Твоя реальность

Обед без лишних людей за столиком в столовой без свидетелей – романтика апокалипсиса, которую они заслужили. – Итадакима-а-ас! – крикнули супруги, смотря друг на друга. Когда голод и интерес сдали позиции, можно было приостановиться. – Ну что ж, – начал Семён. – Яичница и есть яичница. – Разочаровывает? – удивилась Моника. Он помотал головой. – Нет, просто то, что хотел и что делал. Я на вариации не горазд, а ухудшить – это надо постараться. Девушка улыбнулась. – Мне кажется, относительно картошки у тебя другое мнение. Вожатый сложил пальцы в горсть и вытянул губы. – Картошка – продукт другой, более капризный. Но и более вознаграждающий за усилия, что ли. – Он откинулся на стуле. – Я в целом ей доволен, но предпочёл бы более хрустящую. Но – слишком сложно угадать. Наклонив голову, японка перевела взгляд с расслабленной фигуры мужа на пустующие стулья. Стало неуютно, почти зябко, и девушка провела по зубам языком, надеясь не ощутить там вкуса пепла. Его не могло быть и не было. Всё – лишь в голове. – Я не понимаю, как можно расслабиться в таком мире. – Она положила ладони на сложенные домиком руки и усмехнулась. – Да-да-да. Но на этот раз не я этому виной. Отправив в рот немного картошки и пережевав, Семён пожал плечами. – А ты, когда читала какие-нибудь романы о конце света или смотрела фильмы, не представляла себя на месте героев? – Думаю, все (или почти все) представляют себя на месте героев. Мало кто видит себя более реалистично – в толпе зомби. Или ещё реалистичнее – где-то под руинами, размазанной и похороненной, допустим, при взрыве бытового газа. А что: апокалипсис – он во всём апокалипсис. Моника, улыбаясь, откинулась на спинку стула. – Знаешь, – продолжила она, – я ведь, когда не было ни физических, ни моральных сил, лежала и просто смотрела в окно, на небо… Лёжа на спине и запрокинув голову. Представляла, что у меня оторвётся тромб, или защемит позвоночник, или глаза взорвутся, не в силах держать в себе то, что видели раньше, или просто отвалится голова. А небо всё так же… – она остановилась, сглатывая слёзы, но продолжала ностальгически улыбаться. – А небо всё так же равнодушно смотрело на меня с высоты. Наблюдало, нежилось от солнца, хвасталось розовым закатом и скрывалось в темноте. А я смотрела и не понимала, как так: почему всё возможно, почему я могу всё и в то же время не могу свободно ступить и шага, а ещё не могу заставить себя подняться в постели?.. «И ведь по сути ничего так и не поменялось. И, наверное, такой порядок вещей не поменяется вообще никогда». Девушка заплакала, закрыв лицо руками и тут же ощутила, как её обнимают: сильные руки, горячее тело… и она наконец не одинока. И, может быть, в мире всё же есть справедливость. Или даже что-то получше? Даже, чёрт возьми, счастье? Может быть, есть ещё какое-то будущее. А не только вязкое настоящее, больше смахивающее на бесконечный водоворот в унитазе. Вслед за ледяными мыслями, похожими на мгновенно ползущую вниз сосульку, застывающую от капля к капле, зазвенели в тишине и пустоте слова: Светочем будь – и снабди меня искрой. Жива. Не понимаю, дошла как до этого дня. Я бесконечность сплела в клубок с именем Ад, Очень тугой, безысходный, но нет там огня. Холодно, холодно – зябкие пальцы синей, Чем неба свод безразличного там, в вышине. Я в анфиладе ночей и чудовищных дней Так затерялась – запомнила: выхода нет. Не понимала, что будет (а будет ль?) потом? Переполняла себя, да и мир колдовством – Тем, за которое лучше б настиг всех потоп. Тем, что позволит теряться – не сыщешь с огнём. Я – это я, в то же время я винтик систем. Я капля яда – проклятие в чаше миров. Так что зажги ты маяк, путеводный мой свет. Я должна слышать на выход зовущий твой зов. Рифы зовут или остров вдали ото всех – Ты проложи до финала мне курс корабля. Из твоих рук я приму или жизнь, или смерть: С радостью выпью я чашу – несите, моя! Я отдаюсь тебе, тёплый и ласковый свет. Как мотылёк, я влекома огнём – я иду. Сломана я, и других перспектив просто нет. Я ухожу на свободу. В любовь. Ухожу. Слова перешли в шёпот, в шорох, и он слился с шелестом одежды под ласковыми ладонями. – Всё будет хорошо. Мы будем. Мы будем не здесь, – уверял на ухо Вожатый, успокаивая. Хотелось растворяться и быть просто его женой. Просто верить. – Сёма, унеси меня отсюда… На руках – сможешь? Он кивнул. – Ну, хоть в чём-то же должно пригождаться, что я здоровущий Семён, – Вожатый улыбнулся и потрепал жену по макушке. – Хочешь в наш домик или ещё куда? Допустим, в библиотеку? Девушка подняла голову и удивлённо посмотрела. – Даже не подумала. Да, унеси меня туда. Нам столько нужно сделать, столько обсудить… и как раз вокруг – тишина. – Она слабо улыбнулась и прошептала: – Только Семён. – Только Моника. Они поцеловались. Оставив посуду в окошке и тем самым спихнув проблему на себя из будущего, Семён поднял жену на руки и, сделав оборот, понёс. Правда, у закрытой двери пришлось притормозить и дать японке возможность открыть. Дальше супругов ждал путь в тишине без свидетелей, только на этот раз их интересовал не лагерь, а они сами. Невысокую и лёгкую, нести жену было просто, а обвившие шею ласковые руки не только помогали, но и заставляли улыбаться. Моника не была уверена, что когда-то мечтала о подобном способе перемещения и не помнила, носил ли папа маму так хоть когда-то. Хоть на снимках. Она могла бы придумать, что видела такой кадр в каком-то альбоме, но это в равной мере могло быть и игрой воображения, выдающего желаемое за действительное, и игрой лагеря. А если отбросить детские мысли, то ни одна из её подруг и любовниц явно не могла носить её. А Нацуки, которую при должном упорстве могла бы поднять сама Моника, вряд ли бы согласилась. Вот и всё – лежи в руках, болтай ножками да улыбайся: ты замужем, вы любите друг друга. А какому злу вы служите и какие руины вокруг – уже не так важно, пока вы есть друг у друга. Просто нужно маршировать в нужном темпе – и тогда поводок не натянется. Ещё одна дверь. Заметно сбавивший шаг Семён выгрузил жену прямо на стол библиотекарши и с хрустом выпрямил спину. На лице парня была усталая смущённая улыбка. – Эм. Может, тогда не стоило? – участливо спросила Моника. Он покачал головой. – Нет, оно точно того стоило! Просто есть небольшие последствия. Сейчас присяду и буду в норме. Вожатый взял стул, плюхнулся на него и опёрся локтями на стол, а затем, улыбаясь, сложил руки домиком. Смотря в глаза жене, Семён вкрадчиво произнёс: – Вот так в первый же день смены мы получили свою хорошую концовку, хех. Заняв место библиотекарши, Моника поджала губы и покачала головой. – Скорее среднюю. И уж точно не истинную, финальную. – Перегнувшись через стол, она чмокнула Вожатого в губы. – А теперь попробуй угадать, какую книгу я читала здесь последней. Семён почесал затылок. – Если так подумать, я знаю о каждой книге, что здесь есть… Но чтобы выбрать… Хм. «Мир как воля и представление»? Девушка хохотнула. – Нет, это не последняя. Семён помычал, переводя взгляд между стеллажами. – Надеюсь, не что-то из муляжей… Прости, что не смог быть рядом и оградить. – Он посмотрел в стол, опустив голову, затем тряхнул ей и вновь повернулся к жене. – Нет, не представляю. Это может быть и что-то из медицины, и что-то из сложной философии, и что-то типа простых рассказов. – Он накрыл ладонь Моники своей. – Мне ещё столько нужно о тебе узнать. Девушка кивнула. – Кстати, последняя догадка была ближе всего. Сказки Пушкина. Только не… не смейся, говорю! Наконец Семён сдержался и улыбнулся. – С другой стороны, я просто знакомился со всем этим по мере взросления, а на тебя всё навалилось вперемешку. И знаешь, – лицо парня стало серьёзным, – я тебе благодарен. Что ты правда хочешь разобраться и увидеть. И давай продолжим вместе? Моника наконец расслабленно улыбнулась. – Я прочла про священника и его работника. Правда, финал меня несколько расстроил. Всё это выглядит как несколько шестерёнок ненависти в общем инфернальном механизме, – девушка поёжилась. – Там есть добрые сказки? Семён пожал плечами. – Надо уточнить. Сейчас. – Он прошёл к нужному стеллажу и довольно быстро нашёл книгу. Минуты казались японке вечностью, и всё же оставалось только любоваться своим мужем, родным, любимым, близким. И наконец положить ладонь ему на локоть, когда он вернулся за стол. – Нет, смотри-смотри в книгу. Я просто соскучилась. – Хм. Итак, – Вожатый вёл пальцем по содержанию. – О попе и Балде ты уже прокомментировала. О Салтане, хм, если пересказать, получается дикий ужас, а в детстве было не так. Моника подалась вперёд. – Ну, расскажи теперь. В меру подробно. Думаю, сказочные детали уже не так прельщают взрослых. Вожатый кивнул и почесал щёку. Понадеявшись на память, он не стал открывать текст и подглядывать. – В общем, три сестры фантазировали о будущем и том, как бы они прельстили царя. – Затем, наклонив голову, парень улыбнулся. – Повтори, зачем им это. Моника подняла брови, но подчинилась. – Чтобы соблазнить императора. Я слушаю. Было бы удивительно, если бы… Семён накрыл её ладонь своей. – Просто уточняю особенности перевода. Думаю, сойдёт. Вряд ли название должности на что-то влияет. Так вот: одна сказал, что хорошо готовит, другая – что умеет шить, кажется, а третья сказала, что нафиг ей всё это не сдалось – она будет рожать. Моника прикрыла лицо руками. – Да уж. Мне кажется, соблазняют достоинствами, а потом уже можно думать про совместный дом и про детей. Вожатый послал ей воздушный поцелуй. – Спасибо. Но времена были тёмные, царь взял третью в жёны, а двух других нанял на работу как раз по тем профессиям. – Думаю, это безмерно обидно. И будто учит, где чьё место, – японка надула губки. – И что было дальше? По традиции – они жили долго и счастливо? Вожатый оскалился. – Это русская литература. Тут так не бывает – здесь обязательно кто-то должен страдать! – Он щёлкнул пальцами. – В общем, через некоторое время царь во время похода получил письмо, что жена его родила чудовище. Моника захлопала в ладоши и облизнулась. – А вот это уже поучительно! И истории о жутких гибридах часто встречаются в мифологии. Семён пожал плечами. – Увы, это не конец, а только самое начало. Дальше завертелось. Царицу с ребёнком бросили в море, их вынесло на остров, где они при помощи волшебной помощницы хорошо устроились. Даже подданных и дворец им наколдовали. Кем была недовольна японка, было и так понятно, шарма истории бог из машины явно не прибавлял. Но всё же Моника промолчала. – Потом купцы из царства того самого царя приехали на остров, удивились. А когда поплыли назад, князь, сын царя, превратился в насекомое (да-да, с помощью того же волшебного помощника). Приплыли, рассказали, царь удивился, князь увидел отца и своих двух тёть, лишил одну из тёть глаза и довольный улетел домой. – Насекомое – через море? – Да. Вздох. – Понятно. – Потом купцы ещё раз сплавали и удивились новому наколдованному чуду. Князь сплавал с ними, лишил вторую тётю глаза и снова вернулся. Моника покачала головой. – Гамлет на минималках. И так себе правитель, раз надолго мог отлучаться – и ничего не менялось. Супруги поцеловались. – А потом царь решил сплавать на остров сам, и там… Японка подалась вперёд в предвкушении. – И там сын свершил свою месть и убил отца, а его брошенная безутешная жена бросилась с башни? Семён вздохнул. – Как я помню, сын женился на волшебной помощнице, царь узнал жену, признал сына, happy end. Он пожал плечами. Моника поморщилась. – Я так не играю, это даже не смешно, – она брезгливо захлопнула книгу и оттолкнула её на край стола. – Как-то… не знаю, странно. Вожатый улыбнулся. – Ну, это писалось давно, на заре русской литературы, так что стоит сделать скидку. На этот раз японка сделала вид, что поправляет очки. – Вот тут смею не согласиться, товарищ литературовед. – Она многозначительно подняла палец. – Ту же Библию первого века не ругают за сюжет. И наши «Рассказы, собранные в Удзи»,* древняя штука такая, вполне себе читабельны и сейчас. Семён пожал плечами. – Ну, книжек тут вдоволь – можем выбрать на свой вкус и из местного, и из мировой литературы. Моника поднялась со стула и, медленно вышагивая вдоль стола, облизнулась. – Думаю, сейчас я настроена вовсе не на чтение. Я настроена – на тебя. Как же я безумно соскучилась! Она бесцеремонно перекинула ногу, села на колени мужу, обняла за плечи и, прижавшись животом к его животу, поцеловала. – Ну, даже если библиотеки и не созданы для такого, мы – созданы друг для друга. И у обоих в какую-то секунду в глазах промелькнула грусть понимания, что созданы – кем-то и для чего-то. Но в следующий же миг супруги снова слились в страстном поцелуе, в котором старались выразить любовь и которым хотели наверстать потерянные недели. – И всё-таки ты сошла с ума, – произнёс Семён с улыбкой, когда пара оторвалась друг от друга. Женщина смущённо улыбнулась. – Нам обоим не впервой. Сейчас хотя бы никому от этого не хуже – ни нам, ни тем, кто вокруг. Извернувшись, она поцеловала мужа в шею и, притянув за галстук, заставила его уткнуться в грудь. И почти сразу почувствовала на ней прикосновения ладоней и пальцев. Тех, о которых мечтала. Моника затрепетала в предвкушении… Не стоит называть то, чего так страстно желают оба и что никому не вредит, безумием. Как и трату почти бесконечного времени на то, что бесценно. ...Вечерело. Мир казался куда ласковее, чем был. Влюблённые лежали. Обнажённые, взявшиеся за руки, они улыбались, едва чувствуя под спинами кресло и глядя на закатное небо. Сейчас алые отсветы у солнца казались скорее следами взмахов знаменем, чем кровавой раной. Семён едва слышно запел:* Я вижу, как закат стекла оконные плавит, День прожит, а ночь оставит тени снов в углах. Японка повернула голову и крепче сжала руку. – Сразу видно, что у тебя репертуар другой. Тот, что у тебя в телефоне. Я, кажется, даже слышала эту песню, но не вспомню. Можешь ещё напеть? Вожатый вздрогнул, прекрасно зная, что дальше по тексту, но отказать не мог. Вновь примирит все тьма, даже алмазы и пепел, Друг равен врагу в итоге, а итог один... Два солнца у меня на этом и прошлом свете, Их вместе собой укроет горько-сладкий дым. Насколько же недавно рядом появилась с ним Моника. Всего несколько недель назад. Словно из ниоткуда. Но всё до этого стало сливаться в тусклое ничто. То, что было, в неясной другой жизни, которую и жизнью-то можно было назвать с натяжкой. Японка провела по лицу Вожатого ладонью. – Не переживай, – отозвалась жена. – Ты рассказывал, что у тебя было, как стал Пионером. – Всё ещё улыбаясь, она повернула голову от окна к Семёну. – И лучше многих знаю, как трудно разрываются ассоциации. – Спасибо, – лишь прошептал Семён. – И да, кушать хочешь? Моника ухмыльнулась и подмигнула. – Я без сил и не хочу вставать. Да и у меня внутри сейчас достаточно белка, – она облизнулась. – Так что давай останемся здесь. Когда стало прохладнее, они и обнялись, и укрылись. Мёртвый лагерь подарил чёрную ночь без снов.