловушке и не сможет перекинуться даже на траву, не то что на другие строения. – А что это за песня? – перевела Моника тему с настойчивого треска под ухом на замолкнувшую музыку. Мику усмехнулась. – Она не принадлежит этому миру. – Пионерка нервно перебирала пальцами, готовясь объяснять, а подруга восприняла этот жест иначе и протянула сигарету. – Ой, Моника, ну ты даёшь! – она рассмеялась. – Тут и так огонь, дым, разрушение, а ты предлагаешь… – ещё до того, как она закончила фразу, японка пожала плечами и закурила сама. – Хотя как хочешь, в общем-то. Так вот! Эта песня написана позже нашего, лагерного, года – в 1988, а выпущена и того позже. Так что наши пионеры с ней незнакомы. Твой Семён знает. Но, наверное, это чуть ли не единственная из песен Летова, которую он знает: никогда не пел и не просил сыграть. Воспитатель закивала. – И в плейлисте нет. Мику улыбнулась. – Знала я двух фанатов. Настоящая Лена и Семён, который уехал с девочками* в реальный мир. Вот так, Моника, это песня не из нашего времени и не для наших слушателей. Странно всё это. Непонятно. Они ещё помолчали, смотря на огонь, пионерка всё чаще зевала, в итоге уронила голову подруге на плечо и окончательно закрыла глаза. – Спи. Всё будет хорошо. Здесь это действительно работает так, Мику. Достаточно просто перевернуть калейдоскоп. Японка погладила её по макушке. Внутри было тихо: стихи не рвали сознание. Ночь подарила покой.