Твоя реальность

Моника открыла глаза с трудом, будто веки были свинцовыми, а сама она только что вынырнула с глубины. Духота и жар не способствовали тому, чтобы проснуться. Несколько раз сжав и разжав пальцы, девушка наконец пришла в себя в полной мере. И поняла, что сидит в «Икарусе». Дыхание перехватило, а взгляд начал метаться по салону – в поисках хоть кого-то. Но рядом не было никого. От этого стало ещё хуже: на сознание обрушился, как тяжеленные бетонные перекрытия, вал вопросов. «Как я здесь очутилась?» «Меня убили?» «Мику? Зачем?» «Семён? Вроде же не маньяк». «Лена? Как?» «Почему одна?» «Где Семён?» «Что делать?» Заплакав и схватившись за голову, Моника закричала в бессильном ужасе. Но никто не пришёл. Она всё так же оставалась в душном жарком «Икарусе» совершенно одна, пока снаружи бушевало чужое солнечное лето. Девушка дрожащими руками вцепилась в переднее кресло и принялась глубоко дышать, стараясь хоть немного успокоиться. Когда наконец удалось перестать метаться между мыслями, Моника постаралась призвать консоль. Но той будто никогда и не существовало. – Хм. Решив не тратить время, японка зажмурилась, чтобы переместиться сразу к Виоле, – и обнаружила, что ничего не произошло. Словно её отрезали не только от всех полномочий, но и от Пионерских возможностей. В панике Моника выставила руки вперёд и осмотрела пальцы. Кольцо оказалось на месте, знаменуя то, что случившееся – не сон. Собрав решимость, девушка встала и направилась на выход, но, не дойдя, расположилась на водительском сидении, привычно, по-хозяйски извлекла сигареты и зажигалку и закурила. Сигареты показались каким-то особенно крепкими и мерзкими, словно сырой табак успел заплесневеть, но в знак извинения его положили вдвое больше. – Дрянь, – бросила японка, морщась, но докурила до конца. Лишь закончив, она выбросила бычок в дверь и последовала за ним наружу. На свежем воздухе голова закружилась, и показалось, что ветерок принёс запах дыма, а редкие тучи предупреждали о скором дожде. – Бред, – всё так же скупо и сухо прокомментировала Моника и пошла в сторону ворот. И тут же застыла на месте, столкнувшись с аномалией. Из «Совёнка» ей навстречу вышла Мику. – Ой, привет-привет. Ты, наверное, только что приехала? А я местная, меня Мику зовут, нет, правда-правда, и ты так же зови. Хотя можешь и по-свойски – набором цифр. По ушам резанул треск, и пришлось понажимать на них, восстанавливая слух. – Эй, ты чего? Ты в порядке? И как тебя зовут? – тут же тревожно забросала вопросами Мику. Она явно была не в курсе, кто перед ней, и это пугало не меньше, чем всё остальное. – Я Моника, – едва слышно ответила девушка. Мику радостно захлопала в ладоши. – Так тебе к вожатой надо! Сейчас скажу как! Направо, направо, налево, налево, направо, направо и, наконец, налево! Видя, как округлились глаза новенькой, пионерка сделал шаг вперёд. – Ох… – участливо бросила она. Было непонятно, что всё это значило. Ещё шаг вперёд. – А может, мне лучше тебя довести самой? Что-то было не так. А вернее – всё. Моника не знала, что произошло раньше, а что – позже. То ли мир и Мику внезапно выгорели и лишились всех цветов, то ли пионерка вцепилась когтистыми пальцами в руку до боли. Японка закричала, когда впились ей в плоть до костей. Попытка вырваться – безрезультатно. То, что притворилось Мику, сжало руки сильнее. Точный удар ногой в лицо – и чудовище ослабило захват, по освобождённой руке полилась кровь. – Тебе некуда и незачем идти одной! – прозвучал вибрирующий рык изо рта пионерки. Зная, что на трассе её ничего не ждёт, Моника бросилась в ворота, уже предчувствуя тщетность затеи, но не находя альтернативы. «Совёнок» бы на удивление заросшим, здания казались постаревшими и растрескавшимися, в нос бил запах гниения. На крыльце клубов стояли два чудовища в костюмах пионерок, но с лапами и головами богомолов. Они лишь проводили взглядами пробегавшую мимо Монику. Ужас заставлял нестись вперёд. Внезапно в спину пахнуло могильным холодом, и Моника, резко развернувшись, перехватила занесённую руку, сжимавшую огромные портновские ножницы. Не успей она – сталь вонзилась бы между позвонков шеи. Рыжая покойница со сломанной шеей и удавкой из нескольких последовательно связанных галстуков каркающе рассмеялась. И тут же получила удар ногой под подбородок. С треском голова оторвалась, и тело лишь пожало плечами и обмякло, застыло, явно потеряв ко всему интерес. Моника вновь бежала, не понимая, где могла бы скрыться и чего добивалась. И что это за жуткий лагерь, куда она попала, – даже хуже первого штрафного. Не хотелось сдаваться и умирать, имея только беспочвенную надежду после этого попасть в нормальный «Совёнок». На центральной площади полыхал огонь. Под брезгливым взором Генды кричала от боли привязанная к шесту, больше походившему на метлу, и охваченная пламенем Славя. Моника не знала, как себя вести, и замерла. И уже через пару мгновений каких-либо решений уже не требовалось: издав нечеловеческий вой, сопровождавшийся хлопками трескавшейся кожи, блондинка обвисла и замолчала. Требовалось бежать дальше. Но куда? Рой мыслей сложился в единую мысль: «Старый лагерь». Увы, других вариантов просто не было. Даже если буквально всё кричало, что это ловушка и нужно как можно скорее передумать. Лес был похож на утопленника, размягчённого, с исказившимися цветами и чудовищной вонью. Моника старалась не поскользнуться, ни за что не зацепиться и не упасть. Наконец показавшийся Старый лагерь выглядел на удивление живым и монументальным, словно именно он высосал жизнь из всего остального. Японка знала, что таким она это здание ещё никогда не видела, и сомневалась, было ли оно когда-то таким. Но глаза не позволяли сомневаться, переводя вопрос «могло ли» в плоскость «когда оно существует в таком облике?». В виртуальности невозможен ни лишний звук, ни лишний кирпич, которых бы не прописали разработчики, так что старый лагерь был на месте в новом облике вовсе не просто так. Помня, что где-то там за спиной могли оставаться чудовища, Моника поспешила ко входу, вжав голову в плечи и оглядываясь. Никого рядом не было. Девушка остановила себя и отдёрнула руку, не дав себе запустить вращение карусели, чтобы проверить – скрипнет ли, окатит ли инфернальным детским смехом. Дверь поддалась без проблем. Внутри было ярко, светло и сухо – не чета обычному состоянию Старого лагеря. Пол почти не отзывался на шаги, и Моника остановилась, не зная, куда ей теперь. Конечно, можно было по обычной схеме направиться к люку, но что бы это дало? Возможно, стоило найти хоть кого-то. А то новизна не компенсировала обычную пустоту. – Ко мне! – раздалось откуда-то. И прежде чем понять, что властный голос вроде бы принадлежал Ольге, японка сделала шаг. И тут же пожалела об этом. Тело пронзило электричество. Втекая через ноги, оно по-хозяйски использовало кости и сосуды как кабели и ворвалось в позвоночник, растекаясь и устраивая феерию. Руки трясло, нос чувствовал палёное, а глаза не видели ничего, кроме искр. И невозможно было сдвинуться с места. Или хотя бы закричать: безвольный язык выброшенной на сушу рыбой бился, вывалившись изо рта. – Довольно. Тело рухнуло на пол. Боли не было. Только ватная, кукольная покорность. До ушей словно в знак издевательства донеслись слова песни.* Так грубо изрыгать слова мог только Семён, да и то – если очень постараться. Твой флаг сброшен вниз, Горит ночь, стынут дни – Смотри! Снег, грязь, царство тьмы: Удар смял целый мир – Смотри! Есть лишь тучи крыс, Для них смерть – пир и жизнь; Стёрт в пыль разум твой, Жестокий и слепой, На земле нет никого – Ты завершил дела. Ты был на службе Силы Зла! Моника смогла только сжаться в позе эмбриона и едва слышно задать вопрос: «Зачем?» – Просто ты должна понимать, что ты – такой же элемент системы, как те, которыми разбрасывалась раньше сама. – На этот раз японке показалось, что голос принадлежал вовсе не Ольге. А ей самой. Той, что старше. Той, что из реальности. Сестрице, так сказать. Заброшенной старой личности, которую должна заменить новая она. – Что вертишься? Догадалась? Отлично. Так вот, помни: я согласилась перестать быть всей личностью, цельным зданием тоже не сама, я стала фундаментом, ты – видимой всем надстройкой. Если что-то пойдёт не так, я или они можем тебя заменить. Превозмогая себя, Моника встала на четвереньки и через стон подняла голову. Привалившись к стене, стояла она, реальная Моника, смертельно усталая. А у неё на шее был ошейник с гравировкой «DS + ES», в вене торчал катетер, а на запястье мигал какой-то датчик. – Слишком много дыма и зеркал нагородили буквально все. Я немножко уберу. – Она, ухмыльнувшись, щёлкнула пальцами, и мир стремительно начал терять чёткость и цвета. – А пока что спи. Спи не так глубоко, как сейчас. Наконец исчезли окончательно и остатки света, и последние звуки, какие-либо ощущения. Но вот что-то начало проявляться. Моника была уверена, что спит и что её сон – это непроглядная чернота, в которой она брела не пойми сколько, не пойми куда, выставив вперёд руку и не нащупывая ничего. Земля под ногами не пружинила, не заставляла вязнуть и не была твёрдой – она была никакой. И ни звука не раздавалось ни сбоку, ни сверху, ни снизу, сколько бы японка ни била каблучком по земле. Нос не ощущал ни единого запаха. Так и должно было ощущаться ничто, частью которого она пока не являлась. Но внезапно, заставив сердце забиться чаще, а глаза зажмуриться, изменилось буквально всё. Мрак расступился, чтобы дать разглядеть будто сотканную из света фигуру. Он уходил. Уходил вдаль, во тьму. Знакомый мужской силуэт. Не узнать его Моника не смогла и закричала. Но горло не издавало ни звука. Девушка сорвалась с места и побежала. Но фигура медленным шагом удалялась куда быстрее, чем японка могла сократить расстояние, задыхаясь от напряжения. – Папа! – крикнула она в отчаянии что есть мочи. – Па-а-апа! Твоя дочь потерялась во тьме. Внезапно он прекратил движение и развернулся. – Ты потерялась куда сильнее, чем думаешь. Ты потерялась, даже когда мы были рядом. А что ты сделала, когда потеряла меня? Девушка застыла. Хватала ртом воздух, как вытащенная на землю рыба. – Но я была хорошей дочерью, а ты – любящим отцом, ты бы никогда от меня… не отвернулся. Последнее она произнесла уже с надломом в голосе. – Ты любишь звучные фразы и символы? – тон стал жёстким. – Например, «покуда смерть не разлучит». Ты неплохо поскакала по постелям, раз уж с твоим мужем тебя на время разлучила смерть. – Снова укол в сердце, и слёзы уже невозможно было сдержать. – А когда умер я? А? Моника рылась в памяти, пытаясь хотя бы понять, о чём папа говорил, но не могла зацепиться ни за что. – Но… – Когда меня убил на ярмарке тот случайный грабитель, ты будто решила окончательно отбросить всё лучшее в себе. Помнишь, как ты получила его – преступника, который должен был стать жертвой? Помнишь, как терзала его в сознании и без анестезии на своём столе, вскрывала заживо, вынимала кишки и разматывала их, как гирлянды? Как показывала ему и хохотала? Как приговаривала: «С рождеством, мразь. Ты убил Санту, вместо него я – Крампус».* Помнишь? Она дрожала. В горле пересохло. Картины вставали перед глазами. Крики, стоны, мольбы о помощи. Смирение, которого было недостаточно… Ей нужны были бессмысленные мольбы о пощаде и гаснущая вместе с жизнью надежда… – Н-нет… Это невозможно. Я только что не помнила. Отец был неумолим. Он снова уже стоял спиной, но затем повернул голову и бросил: – Может быть, ты не помнишь и то, как мама просила поддержки, а ты кричала ей, как любила только меня и как ненавидишь её, её христианство и её сраное Рождество? Как хлопнула дверью… Как оставила одну в темнейший час. Как фактически сама надела ей петлю на шею и вскоре устраивала ещё одни похороны. Помнишь? Она помнила. Моника упала на колени и закрыла лицо руками. Она не могла поднять глаза и даже посмотреть, как с гулкими шагами уходил папа. Как он исчез. Как тишина и темнота поглотили всё. Не хотелось буквально ничего. Ни открыть глаза, чтобы увидеть пустоту, ни очнуться ото сна и снова быть в лагере с людьми, которые заслужили жить и которым это было не суждено. И всё же вечно ожидание продолжаться не могло. Моника подняла веки и с трудом пошевелилась. Сил было ещё меньше, чем перед сном.