Твоя реальность

Японка поняла, что хоть в чём-то ночь была прекрасна – она подарила спокойствие, безмятежный покой, а не ввергла в пучину раздумий и сожалений. Даже штраф в виде больного горла или озноба не оставила. И всё же кое-какое неприятное последствие наличествовало. Как ни пыталась Мику встать аккуратно, не потревожив подругу, Моника проснулась и застонала: ныли от неудобной лежанки спина и шея. – О-ох. Ещё хуже, чем когда на кухне на столе вырубилась за «Бличом»…* – прохрипела Воспитатель, потягиваясь. Подруга смотрела с сожалением. – Прости-прости, Моника. Я не хотела, чтобы тебе было плохо, я просто… я просто не могла иначе, а потом стало так спокойно: и от того, что сделала, и от того, что ты рядом. – И тут Воспитатель чихнула. – Вот, видишь – правду сказа. А ещё, возможно, ты простудилась. Опять из-за меня? Прости-прости! Может, в медпункт отвести? Моника отмахнулась. – Мы, врачи, так над здоровьем не трясёмся. Если что, схожу. Должно само пройти, думаю. Умываться? Сказав, что ей сначала нужно заглянуть в свой домик, Мику упорхнула, и японка отправилась к умывальникам одна. К её удивлению, подходя, она услышала мелодию и решила, чтобы не спугнуть, проверить из-за кустов, кто это играет на акустике. Пальцы плохо слушались, то и дело попадали не по тем струнам, дыхания не хватало, так что голос срывался. Несуразный Толик в принципе был плохо приспособлен для концертов. И всё же он пел, привалившись к стенке.* Плюшевый мишутка Лез на небо прямо по сосне, Грозно рычал, прутиком грозил, Превращался в точку, Значит, кто-то там знает, Значит, кто-то там верит, Значит, кто-то там помнит, Значит, кто-то там любит, Значит, кто-то та-а-ам... есть! Прекратив играть и уперевшись гитару в землю, Толик перевёл взгляд на кусты, где скрывалась Воспитатель. – Концерт для одного слушателя окончен, – объявил он. – Хе-хе-х, – невесело отозвалась Моника и вышла из укрытия. – Значит, зря скрывалась? – Зря, – безэмоционально подтвердил аватар. Визиты начальства ничем хорошим не заканчиваются, это японка усвоила ещё в позапрошлой жизни. Или тобой недовольны, а значит, накажут. Или тобой так довольны, что взвалят новую работу. Или им что-то взбрело в голову, а это тоже добра не сулило. Обычно каждый визит знаменовал новый этап падения и новые долги, пусть и подслащенные новыми возможностями. – Вы пришли предупредить? Лицо Толика смягчилось, и он рассмеялся. – Нет. Не переживай. Я вполне себе «ты», а не «вы» (я одна, оказывается, из наших умею играть на гитаре). А во-вторых, просто уведомляем: мы следим (о, за вами наблюдать интересно, уж поверь!) и о ситуации с Мику знаем. Мы всё видим и всё понимаем. Ты права, станет лучше, в этом мы её заверить можем, а твои слова – подтвердить. Если хочешь – скажи ей. Если нет – это будет между нами, людьми. Не дожидаясь реакции, Толик, абсолютно забыв о гитаре, развернулся и пошёл напролом через заросли. Кажется, в его басовитом стоне слышалось: «Скорей бы запека-а-анка-а». Моника села на край раковины и закурила, не заботясь о том, что вот-вот могли прийти умываться пионеры. Мир совершал очередной оборот в центрифуге, пробирка неслась по кругу, уравновешенная своим декоративным собратом, и, находясь под присмотром, адский коктейль разделялся на жидкость и осадок. Что-то готовилось произойти. – О, приветствую, – Шурик замер у тех же кустов, где всего пару минут назад скрывалась сама Моника. То ли чувство тревоги, то ли толерантность к курению не позволили пионеру высказать воспитателю претензию. – Привет, – японка пожала плечами. – Ну как твой вчерашний поход за запчастями? Успешно? Пионер сначала смутился, затем натянуто улыбнулся. – Наверное, скажи я дежурное «плохо» и ничего не разъясни, было бы нормально, что ли. Почти назидательно: сам отлучился, сам плохо сходил – и баста. Но не так ведь всё было, не так! Хуже и неправильно. Антинаучно, что ли. Он смотрел на землю и тёр пальцы. – Ты сигарету, что ли, клянчишь у меня? – удивилась Моника. Пионер вроде как и покачала головой, но и не отказался, тем более не возмутился. Поняв, что это было «вообще, нет, но да», девушка достала ещё одну из пачки и протянула. – Хреновый из меня воспитатель. Всё-то у меня горит. – Парень поёжился, но девушка не обратила на это внимания. – Но теперь рассказывай. Они попеременно вдыхали и выдыхали ядовитый дым. – Глупо всё как-то здесь, искусственно, неправильно, – признался Шурик. – Словно что-то подкрутить надо, чтобы всё встало на места, а я не знаю, что крутить, где, как и я ли могу это сделать… А может, вовсе не я… Он смотрел в небо и тяжело дышал, стараясь не заплакать. – Есть такое, есть, – согласилась японка. – Тоже чувствую. Не стала упоминать, что не только ощущала, но и знала. Шурик решил развить свою мысль. – Вот строили мы этого робота, строили, чтобы наконец не построить к концу смены, потому что у нас недостаточно времени и материалов, а я об этом догадывался ещё до начала этой недели, но просто не мог не согласиться с Электроником. Зато смог не согласиться с Мику. А Элу бы к Жене, а не к железякам. И что в итоге? А? А?! – он затянулся и ударил по умывальнику кулаком. – Ни робота, ни Мику, ни Жени, и этот как в воду опущенный. Ещё вот сегодня (слышали?) клубы вообще ко всем чертям сгорели. Оно бы и чёрт с ними – свободны, только вот поздно уже, поздно. Уезжать скоро. А нового ничегошеньки уже не начнёшь, вот и остаётся только ждать отъезда на пепелище. Дела-а-а… Кибернетик опустил голову и продолжил курить. Лагерь оживал, но никто не совался к умывальникам, будто давая шанс выговориться. – Глупо всё как-то, никчёмно, – продолжила мысль Моника. – Вроде что-то делается. Хоть что-то строится, а вокруг склады стройматериалов превращаются в руины, реки пересыхают. И пытаешься удержать хоть что-то ещё и знаешь, что ты – единственная подпорка. Только отойдёшь – и всё рухнет, но пока держишь, держишь, и рядом с твоей работой пустой дом, чуть ли не единственное строение. Ты уснёшь – и рухнет твоё здание, погребёт тебя, а мёртвый дом растворится в тумане, стоя в пустоте-е-е… Моника раздавила бычок и тут же зажгла новую сигарету. – Да, – согласился Шурик, в последний раз затянувшись и отведя руку, чтобы смотреть, как пламя добралось до фильтра. – А с этой вчерашней экспедицией моей проклятой что? Тянуло меня туда, словно мёдом намазано, словно сам себе не принадлежал. А потом какие-то страхи, крики… Не знал, за чем пришёл, не знаю, как ушёл и куда. – Пионер тяжело вздохнул. – Проснулся на площади и сам не понял, зачем я вообще ходил, зачем смог выбраться… Японка положила ладонь ему на плечо. – Значит, так надо. Все мы здесь не просто так. Вот в чём можно быть уверенным – в этом. Знаешь, а даже если мы просто гвозди для возводимого дома, давай просто станем его частью и начнём новую жизнь тогда – как дом? А? Усмехнувшись, Шурик почесал шею. – Это можно. Это, наверное, так и надо. – Поморщившись, он невесело улыбнулся. – Лишь бы не гвозди для гроба.  – Но затем лицо просветлело, а улыбка расправилась, пионер соскочил с умывальника и упёрся руками в бока. – Да! Так и надо. Спасибо, товарищ воспитатель. Вы действительно помогли! – выпалил он, смотря женщине в глаза, и унёсся прочь. Последняя, слишком глубокая, до головокружения, затяжка. – Ну, хоть кому-то. Наконец умывшись, Моника нетвёрдой походкой направилась сразу в столовую. На площади всё так же неугомонно вещала Ольга, солнце продолжало ласково светить, никто из её отряда не показывался – «Совёнок» пытался не придавать большего, чем они заслуживают, значения бесплодным попыткам что-то изменить. Всего лишь клубы сгорели: мало ли зданий. Вот если бы Шурик, которого искали, умер, тогда бы поход отменили. А ради Мику на той неделе даже не пошевелились – сделали вид, что её и не было. – Всё как в реальной жизни, – зло бросила Моника. Замерев перед крыльцом и внезапно почувствовав прикосновение, японка вздрогнула и обернулась. Ей улыбалась Мику. Та самая. – Привет! Знаешь, как мне сказал однажды Алиса: «Ты придаёшь слишком много значения событиям в мире, где всё является картошкой. Или не является ею.* Вот такая дихотомия.* А ты ещё о чём-то паришься». Так что не будь такой смурной. Пошли, на лавочке горн подождём, что ли. Устроившись перед входом, они повернулись друг к другу. – Решила на линейку не идти? Пионерка зевнула и поморщилась. – Вот что мне там делать? Чего я не слышала? – Она отмахнулась. – И сама понимаешь, этот Семён какую-нибудь забавную глупость не выкинет: и сам не бунтарь, и при Жене постесняется. Что ты не придёшь – я догадывалась. Моника пожала плечами. – Как хорошо ты меня знаешь. Я вот сама не была в курсе! Мику рассмеялась. – Ну, не знаю. Может, по наитию! А может, лагерь всех нас к чему-то ведёт, – она улыбнулась. – Вчера мне стало легче, а сегодня – ещё и спокойнее. Словно во всём точно есть смысл. Ой, не так. Что во всём есть смысл, я знаю и так. Но что в этом есть смысл даже для меня. Что скажешь? Японка устало улыбнулась, припомнив эпизод у умывальников. – Удивительное дело, – начала она, – ко мне являлось начальство и произнесло буквально то же. Что они тебя видят, понимают и готовы утешить тем, что всё образуется. Мику прикрыла глаза и покачала головой. – Кто-то не слышит ничего тише криков и взрывов и не видит ничего бледнее пожаров. Моника прикинула, что видела что-то такое в аниме, кажется, в «Hellsing»,* и говорилось там о боге, но закончить мысль не дал разнёсшийся по «Совёнку» звук горна.