Твоя реальность

Моника подняла веки и с трудом пошевелилась. Сил было ещё меньше, чем перед сном. Рядом, в её кровати, зевнув, пробудилась Мику, прижавшаяся всем телом. Она сначала убрала свою руку, затем сняла ногу, которыми обнимала, а затем откатилась. – Привет-привет. Ты как? Ой… На тебе лица нет – ты бледная. А глаза – как Марианские впадины… Что с тобой делали во сне? – взволнованно защебетала подруга. Всё путалось в голове. Но вроде бы Моника помнила, что засыпала одна. – Это было ужасно, – ответила японка. Язык едва ворочался во рту. Хотелось выпить и снова уснуть, только на этот раз нормально, чтобы можно было управлять телом, а не едва живым куском мяса. – Было ужасно, и я ужасна. Я вспомнила много лишнего. Тяжело дыша, она обратилась к консоли не без тревоги – но на этот раз она послушно явилась. Наколдовав себе целую бутылку ликёра, Моника без лишних церемоний присосалась к горлышку. Сладко, крепко, а ещё требовалось остановиться, чтобы подышать. – Хех… – только и произнесла японка, отставив бутылку и закрыв глаза. – М-да-а-а… Она плюхнулась на подушку и, как на кресте, раскинула руки. Мику решила придержать комментарии при себе и лишь погладила подругу по волосам. – Поспи пока. Надеюсь, на этот раз получится нормально. Если она что-то и произнесла ещё, Моника этого уже не услышала. Сознание погасло. Придя в себя, японка попробовала, прежде чем открыть глаза, пошевелиться. Тело услужливо отозвалось, готовое служить. Моника улыбнулась. – Кажется, теперь я – это я! Что-то писавшая за столом Мику тут же отложила лист бумаги и рассмеялась, затем подошла и потрепала подругу по щеке. – Это хорошо, дорогая. А я тебе покушать принесла. Завтрак и немного конфет – похоже, я так потешно металась, куда податься и кого просить, что Ульяна решила меня пожалеть и помогла. Так что покушай и наберись сил. Но потом, – лицо пионерки помрачнело, и она наконец села на краешек кровати, – я всё же хочу услышать, что произошло. Моника тревожно сглотнула. Её затрясло. Конечно же, страшное видение не могло остаться в прошлом. Нужно было что-то с ним делать, потому что даже «игнорировать» – это тоже осознанное решение. Которое она принять всё равно не сможет. Подкрепившись, Моника в общих чертах пересказала сон и подвела черту: – Всё ещё хуже, чем казалось. И мне, похоже, совсем некуда возвращаться. И так мрачневшая по ходу повествования Мику сжала зубы и покачала головой. – А что, если и эти воспоминания о родителях – ненастоящие? Если это просто сообщение от администрации: «У тебя путь только вперёд, за спиной – ничего, подчиняйся, будь готова даже пересечь любые границы»? Моника вздохнула. – Проблема в том, что я это прекрасно понимаю, – она не решалась смотреть в лицо подруге, потому сосредоточилась на носках своих ног. – А ещё… – начала девушка вздохнув. Пионерка всё прекрасно понимала и без слов, просто не готова была это произнести первой, до реплики подруги. И всё же молчание затягивалось, потому пришлось озвучить мысль: – Да. – Голос Мику прозвенел как капли, падавшие на поверхность озера. – Ещё я бот, поэтому, по идее, каждое моё слово контролируется ими. Значит, мои слова могут быть не моими. А значит, и подозрения мои куда более легковесны, чем твои собственные. – Прости… Они обнялись и уткнулись лицами в плечи друг другу. – И с этим мы, увы, ничего поделать не сможем. Только доверять друг другу. – Угу, – согласилась Мику. Они посидели так ещё немного. – Смена закрывается, нужно на автобус, – напомнила пионерка. – Даже если необязательно. – Думаю, для всех будет лучше, если мы придём, – ответила Моника. Выбравшись из объятий, она подошла к мирно лежавшему на стуле костюму. – Близится финал двух пьес – «Семён и Женя» и «Жена без мужа», а у нас, кстати, места в первом ряду для одной и места на сцене для другой. Мику усмехнулась. – Тогда одевайся и иди сразу на стоянку, а мне сначала надо заскочить в музклуб. – Она поморщилась. – Ох, разозлим мы Ольгу. Но надо сделать, надо. Не дожидаясь вопросов, не прощаясь и не дожидаясь, чтобы выйти вместе, Мику просто выбежала из домика. …Прощальная речь Ольги на площади прошла без их участия, даже начало посадки пропустили, зато для собственного представления появились вовремя. Мику сидела на остановке с гитарой и наигрывала аккорды, которые потом не сможет взять: хотелось «пробежаться» по музыке песни, прежде чем сочетание с пением испортит и упростит неподвластную рукам мелодию. Моника печально улыбалась, а Ольга недовольно смотрела из автобуса, как недобросовестно относятся к лагерному имуществу. Заметив движение у ворот, Воспитатель помахала парочке, Семён кивнул в ответ. – Поможешь закрыть смену на… высокой ноте, пионэр? – обратилась японка. Удивлённая Женя только подняла брови. – Просто одна песня, гитара – и он твой, – женщина учтиво поклонилась, и пионерка зарделась. – Я отнесу, Сёма, не думай ни о чём. Если б сумка была мне слишком тяжела, я бы не смогла приехать с ней? Увидимся. Она скрылась в автобусе, послав на прощание воздушный поцелуй. – Ну, и что это? – наконец строго уточнил парень. – Крик души, обретший более стройную форму, – пояснила Воспитатель. Мику кивнула и бесцветно улыбнулась. – Форму песни.* Мне очень нужно. Может, и тебе по душе будет. Она запела, дав пальцам перебирать струны. Моника ощущала себя больше группой поддержки, чем полноправной участницей сцены. Время полезных затей, Профанация наших идей – Молитесь бесконечной помойной яме. «Наше извращённое бесконечное лето, где даже персонал под лупой и немного горит», – подумалось японке. …Придуманным миром удобней управлять. Но кто покинет явь помойной ямы ради снов? Ради горстки безрассудства кто продаст Отчизну? – Хм. Кажется, мы все… – прошептала Моника. – Хм. Кажется, это Летов. Тот, из сборника… – усмехнулся Семён. – И ради этого лагеря я бы продал и свою комнату, и… всё. А Мику тем временем кричала и плакала. Руки, чтоб загребать! И мысли, чтоб их воровать! Все мы просрали своё Ватерлоо! – Мы, – прозвучали два голоса, и на лице Мику читалось «конечно, все мы». Но кто покинет явь помойной ямы ради снов? Ради горстки безрассудства кто продаст Отчизну? Пение окончательно перешло в истерику, Мику бросила гитару и закрыла глаза руками. Поймать можно было или подругу, или инструмент, и выбор даже не стоял. Моника тут же обняла Мику и качнула головой в сторону «Икаруса». На удивление быстро Семён понял: концерт почти окончен, а его роль в представлении – полностью. Из автобуса не возвращаются. И никто не пришёл выяснять, почему так относятся к лагерному имуществу и почему струны душ перетянуты так, что проще обрезаться, чем их ослабить. Наконец рыдания стихли. – Прости, – прошептала Мику. – Я сама не своя. Просто на взводе, просто устала. – Не смотря друг другу в лицо, девушки сидели, продолжая обниматься. – Прости. Спасибо, что утешила. Твоё тепло не дало мне разбиться. Позволило дотерпеть до конца смены и ещё попытаться что-то сделать. – Мику потёрлась носом о плечо Моники. – Нам нельзя быть одним. Я, конечно, привыкла, но… рядом с тобой не могу. Когда ты одна, ты как… м-м-м, сейчас-сейчас, свободный радикал* – разрушаешься сама и разрушаешь. Две наших боли – это слишком много. – Пионерка снова всхлипнула. – Надеюсь, на следующий раз приедет Семён. Я почти это знаю. Иди в автобус. Она отстранилась и улыбнулась, глядя на подругу. – Мику… – попыталась возразить Моника. – Дай доиграть эту смену, дорогая. Сейчас я не готова ехать со всеми, и ничего это не изменит. Скажи отчаливать без меня. Воспитатель знала, что спорить сейчас бесполезно, потому, дождавшись того, что подруга взяла гитару и вернулась на лавку, пошла к автобусу. Сзади раздались слова: Кто-то держался за И пытался открыть глаза, Глядя в портрет очередного Лукича! Страх выходить за дверь, Страх выражать свой страх! Люди смеялись, собаки выли. Ну кто покинет явь помойной ямы ради снов? Ради горстки безрассудства кто продаст в пизду Отчизну? Кто сдохнет первым? Кто сдохнет первым? Кто кончит первым? Кто?! Плечи подрагивали. Оборачиваться не было сил. – Она останется, потом приедет. Закрывайте двери: я воспитатель, – бросила женщина строго, собрав в кулак решимость. Она заняла место, которое будто бы дожидалось именно её, и только потом посмотрела, кто же сидел рядом. Вот так, их сидения в «Икарусе» на одном ряду – через проход как через бездну. По правую руку у Семёна была Женя, а по левую руку Моники – пустота. Автобус помчался, унося всех в неясное будущее. И тут парень заговорил, повернувшись к ней, и японка не была уверена, кто именно к ней обращался: – Что ж… Время прощаться, Моника. Я выполнил свою функцию и отправлюсь туда, куда должен, – его ресницы едва заметно подрагивали, не давая слезам проявиться. – Теперь дорога одна – на свалку, я безупречен, а значит, пуст…* Моника удивлённо хлопала глазами, смотря на Семёна, но он уже отвернулся к Жене, и пара сонно молча обнималась. Оставалось только развернуться и смотреть в окно. Как всё уходило. Постепенно становилось темнее, а однообразная дорога отупляла, сглаживала углы и лишала сомнений. То, что могло и должно было произойти в эту смену и в этом автобусе, уже произошло. Шестым чувством Моника ощущала, что сейчас не смогла бы призвать консоль и что-то сотворить с «Икарусом» или пассажирами, а ещё не смогла бы сбежать. – Прощай, жестокий мир, – прошептала девушка, позволяя глазам безвольно закрыться, а сознанию – погаснуть… Ещё не открыв глаза в новом автобусе, в начале смены, Моника ощутила, что её руку сжала рука Вожатого. Сердце забилось чаще, и японка резко подняла веки. Он! Напротив! Улыбался ей! Кое-как справляясь со спазмом в горле, Моника смогла пролепетать: – Ты, наверное, только что приехал? Кивок. – Вернулся, чтобы никогда не отпускать тебя. Моника часто моргала, чтобы непрошеные слёзы не застилали глаза и не мешали видеть самое дорогое, самое желанное, самое долгожданное зрелище. Они обнялись и принялись целовать и, уже не стесняясь, не обращая на это внимания, плакать, стараясь выразить всю любовь, всю боль, все сожаления. Насытиться друг другом было невозможно, и от этого было ещё больней. И тем желаннее – не отпускать. Даже когда кончалось дыхание и оставалось лишь хватать ртом воздух и смотреть друг на друга с льющейся через край нежностью. Наконец, обессиленные, они застыли, держась за руки и соприкасаясь обручальными кольцами. Моника решила задать терзавший её вопрос. – Расскажи, что ты чувствовал… тогда, когда… – вздох, – когда тебя не было? Он пожал плечами. – Я бы мог ответить что-то успокоительное или романтичное. Может, даже, покопавшись в голове и хорошенько подумав, убедил бы себя, что вспомнил это, что всё точно так и было. – Семён наклонил голову. – Но, думаю, я на самом деле не знаю. О смерти знать хочешь ты больше, чем знают покойники. Прости, но ответа не дам тебе, милая Моника. Я странник простой междумирья, бредущий наощупь. Не знаю, что в будущем ждёт и таится что в прошлом. Я прахом стал, просто коснувшись рукою. Когда я есть – смерти нет, милая Мини. Когда же есть смерть – я отсутствую: видят живые. Никак не узнать, не проверить пред тем, чтобы выйти. Пока что держаться и жить – словно азбука мира. Дышать и любить, сколько можно, как хочется. Глубже. Пока не отрезала эту возможность могила. Пока мы живые, живыми быть – вот что всем нужно. Им обоим не хотелось попадаться на глаза ни Славе, ни Виоле, а уж тем более – Ольге. Даже Мику не готовы были встретить. Но у тех, кто может повелевать временем и пространством, всегда достаточно вариантов, как нарушить установленные будто бы не для них границы… Они курили, сидя на острове и прислонившись друг к другу. – Я столько прошла и столько ошибалась. – Это называется «метод проб и ошибок» – ты учишься пробовать и ошибаться. Я вот вообще не существовал. Знаешь… – Вожатый выпустил дым, – существовать лучше, чем не существовать. Моника усмехнулась. – Некоторые с тобой бы поспорили. Сам знаешь: когда каждый день только хуже, хуже, хуже по наклонной, и ты это видишь, но ничего сделать не можешь. И так день за днём. Всё больнее, всё вязче… Семён истерично рассмеялся и провёл ногтем по шее. – Эх, Моника, я знаю. Конечно, знаю. Хотел сказать «как никто другой», но… Это ж лагерь самоубийц. А так – понимаю. Но даже закоренелые Пионеры усваивают урок: жизнь лучше, чем ничто. – Давай ещё посидим, потом наберём этой… местной клубники, ещё посидим, а только потом в лагерь? – предложила японка. – Полностью поддерживаю, сладкая моя. Полностью.