Твоя реальность

И всё же радость совместного дня омрачало ощущение давящей ответственности. Чем дольше Семён и Моника пытались его игнорировать, тем больше оно давило, и тем чаще тот или другой бросали обречённые взгляды туда, где лагерь за водной преградой манил, притягивал. Щупальца «Совёнка», конечно, вцепились и в сердце, отчего не хотелось обделить теплом родной лагерь, но было и нечто более простое – долг. Долг тех, кто, даже держась за руку и отдаваясь друг другу, не может забыть о начальстве, которое свело пару и позволяет быть вместе ровно постольку-поскольку. Семён обнимал Монику за талию и влюблённо смотрел ей в лицо. – С красными от земляники губами ты похожа на вампиршу. – Я заметила, что у тебя не только пальцы, но и ладони все красные, – она ухмыльнулась. – И ты меня такими руками лапаешь, – произнесла она строго и тут же игриво впилась в губы растерявшегося Вожатого поцелуем. – Я люблю тебя. И сейчас у меня странное ощущение – будто что-то не то пульсирует в крови. – Он облизнул губы и посмотрел в глаза жене. – Думаю, нам нужно вернуться в автобус, – добавил он уже с полностью серьёзным выражением лица. – В момент для выхода. Кивок. Моника и сама ощущала что-то не то. Словно аккомпанемент забежал вперёд основной мелодии, и звон его всё громче, громче. Крещендо.* Пропусти миг – и всё оборвётся. …Конечно, это были всё те же ворота. Всё тот же день. Но что-то было совсем другим. Глаза, да и органы чувств в целом, – слишком ненадёжный источник информации. Мозг лицезрел не биты информации о преломлении света и не единичные запахи – он улавливал всю картину. И тревога червем вгрызалась в сердце. Вцепившись в подголовник и помогая себе подняться, Семён грузно ступил в направлении выхода. Каждый шаг по прямой казался новой ступенью вниз – то ли в ад, то ли в безумие, то ли всё вместе. Не давая себе опомниться, парень сосредоточенно проделал последние шаги и буквально вылетел из «Икаруса» навстречу лагерю. Чем бы тот ни оказался. Солнце всё так же ласково и безразлично светило, но под ним мир будто выгорел. И запахи. Они были непривычные и в то же время знакомые до боли. После боли. Во время боли. Вожатый тяжело сглотнул и сделал нетвёрдый шаг к воротам. И тут словно спала пелена – на него навалились до этого незамеченные звуки. Надрывное женское пение. Тоже знакомым до боли голосом. Болезненным. Болезненно трогательным. Тем временем Моника, уже по-хозяйски извлёкшая из бардачка сигареты, но не успевшая покинуть автобус, неосознанно качала пальцем в такт едва слышной мелодии. Наконец стало можно разобрать слова. И оттенки в голосе Мику. Он звенел. И каждое слово казалось каплей в ливне слёз. В поток, сносящий всё на своём пути. Без тебя я одна У последней черты. И руина черна, Целовались где мы. Пепел с запахом тьмы Ветер носит, смеясь. Здесь нет сладкого «мы», Здесь осталась лишь грязь. Поле битвы с собой. И за кругом лишь круг. Смерть не дарит покой, Не избавит от пут. Виновата сама, Что решилась любить. И теперь я одна У последней черты. Давит памяти груз. Не вздохнуть, не спастись. Я всё так же люблю... Перейдя все черты. Кто же даст мне ответ... Как мне счастье найти? Ты исчез – тебя нет. Я в плену пустоты. Мне теперь не уйти (Будто раньше могла) – Средоточьем беды Стала нынче сама. И не видно ни зги – Мир мой просто затих. Солнце б мне погасить: Как, зачем здесь светить? Я не знаю, как быть. Как не-жизнь проживать. Не могу без любви, Не могу без тебя... Они замерли, не решаясь пошевелиться. И слушая страшную, проклятую песню. Что-то в этом звенящем идеальном исполнении было такое, что навевало мысли о музыкальных шкатулках. Резная кость, струны из жил; мелодия будет повторяться по кругу, пока что-то наконец не сломается к всеобщему облегчению. Когда звуки стихли, супруги тут же бросились в ворота и узрели Мику. Ту самую Мику. Она сидела по ту сторону на траве, прислонившись к ограде, и что-то беззвучно шептала в безразличное высокое и безумно синее небо. Семён и Моника, не раздумывая, опустились на колени по обе стороны от подруги. От неё пахло пивом и кровью. Испачканная алым форма и покрытые бурой коркой руки намекали на то, что догадка верна. – Мику! – тут же выпалил Вожатый и коснулся её плеча. – Мику… – прошептала японка. Пионерка медленно стала опускать голову, затем постепенно сфокусировала взгляд и, наконец, улыбнулась. – А вот и вы. Я знала и не верила. Я потерялась в этой… дурной бесконечности. Сядьте рядом, пожалуйста. Я сейчас. Она принялась потрясывать явно затёкшими ногами, а затем, морщась, начала их массировать, чтобы наконец можно было встать. – Что здесь случилось? – спросила Моника строже, чем хотела сама, но от волнения не смогла справиться с голосом. – Может быть, был ураган? Или взорвался… – начал Семён, компенсируя тон супруги. Мику печально покачала головой. – И вулкан не взрывался. И даже твои двойники не приходили. Девушка убрала резинки с волос и надела их на запястья, а затем посмотрела на них, пересечённые поперёк алыми линиями, и усмехнулась. Вздох. Мику поднялась, а за ней и Семён с Моникой. – Нормальной эта смена не будет, сразу скажу, – потупившись, объявила пионерка. – И прежде, чем мы пойдём, нужно немного поговорить. Обсудить. Не знаю, как сказать. Грудь сдавливало от нехорошего предчувствия. Хотя даже предчувствием это назвать было нельзя. Всё – уже произошло. Так что осталось только увидеть, осознать и принять. Но пока что за рёбрами роилось и жалилось предпонимание. Моника поджала губы и кивнула, ожидая, что Мику продолжит говорить. Не торопила. Не настаивала. Пионерка вздохнула и вытянула впереди себя руки. Перевернула их ладонями вверх и, решив, что показала достаточно, опустила. Затем сцепила в замок и прижала к животу. И заговорила тихо, смотря куда-то на дорогу, но только не в глаза. – Почему на мне кровь? Всё просто: когда игрушка, тонкая бледнокожая фарфоровая кукла ломается, бьётся, на осколках всегда будет кровь. Так поэтично о грубом. Так безысходно о неизбежном и неизбывном. Всех троих оглушило последовавшее за этим молчание. Но нужно было продолжать: глупое сердце не хотело разрываться даже в такой драматичный момент. – Славя не придёт. И никто не придёт, – вновь заговорила Мику. – Я сама не знаю, как приползла. И как посмела. – Она пожала плечами. – Но я не могла оставить вас в совсем уж пустом «Совёнке». Так что… вы пойдёте со мной на экскурсию в мир моих кошмаров? Она наклонила голову и ухмыльнулась. Солнце, как будто по ошибке освещавшее искусанные губы, усталые глаза, и исцарапанный лоб, казалось неуместным. Хотелось, чтобы такие лица тонули в своих тенях. Но Мику было не скрыться от того, чтобы все могли видеть следы её падения, и невольным зрителям было не спастись от того, чтобы увидеть то, чего не должно было случиться. Вожатый положил ладонь на плечо подруге. Тёплую. Он надеялся, что это придаст сил. Оба кивнули синхронно. И пионерка снова заговорила. – Вы ведь знаете, что бывает, когда убиваешь близкого? Семён и Моника неохотно кивнули, поджав губы. – Ты лишаешься не только его, но и себя… – ответил Вожатый. – Закрываются двери в нормальность, и остаётся уходящая вниз дорога безумия и всё больших жертв, – продолжила Моника. Слишком похожие наблюдения и ощущения от совершённых ошибок. От собственного несовершенства в несовершенном мире. Произнесённое удивило Мику тоном: слишком спокойно и устало, словно на месте кровоточащей раны всё-таки можно в конце концов обнаружить уродливый, но вполне сформированный и затянувшийся шрам. – Ладно, чего тянуть – пойдёмте. С лагерем всё было как будто в порядке. Не было видно ни разрушений, ни тел или хотя бы перекрашенной в красный цвет (а тем более вымощенной костями) дороги. И почти сразу пионерка взмахнула рукой легко и уверенно, словно дирижёрской палочкой. – Туда не ходите, даже без меня. Клубы казались нетронутыми, даже замок на дверях будто охранял их от остального лагеря. Или отсекал, как не тронутый гангреной палец от почерневшей руки. Только и одно, и другое, мертво. Занавешенные чем-то окна не пускали взгляд и не выпускали оставшийся внутри ужас. Моника покачала головой. – А откуда у тебя этот нож? – затем кивнула на бедро подруги, оголявшееся при ходьбе. – И во-о-он та катана… – японка указала на клинок, вонзённый в землю, словно воздвигнутый крест, в паре шагов у крыльца клубов. – Дала-а, – и Семён хмыкнул, уставившись на не замеченную им самим деталь. Остановившись, пионерка слабо улыбнулась под пристальным взглядом. – С ножом иронично. С ним помог Электроник – выточил, когда я сказала, что взамен помогу найти путь к сердцу Жени. – Глаза скрылись во мраке – не той полагающейся, зловещей, а простой человеческой тени от волос. – И никто не обманул. В кладовке я дала ему, полупривязанному, нож и сказала, чтоб убил свою пассию, иначе я буду делать это медленно с ними обоими. – Срывавшийся на визг голос не утратил остатки музыкальности, и в итоге это походило на то, что кто-то пытается играть пилой на металле. – Отрезая по кусочку сначала с ног… И он согласился – вонзил нож прямо Жене в сердце. Сама не ожидала. – Мику отвернулась и топнула, знаменуя финальный аккорд этой части истории. – А потом он лишился головы. Супруги смотрели на дверь клубов, сейчас представлявшуюся скорее запечатанными вратами склепа. Или хранилища вещдоков. Пионерка смотрела туда же, мерно покачиваясь. Затем сделала несколько шагов вперёд и вырвала из земли воткнутую катану. Семён ахнул. Моника, оставшись на прежнем месте, только опасливо прищурилась. – Я думаю, это воля судьбы. Правда-правда. Ну не могло всё иначе сложиться! Я и сама удивляюсь, каких чудес тут только не бывает! – подтвердила девушка и положила ладонь на рукоятку меча. – А история банальная: снова Микуфил, снова я не его химе, но он согласился выполнить желание смертельно больной Мику. – Пионерка всё так же стояла спиной к друзьям. – Ведь все… – она резко повернулась и, глядя в чужие лица, не смогла сдержать своих слёз, – мы все понимаем, что я – больна. Что всё – ошибка. Что я – полна ошибок. Что я – ошибка! Семён перехватил занесённую для удара руку, и меч выпал из бессильно разжатой ладони. Моника спешно обняла подругу. – Прекрати-прекрати. Не надо. Руки бессильно обвисли плетьми, но на всякий случай Моника лишила подругу и возможного плана «б» – ножа. Вздох Мику был полон горечи. То ли от усталости, то ли от смирения. – Тогда идём дальше, по местам боевой славы., – пригласила пионерка. – И где это обсуждать, как не рядом с памятником? Она снова отвернулась, скрывая хотя бы лицо, если невозможно скрыть ни эмоций, ни грехов. Солнце всё так же безразлично-ласково, словно ничего и не происходило, освещало и согревало окровавленные плиты площади. На лавочке можно было разглядеть голову с тёмными хвостиками, уткнувшуюся в книгу. И при этом – никаких подсказок, где могла находиться оставшаяся часть пионерки. Мику развела руки в стороны, как бы обнимая собственноручно устроенное запустение. – Вот так. То, что хотела и что получила. Знаете, с одной стороны логично, а с другой – всё равно странно, что по этому лагерю, кроме нас, понимающих и ужасающихся, ходят совсем другие – не видящие ничего. – Она кивнула в сторону беззаботно проходившей вдалеке пионерки с красными волосами. – Я сначала не поняла, – добавила Мику, как бы извиняясь, – а потом сообразила: я – последняя оставшаяся из первого отряда. Эй! – она помахала, и девушка подошла к компании. – Привет. Вожатый припомнил её имя – Яна. – Привет, – как-то бесцветно отозвалась она, переминаясь на месте и ища повод улизнуть. Мику улыбнулась. – Скажи, а ты веришь в жизнь после смерти? – Пионерка в ответ лишь пожала плечами. – Зря сомневаешься: за смертью будет жизнь, просто не твоя. Может, другой тебя, а может, просто других! А может, – полуяпонка сорвалась на визг, – это и нельзя будет назвать жизнью! – Моника осторожно положила ладонь на плечо подруги, но та бесцеремонно стряхнула руку. – Иди. Беги. Пока есть смысл и время. Мику отвернулась и, повесив голову, вздохнула. Уже потеряла всякий интерес к пионерке, которая продолжила стоять на месте, а не ушла по своим фантомным делам. – Мику, – обратился Вожатый, протянув руку к всхлипывавшей подруге. Та, не оборачиваясь, покачала головой. – Нет. Сейчас я – ошибка. Бог машины, переработай меня если не на что-то счастливое, то хотя бы на что-то полезное. – Будто потратив последние силы, Мику начала падать. Подломившиеся ноги показались срезанным стеблем. Семён успел поймать девушку за плечи и не дать стукнуться головой о землю. Поэтому пара услышала шелестящий шёпот: – Простите. И сейчас у вас уникальный шанс – увидеть, как исчезнет второй отряд. Яна смотрела почти удивлённо – не понимая и с налётом безразличия и к Мику, и к лагерю, и к самой себе. Фарфоровая кукла, которая сейчас вместе с безумным владельцем отправится в пресс. – Мику! – Моника тряхнула её за плечи и тут же переключилась на зрачки. – Таблеток нажралась. Рассчитала время. Молодец и дура. – Цыкнула. – Клади её. – Вздох. – Что ж… Её последнее желание – смотрим на обеих¸ мёртвую и неживую. Семён поморщился, но подчинился. Положил безвольное, прохладное и уже бездыханное тело на горячий асфальт. – Что это значит? – только и воскликнула Яна. Не крик, а настоящее недоумение. Она смотрела то на новеньких, то на тело, то на свои пальцы, становившиеся на глазах всё прозрачнее. – Я… я не хочу… Вожатый кивнул. – Не хотеть – первая ступень очеловечивания. Вторая – что-то хотеть. До неё даже не все люди дорастают. Моника вздохнула и покачала головой. И вот последняя пионерка растворилась в воздухе, словно её унесло ветром из этого мёртвого душного лагеря. Теперь «Совёнок» был совершенно пуст, и комментировать это было слишком тяжело, больно, будто нужно было наждачкой провести не только по горлу – по сердцу. – Сигма плюс, – всё же произнёс глухим голосом Семён. Не сговариваясь, супруги взялись за руки и ушли на пустую чистую лавочку. Моника уронила голову на ладони, а Семён смотрел на площадь, подмечая то тут, то там следы «художеств» подруги и то и дело кивая, сверяясь с воспоминаниями. Долго это продолжаться не могло. – Я знаю, что оставил её в ужасном состоянии, но не думал, что… – начал Вожатый. Моника хмыкнула и выпрямила спину. – Я знаю. Я видела её до этого – между твоей смертью и этой неделей. И даже видела Мику из недели после. – Она откинулась на лавочке и, запрокинув голову, уставилась в небо. – Наверное, к этому шло. И мы хотя бы увидели её… – Ударив по доскам, японка снова согнулась и на этот раз обняла свои ноги. – Но всё равно это что-то за гранью. А… а при тебе?.. Семён потряс головой. – Нет, при мне никто из ботов не устраивал геноцид. Ни разу. – Он вздохнул. – Ещё, знаешь, что меня заботит? Так, одна деталь. Тот меч – я его никогда не видел. Можешь проверить, он вообще есть в базе лагеря? Моника выпрямилась и удивлённо посмотрела на мужа. – Странно, что тебя это так заинтересовало… Но ладно. – Она тут же призвала консоль. – Хм. Сейчас-сейчас. Ага, да, свойства ещё чтобы были. Угу. Вот твоя двустволка со сложным методом получения. Тесак из того хоррора. Э-э-э-э… – девушка начала притопывать. – А если среди ножей и прочей утвари? – она сосредоточенно проверяла список и не находила ничего похожего. – Хм-м-м. А если через названия? Вожатый покачал головой, но промолчал. Память и интуиция подсказывали ответ, Моника – только проверяла. Наконец она отклонилась и расслабила руки. – Нет. Абсолютно ничего нет. Я не понимаю… Семён подсел ближе и обнял жену за плечи. – Тише-тише. Понимаешь, но не сообразила. Ты уже видела то, чего в лагере быть не могло. Световые мечи или Лена, которая на самом деле Семён. Монику пробил озноб от последнего упоминания. – То есть это проделки Мододела? Но зачем? И… Кивок. – И почему он ходит по чужим циклам? Особенно – почему попал на наш? Именно так. – Семён сложил руки на груди, замер на миг, а после поднял одну, словно готовый отвечать ученик. – Если и есть хорошие варианты, то я их не вижу, так что накидаю плохих. Итак! Мододел заигрался и ведёт экспансию – хочет проникнуть в каждый лагерь и подчинить его. Поэтому будет подбрасывать ботам разные «подарки» и вообще нарушать течение циклов. Моника поморщилась. – Думаю, вряд ли. Тот, кто может менять реальность и создавать другие миры, скорее сконцентрируется на своих творениях, чем будет биться над чужими. Много помех и усилий с теми, кто всё равно не сможет в полной мере воплотить замысел. Это как если бы режиссёр ещё на улицах тут и там давал людям в руки то бейсбольную биту, то еду, а потом смотрел, что будет. Вожатый почесал подбородок. – Выглядит как смесь безумия и отчаяния, о которой я хотел сказать во второй догадке. Он запутался и потерялся, он не может выбраться из собственной паутины, поэтому скачет по чужим лагерям, ища помощи, но не прося её. Японка обернулась в сторону клубов, где должен был оставаться меч. Наверняка, оставался: он ведь не был привязан ни к одному отряду. – Может быть, на гравировке что-то есть об этом? – Мы не ограничены во времени – давай проверим, – согласился Вожатый. Уже по пути Моника спросила: – И что теперь? Когда лагерь пуст… Парень пожал плечами. – Ты догадываешься, что я бывал в таких. Вопрос в том, готова ли ты к такому опыту и хочешь ли его пережить. Тяжёлый вздох. – С одной стороны, мы не нужны этому миру. И я не знаю, нужен ли он нам. – Дождавшись кивка в знак подтверждения, она продолжила: – А что здесь вообще осталось? Семён усмехнулся. – Для меня? Моника, только Моника, – она развёл руками. – Улучшенная версия твоей камеры – куда шире и без экрана между тобой и возлюбленным. А ещё – без твоей вины в случившемся. Воспитатель покачала головой. – Звучит неплохо. Только, наверное, моя вина всё равно есть. Я бы, наверное, могла бы… Бедная Мику. Моника прижалась к супругу и принялась целовать его, прикрыв глаза. Он целовал в ответ, крепко обнимая. Всё остальное могло подождать. И всё же червячок долга гряз сердце. Пришлось оторваться друг от друга и проделать последние шаги по пути к катане. Подняв оружие, Вожатый осмотрел рукоять, а затем лезвие. На одной из граней он действительно нашёл текст. – Хм. «Разделиться и сгинуть, чтобы собраться». Не понимаю. Он провёл пальцами по гравировке. Моника тревожно сглотнула, а затем наконец прошептала: – Ты хотя бы пальцами понимаешь, что водишь по иероглифам? Семён присмотрелся к клинку и ещё раз провёл по узору рукой. Это точно не было как с запиской в старом лагере – он каким-то образом просто знал, что значили иероглифы. Вожатый с размаху вонзил катану в землю. – Теперь – да. Но… Моника покачала головой. – Мы здесь не узнаем ответа ни друг у друга, ни у Мику, ни в лагере. Так что мы можем только продолжить эту неделю или… Семён притянул жену к себе и поцеловал. – Значит, это загадка на потом.