Твоя реальность

Чтобы хоть как-то игнорировать внутреннюю тревогу и внешнее запустение, супруги переместились в свой домик, закрыли дверь и задвинули шторы – и вот их окутал полумрак. Мир, сжатый до комнаты, помещал их двоих – слишком тесно, чтобы чувствовать пустоту. Они легли на заправленную постель, взявшись за руки. – Знаешь, мне так совестно: получается, ты прожила целый месяц, предполагавшийся медовым, без меня. Умер в неделю свадьбы – олух. – Семён тяжело вздохнул. – Спасибо, что всё ещё хочешь видеть меня и быть рядом даже после такого. Но страшно, что не высказалась, не кричишь, не дерёшься. Девушка рассмеялась, приподнявшись на локте. – Нет, я в принципе могу, но, прости: я не Алиса и ей не буду. Она подмигнула. Ожидаемая мирная и благосклонная реакция мужа стала наградой для японки. – И это хорошо, – произнёс Семён. – Было бы странно сойти с ума от Двачевской, потом убегать, чтобы снова вернуться. Моника покачала головой. – С «Совёнком» у тебя так и получилось: сошёл с ума, сумел выбраться, но вот ты снова здесь, – заметила она тихо, спокойно, без осуждения, словно обычный, ничего не значащий диагноз рядового пациента. – Так что без фокусов, муженёк. – Японка подмигнула и облизнула губы. – Конечно, Алиса – девочка хорошая, но… Семён резко перевернулся и оказался сверху супруги, а затем поцеловал её. – Но мы другие, и у нас другие интересы. Чмокнув его в нос, Моника прищурилась. – Вот тут вряд ли: у всех людей интересы в целом одни – быть счастливыми. А дальше уже детали, детали, детали. А знаешь, что ещё нравится людям? – М? Она смущённо улыбнулась. – Дышать, Сема. Давай я сверху, – уже более сдавленно произнесла девушка. Он поспешно освободил жену от явно преувеличенной угрозы, и супруги, смеясь, взялись за руки, глядя друг другу в глаза. – Всё не могу на тебя насмотреться, – призналась Моника и, перебирая пальцами, коснулась одним обручальным кольцом второго. – А я – на тебя. Но причина у меня не столь уважительная, – отозвался Семён. Японка поджала губы, не зная, может ли рассказать о своих одиноких похождениях и стоило ли оно того. Скорее всего – и правда нет. Но кое-чем точно стоило поделиться – тем, что снова ужалило сердце. – Слушай… – неуверенно начала девушка, – я вспомнила ещё кое-что о своём прошлом. То, что повлияет на будущее. Вожатый взял её за обе руки и переплёл пальцы, это дало сил собраться и продолжать. Ничего не сказал – не торопил и не мучил догадками. – Похоже, я теперь сирота. Мне не к кому там возвращаться. И в этом моя в… Договорить ей не дал поцелуй. – Тихо-тихо-тихо, – прошептал Вожатый. – Не плачь. Даже если всё действительно так, то случившееся – в прошлом. – Оно всё равно будет со мной. – Но совершила это не ты. Ты же не просто так не помнила и собирала себя из новых черт характера на новом месте. Кивок. – Да, – голос прозвенел, словно капля упала в воду. – Я назвала ту прошлую себя «сестрица» не просто так. И всё же, как я могу быть не виновата, если… Если совершила это. Без меня этого бы не было. Парень пожал плечами. – Ты связана с той собой куда меньше, чем обычно люди со своим прошлым «я». Ты внезапно вспомнила что-то, но даже не уверена, правда ли это. Так? Что-то дополнительное, чего не было с тобой, когда тебя упаковали вроде бы полным набором воспоминаний… Моника слабо улыбнулась. – Ну, примерно так. Вожатый ухмыльнулся. – Ну, я бы рассудил следующим образом. Если всё правда, ты должна встретиться с грузом ответственности за своё прошлое. – Семён говорил медленно, подбирая слова. – Это значит обрести не только память, но и пустоту – то, о чём было воспоминание и что в любом случае не изменить. Но ты, нынешняя ты, не виновата в этом – ты можешь хотя бы не сгибаться под грузом вины за содеянное. Японка вздохнула. В целом справедливо. Если всё не сон, не ловушка или глупая шутка, то родителей нет. Но она, Воспитатель Моника, бежала за призраком отца, абсолютно не зная ничего о вине той Моники, что принимала решения и всего лишилась. – Это как хвост из кармы при перерождении. Ты уже камень, ты уже несёшь печать прошлого, но конкретно ты – не виновата. – Японка улыбнулась и снова поцеловала мужа. – Да, спасибо. Теперь я понимаю. И теперь мне точно лучше. Они прижались друг к другу и замерли. Вошли в гармонию с местным осиротевшим тихим миром. Только вот человек не создан для гармонии. Как мир в целом. Особенно – этот. Всё приходит к тому, что заложено в программу, как её ни назови: биологические часы, распорядок дня, карма, рок… Моника не была уверена, у кого первого заурчало в животе, но второй тут же подхватил. – Да-а-а, – прокомментировала девушка. У кого на дворе апокалипсис и «сигма плюс», а кто-то требует обед по расписанию. Семён улыбнулся. – Ну, одними долгожданными встречами сыт не будешь. А то, что ты каким-то образом оказался живой среди руин и тел, не означает, что тебе нужно быть как они – не есть, не хотеть, не радоваться. Каким-то образом жизнь всегда берёт своё, Моника. – Он взял жену за руку и улыбнулся. – Наверное, биологические часы иногда точнее тех, что в душе. И иногда их заводят, если те надумали замереть. Японка улыбнулась. – И что тогда ты предлагаешь? Вожатый пожал плечами и, поморщившись, отвёл взгляд. – Ну, чтобы лишний раз не «колдовать», и так нарушив всё, что можно, предлагаю обратиться к моей Пионерской памяти. Я знаю, где что лежит… даже если все вокруг валяются. И как это можно употребить, – мрак отступил от глаз парня. – Готова к такому турне? Кивок, Моника посмотрела скорее равнодушно, чем испуганно. – Морально я к этому была готова уже тогда, когда согласилась остаться. Губы слегка подрагивали от того, что, даже если тела исчезли вместе с последней пионеркой, следы от баталий и сработавших ловушек останутся как мрачные печати на теле лагеря. Клейма от безумия и безысходности. От падения, которое Моника, что особенно пугало, могла понять и примерить на себя. Её месть, её опыты, «Тарантиновская режиссура» её Семёна, его непроизвольный и бесцельный гнев, противоестественные художества Вырезателя… Людям не нужны причины, как та же дурная бесконечность, чтобы действовать куда страшнее зверей, – нужен только щелчок, повод, дающий если не цель, то хотя бы оправдание. Некоторые глубины лучше не исследовать. …путь до столовой действительно оказался скорбным. Как и предполагалось, «места боевой славы» угадывались легко. Семён подошёл к висевшим на дверной ручке связанным галстукам, встал на одно колено, провёл пальцем там, где от давления треснула ткань, покачал головой и молча вернулся на дорожку. Спутница не проронила ни слова, только крепче взялась за руку. А вот на кухне было чисто, словно вот-вот сюда мог прийти кто-то из работников или забежать за добычей Ульяна. Но никто не пришёл. Только два мрачных смотрителя – Вожатый, которому некого водить, и Воспитатель, которой некого воспитывать. Стоило Монике потянуться к кастрюле, от которой приятно пахло котлетами, Семён поморщился и покачал головой. – Правило лагеря, где тебе не рады или где ты не рад всем: никогда не ешь готовую еду. Он сделал вид, что пальцем перерезает себе горло. – Думаешь, Мику… – японка не стала договаривать подробности типа «всыпала стекло» или «добавила отравы» не только потому, что ужасно было так думать о подруге, но и потому что не хотелось ошибиться в версии. Вожатый пожал плечами. – Или кто-то из пионеров, чтобы её прищучить. Такое тоже бывало, поверь. В животе и горле неприятно засаднило, и Семён тут же тряхнул головой. – М, тогда будем что-то готовить из оставшихся припасов? – уточнила Моника. – Если они есть. – Думаю, той же картошки тут завались. Он нарочито небрежно, вразвалочку пошёл в сторону знакомых мешков. Один, подозрительно пустой, Вожатый ногой оттащил к выходу и выпнул за дверь, прежде чем лезть в остальные. Супруги вновь лишь обменялись грустными взглядами. Развязав полный мешок, Семён улыбнулся представшим перед ним запасам. – А вот и она, родная. Ты что предпочитаешь из картошки? Жареная, варёная, пюре, эм, суп… что ещё бывает? Моника наконец рассмеялась. – Мне кажется, ты не то чтобы кулинар. Вообще, я тоже, но идеи есть! – она щёлкнула пальцами, улыбаясь, и в следующую секунду покачала головой и опустила глаза на носки туфель. – Нет. Не получится. Семён взял жену за руки. – Что такое? У тебя не просто расстроенный, но будто виноватый вид, что ли. – Хех. Ничего от тебя не скроешь, – Моника чмокнула его в щёку. – Мама готовила короккэ,* а я – ни разу от начала до конца. Вожатый помычал, потом недовольно хмыкнул. – Вот здесь не поможет ни библиотека, ни твоя консоль: не было такого рецепта у нас, не было. Японка пожала плечами. – Значит, придётся отведать тебе мою стряпню уже в нашей реальности. Они поцеловались. – Ну что, если нет возражений, я картошку пожарю. Что твои убеждения говорят о киберяйцах? Почему-то до смерти хочу глазунью. Кажется, не ел её целую вечность. Жена похлопала его по плечу. – В этой жизни – ни разу. Не напоминай лучше про «ем или не ем»: я и так иду на компромисс с совестью, только потому что всё ненастоящее и не производилось. И да, если про тот мир, то ем, хотя от этого несколько некомфортно: всё равно это огромная индустрия с огромным следом. Вожатый смущённо улыбнулся. – Ладно. Буду иметь в виду. Так, я займусь картошкой. А ты можешь пока помыть для меня яйца?– он наклонил голову, видя, как застыла, удивлённо расширив глаза, супруга. – Э-эм? Я что-то не то сказал? Хм. Не сходя с места, Моника лишь соединила указательные пальцы, в то время как Семён достал из холодильника упаковку и извлёк из неё пяток яиц. Выложил на стол. Отошёл на шаг. Показал. Закрыв лицо ладонями, японка рассмеялась. Наконец, отдышавшись, она повернулась к мужу и размеренно, вдумчиво, по слогам произнесла: – Яй-ца. Яй-ца. – Она смотрела безмерно сосредоточенно, словно пыталась что-то уловить в воздухе. Звук собственного голоса. – Хм. Звучит одинаково. Интересно, а у Мику были такие проблемы? Семён повернул голову в сторону продуктов, посмотрел на идеально белую скорлупу. И наконец его настигло озарение. – А-а-а… – парень усмехнулся. – Ни разу со мной так не шутили ни в этом лагере, ни в одном ненастоящем городе. – Он пожал плечами. – Возможно, в этом кроется ответ и на твой вопрос. Так что, похоже, русский инженер научил дочку думать по-русски. – На этот раз Вожатый щёлкнул пальцами. – Так что по моему вопросу? Моника подалась вперёд. – Вопрос? Ах, да-да! Конечно, помою яйца. А потом и яйца помою, в подходящей обстановке. – Она подмигнула. Но долго томное ощущение не продержалось: по телу японки пробежала дрожь, когда Семён взял в руки нож. Заныли сразу обе руки, и девушка обняла себя за плечи. – Что случилось? – подошедший супруг сразу обнял, но спокойно всё равно не стало. – Плохие воспоминания? Кивок. – Я… Я сейчас не готова смотреть на ножи, – призналась она. – Юри? Японка поджала губы. Вот он – ключик к спасению от неудобных разговоров. Всего лишь сослаться на то, что действительно было и оставило шрамы. Но ведь это – всего лишь часть правды. Меньшая. – Нет, – прошептала Моника. – Пока тебя не было, м-м-м… один из Семёнов был маньяком, а я попалась. Пожалуйста… – она отвела взгляд, – только не спрашивай ничего. Может, я ещё буду готова об этом говорить. Но пока я не хочу даже вспоминать. Вожатый кивнул. – Я понимаю. Прошлое не может грубо не вторгаться в настоящее. – И тут же прищурился. – Не удивлюсь, если скоро здесь появится наша Виола. И если никакой целой недели в пустом лагере нас не ждёт. Конец фразы он пробурчал себе под нос, прекрасно понимая, что всё именно так и случится. Свою начальницу он, может, и не досконально знал, но что-то слишком очевидное предвидеть мог. Разойдясь по разным местам кухни, супруги приступили к готовке. В итоге на соседних конфорках зашкварчали блюда на сковородках, и Семён, довольно улыбаясь, сложил руки перед грудью. Наблюдая за тем, как парень гнул кисть, держа длинную деревянную лопатку, и какими пальцами сжимал её, девушка поняла, что видит в этом то ли дирижирование, то ли взмахи волшебной палочкой, но не обычное грубое перемешивание. – Ты всегда так относишься к жарке? Он пожал плечами. – Наверное. И не только к ней. Музыка, код – магия по преображению мира, элемент власти и творчества. Моника обняла мужа со спины. – Не знаю, я как-то не ощущала, что что-то творю. Через код я скорее ломала и неумело сшивала. А в реальности готовила я скорее по необходимости. Я больше покупала. Семён чмокнул её в макушку. – В том мире и я не особо готовил, а вот здесь – другое дело. Тут без того, чтобы что-то новенькое сотворить, крыша совсем едет. А вот сайты я по работе делал с удовольствием, с азартом… Знаешь, так едва дышишь и можешь даже кончик языка высунуть от интереса. Японка рассмеялась. – Здорово. – А как тебе даются твои стихи? Девушка хмыкнула. – Не уверена, что они совсем уж мои. И что это моё творчество. Это всегда были скорее больные строчки, которые я слышала в сознании и узнавала, чем создавала. – Она задумалась. – Я писала с азартом только формулы и варианты для лаборатории. Прикрыв глаза, Моника принялась водить пальцами в воздухе, словно нажимая на клавиши – то ли компьютерные, то ли фортепиано. Губы едва заметно шевелились. К сожалению Семёна, пришлось оторваться от созерцания и вернуться к готовке, чтобы не вставать перед выбором – терпеть привкус гари или начинать всё с начала. – Относительно своих жутких опытов я хотела повторить слова мамы: «Все грандиозные стройки, все эти Вавилонские башни к небу на самом деле закапывают тебя саму и остаются на грешной земле, а потому возвышаются только над тобой». Но потом, – японка улыбнулась, – вспомнила ещё одно творение. Мало, конечно, но хоть что-то ведь, да? Моя песня – вот что меня захватило. Не знаю, насколько порыв принадлежал мне самой, но подобрать музыку к своим строчкам и научиться её исполнять – это точно я сама. Она обняла мужа со спины, прижалась щекой и тяжело выдохнула. – Кажется, я небезнадёжна. – А я о таком и не думал! – серьёзным тоном заявил Вожатый. – Увы, ты много о чём предпочитаешь не думать. Это стоило мне нескольких недель без тебя и части прогресса в пересоздании себя. Отпустившись, Моника отошла к стене, прижалась к ней лопатками и закурила. – Виноват – исправлюсь, искуплю! – заявил парень. Он попробовал картошку и кивнул. – Ну что, пора есть! Один вопрос к тебе. – М? Оба улыбнулись. – Докуришь сначала? Моника пожала плечами, а затем выплюнула: «А, к чёрту!»–  открыла дверь и выбросила остаток сигареты в траву. Взяв с собой тарелки и приборы, пара по привычке проследовала в общий зал.