Твоя реальность

Семён проснулся среди темноты и тишины, даже Моника посапывала едва слышно. От неприспособленной лежанки затекла шея, а тревожное воображение дорисовало за окном алчущий взгляд. Внимательный и холодный, он лезвием скользил по помещению. Вожатый присмотрелся – и ничего. Но тревога не отступала. Если про обычных Пионеров можно было сказать, что не прошло и секунды, как они оказались в другом месте, то Вожатый мог и вовсе пренебречь понятиями времени и пространства. Он просто оказался там, откуда чувствовал взгляд. Но там было пусто. И никем и ничем не пахло. И ни частицы постороннего тепла. Лагерь был абсолютно и бесповоротно пуст и мёртв. Семён вернулся на прежнее место, уже прекрасно зная, что беспокоился без повода и что легче ему здесь не станет. С некоторой радостью он решил оставить не подготовленную для сна холодную библиотеку пустоте и провести остаток ночи в собственном домике. Самым сложным оказалось не разбудить или просто не потревожить Монику при «переезде». И всё же немного сверхчеловеческих усилий помогли устроиться так, будто пара просто сменила постель. «Кажется, такой трюк со мной проворачивали родители всего пару раз, когда я засыпал у телевизора». Идея себя оправдала: в кровати под одеялом было куда уютнее, а собственное жилище казалось безопасным. Иногда очень наглядно, что если использовать специально предназначенные для этого вещи, получается куда лучше, чем если их игнорировать. Можно называть это старостью или опытом. А можно и вовсе промолчать. Курорты в уединении славятся как раз покоем, с отсутствием посторонних глаз и лишних слов. Вожатый потянулся и нежно погладил жену по волосам. – Может быть, у вас и страна восходящего солнца, но проснулся я раньше. Он положил ладонь на плечо, да так и оставил. Мирно спящая Моника улыбалась, прижавшись к любимому. Покой, который она заслужила. И если бы в реальности Семён взял телефон и продолжил половинчатое совместное утро, то в лагере пришлось просто прислониться ко лбу супруги и зевнуть. Нарушать покой очень уж не хотелось. Однако почти тут же Моника открыла глаза и прошептала: – На исходе медового месяца я наконец прочувствовала, каким он должен быть. Вожатый смущённо улыбнулся. – Прости ещё раз. И лучше начать поздно, чем никогда. Надеюсь, искуплю. Благо, чем хороша дурная бесконечность – времени здесь завались. Японка усмехнулась. – Значит, теперь мы на иллюстрации, что бывает с теми, кто продал душу за вечную жизнь? – сверкнув глазами, она поднялась и уселась на ногах у мужа. – И пока у нас перекур и мы недостаточно прокляты, может, продолжим притворяться обычными молодожёнами? Она качнула бёдрами и, наклонившись, коснулась губами губ Семёна. – Самая лучшая игра. Моника облизнулась. – И я чувствую, ты уже готов к раунду! …Они, как ненормальные, брали от жизни всё – всё, что мог предложить необычный лагерь даже (и особенно) в своём нестандартном, разрушенном виде. Обессиленная, японка лежала в могучих объятиях, прижавшись спиной, и тихо, едва слышно смеялась и глотала слёзы. Всё было хорошо, правильно и неправильно одновременно. И как же она устала. Хотелось прижаться ещё сильнее – так, чтобы срастись и никогда не разлучаться, и в то же время что-то жгло, и изнутри, и снаружи. Но не было сил отползти, взять себя за плечи и отдышаться. И через сознание потекли невысказанные, не сформулированные в мысли слова. Каждый шаг – боли новый сорт. Не брусчатка – мостят углём. Откликается естество, Но прошу я его: «Потом». Не сейчас. Я потом – решу, Как нельзя и как можно жить. Кровь пустить, наложить ли жгут, Как меж крайностей проскочить. И терновый венец надеть – Вместо гребня он мне пойдёт. Я боюсь окончанья – смерть: Не готова закрыть я счёт. Слишком много пустых потерь, Горя чаша – и через край. Вновь бросаюсь я в круговерть Из экстаза, где ад и рай Перемешаны и сплелись. Где который – уж не поймёшь. Я иду. Обжигает жизнь. Жажду огненный тушит дождь… В ушах зазвенело, и то, что могло быть последними строчками, слилось в единый звеняще-шепчущий гул. Моника уткнулась носом в Семёна, а он гладил её по макушке. Спустя некоторое время девушка рассмеялась, услышав, как заурчал живот мужа. – Кошмар! Что я за жена! Ни уюта, – японка махнула неопределённо в сторону библиотеки, – ни даже накормить. Не говоря о… – она прикусила язык. В их положении, подвешенном в нигде и никогда, даже думать о детях было преждевременно. «Не говоря о том, что я не хочу, чтобы они были как я. Или как мама. Или в полной мере как Семён. Я боюсь воспитать из них нас». Вожатый не слышал этих мыслей и улыбался. – Нормальная жена. Та, что тоже работает. Та, что может понять. Та, что может взяться за руку и пройти всё вместе с мужем, а не стоять за спиной, сжав кулаки. Партнёр! – он подмигнул. Чтобы по-шутовски поклониться, пришлось сначала подняться с постели. Губы Моники сначала задрожали, а потом расслабились и растянулись в улыбку. – И всё-таки ты сумасшедший. Но мне приятно, что нравлюсь тебе именно я, а не то, кем бы я стала, будь я нормальной девушкой. – Она аккуратно ударила по полу носком той ноги, которая в этой реальности не была сделана из плоти. Ощущения были удивительно приятными. И их стоило не просто продлить – развить. Прочувствовать на максимум. – А давай нарушим и старые предрассудки, и никому не нужный график? – девушка  плутовски улыбнулась. Вожатый кивнул. – К вашим услугам. Но что конкретно? – Давай станцуем на площади прямо сегодня, прямо днём. Он поднял брови. – Неожиданно, конечно, прямо скажем. – И тут же улыбнулся. – Но кто нам запретит. – Вожатый стукнул себя пальцем по виску. – Ограничения в первую очередь здесь. Моника тут же прижалась и поцеловала. – Думаю, нам нужно сходить в музклуб, – заявил Вожатый. – Думаешь, стоит? – удивилась Моника. Он пожал плечами. – Во-первых, когда фраза начинается с «думаю», это значит, что да – я действительно выражаю своё мнение. – Вожатый сделал вид, что поправляет очки. – Во-вторых, для танцев нам нужна аппаратура. В третьих, учитывая то, что творилось с Мику, какие-то следы, а может, и послания там должны быть. Если найдём – поход точно того стоил. Если не найдём, – он усмехнулся, – тогда, возможно, и нет. Моника кисло улыбнулась. – Сама предложила. Надо. В любом случае останемся не в проигрыше: не получим психологическую травму от вида висящей… – Стоило Семёну открыть рот, японка положила поперёк него свой палец. – Давай так: я не хочу вспоминать. И да, находила. И да, я, получается, не помогла, раз ей стало хуже. Вожатый коснулся кончика носа жены. – Но сперва нам всё равно кое-куда надо. Даже если линейка не планируется, лучше начать день со столовой. И раз уж всё было решено, Семён принялся одеваться. Последний штрих – это повязать галстук перед зеркалом. – Зачем оно тебе? Я уверена, ты со своим опытом в состоянии разобраться с закрытыми глазами. Вожатый усмехнулся. – Вообще, на момент завязывания я их действительно обычно закрываю. Так проще руками управлять. Но как-то привык смотреть после. Вроде выгляжу как образцовый пионер или вожатый, хех. Может, Ольга из моих первых смен была бы довольна. Он пожал плечами и подал жене руку. – Эх. Да, я пойду с тобой. Моника покинула уютную постель. Если муж облачался педантично и торжественно, то девушка натянула форму небрежно и застыла, сидя с галстуком в руке. Алая ткань струилась вниз по обе стороны ладони, словно кровь из широкого надреза. В итоге японка отвела руку в сторону и позволила галстуку спланировать на тумбочку. – Пожалуй, пойду без него. Семён пожал плечами. – Твоё дело, товарищ Воспитатель. В конце концов, в твою форму эти пионерские причиндалы не входят. Даже если голова хотела как можно скорее оказаться в музклубе, остальное тело требовало начать день как полагается – с завтрака. Так что на улице, бросив взгляд в одну сторону, пара развернулась в другую. Недолгая прогулка ожидаемо завершилась в точке назначения. Открыв зачем-то запертую на ключ дверь, супруги прошествовали на кухню, где вновь осмотрели всё те же, что и вчера, запасы. Уточнив, что у Моники нет кулинарных предпочтений, Семён на миг замер, смотря на картошку и покачивая пальцем, будто кликал мышку. – Наверное, сегодня я приготовлю драники. – Он расплылся в улыбке и подмигнул. – Повтори? Японка смущённо и с небольшим усилием произнесла по слогам: – До-ра-ни-ки. М-м-м? Пойдёт? И что это? Вожатый, улыбаясь, почесал затылок. – Что-то типа котлет из картошки. И да, вполне фонетически точно. Снова чистка от кожуры. И пока Семён натирал картошку, Моника задумчиво произнесла: – Мне даже спокойно на душе. И очень непривычно. Наверное, это и есть то самое «и жили они долго и счастливо», не расшифрованное в книжках для детей, потому что дети бы умерли от скуки и точно захотели бы всё переписать. Парень пожал плечами. – Семейная жизнь. С обычаями и маленькими делами. День за днём. Девушка кивнула. – Собственно, это и есть настоящая жизнь. И, наверное, я впервые чувствую себя настолько взрослой за все эти годы. Даже несмотря на всю работу с отнюдь не детским содержанием… …супруги стояли, обнявшись, и смотрели, как еда на сковородке готовится. …и снова тихий завтрак на двоих в величавом мрачном одиночестве. – Мне понравилось. Спасибо. И сегодня вовсе по-вегетариански, спасибо. Она игриво чмокнула мужа, вскочив с места, мигом отнесла поднос и замерла рядом с грузно поднимавшимся из-за стола Семёном. – Я рад, дорогая. – Но сегодня, пожалуй, не надо нести на руках. Всё-таки не на увеселительную прогулку идём, а в гнездо безумия. Вожатый кивнул. Он как-то и не подумал предложить, и чудесно получилось, что такое поведение оказалось уместным. И снова спутником и свидетелем пути были лишь тишина и пустота мёртвого лагеря. Возможно, на этот раз сознание уберегало супругов от того, чтобы выискивать следы недавних расправ, давая подготовиться к худшему – к осознанию их причины. Или расстояние съедалось упорством – таким же, с каким бесстрастное солнце безмятежно озаряло и наполняло теплом лагерь, не переживший мятежа маленькой полуяпонки. Последние шаги. Моника тяжело вздохнула – как перед погружением. На двери музклуба висела приклеенная записка с набросанным нервной рукой текстом. Поморщившись, Вожатый произнёс: – Хм, вполне читабельно. Песню, значит, нам оставила. Моника тут же пробежалась глазами по тексту. – Это та самая! Которую она не спела, потому что я была в короткую права… А теперь… – Девушка взяла мужа за руку. – Ты можешь её сыграть и спеть? Он пожал плечами. – Текста не знаю, но он написан. Табы есть. Сейчас порепетирую, прикину и сделаю то, что смогу. Они наконец зашли в здание. Было на удивление чисто, в воздухе не витало ни запаха крови, ни ароматов медикаментов или просто алкоголя. Лишь сиротливо лежал в углу мат, рядом со стулом, где вместе с ручкой притулился на краешке листок бумаги. Семён по-хозяйски, вразвалочку прошёл к гитарам, взял одну и повесил на плечо. «На такой же он играл, когда умер», – отметила Моника. Листок с текстом Вожатый положил на фортепиано и принялся, ухмыляясь, зажимать лады и перебирать струны. Брови ходили то вверх, то вниз в такт каким-то мыслям парня. Наконец он принялся отстукивать ритм ногой, а затем приступил к мелодии, неотрывно смотря на табы и периодически морщась. Японка ждала, привалившись к дверному косяку и не решаясь зайти, что-то сказать или сделать. Наконец Семён пожал плечами и кивнул. – Ну, более или менее. Я, конечно, не самородок, но кое-что могу. – Он несколько раз топнул пяткой. – Раз, два, три! Понеслась! Он запел:* Грозное эхо слепого расстрела, Руки за спину, а сердце – в ведро, Тёмный колодец греховного тела, Подлой победы хмельное ядро. А где-то вблизи, Затаившись в тумане предчувствий, латает заплаты Завтрашней пули блаженный висок, Завтрашней пули блаженный висок. Странные игры прыщавых обличий, Выбранной доли терновый венец. В мутных шинелях без знаков отличий Мёртвые верят в хороший конец. А в прозрачной грязи Беззащитно смеётся в канаве колёсами в небо Проданной веры второй эшелон, Проданной веры второй эшелон. Вихри враждебные веют над нами, Тёмные силы нас злобно гнетут. В бой роковой мы вступили с врагами – И это причина для всех оправданий. По горло в земле, Предавая и чавкая лёгкими, мы пожираем Скорбное мясо беззвучных времён, Гордое мясо беззвучных времён, Скорбное мясо беззвучных времён, Скорбное мясо беззвучных времё-о-он. Агрессивно перебирая струны, Семён лишь тяжело дышал. Наконец остановившись, Вожатый прокомментировал песню. – Уф, тяжеловато далось. И чуть горло не сорвал, и грустная она. Особенно учитывая, что Мику когда-то обмолвилась, что ощущает себя персонажем не то что второго плана – второго эшелона. М-да… – Семён хмыкнул. – И ты говоришь, что она сказала, что в долгую права? Кивок. – Да. Что сейчас, к концу конкретной удачной недели, все могут быть счастливы, а в итоге всё, похоже, скатится в пропасть. Кровавое месиво, бездну… даже если верить в хороший конец. Вожатый подошёл к жене и протянул руку, приглашая наконец войти. – Значит, наша задача – показать всем, что счастье возможно. Что зря мы зациклились на смерти и боли. Моника улыбнулась и сделала шаг вперёд, потом другой, затем обняла супруга. – Спасибо. Это хороший ориентир. Начнём, пожалуй, после друг друга, с Мику. Семён кивнул и задумчиво ответил: – Думаю, на следующем витке ей будет получше, значит, она готова будет внимать. Японка сглотнула. – Скажи, а после… ну, первого такого цикла с резнёй… тебе становилось легче, ты не падал только дальше и сильнее? Вожатый пожал плечами. – Если честно, я не уверен. Если бы новая смена стартовала на следующий же день – наверняка бы нет. Но со всем временем на истомиться, прежде чем всё начнётся по новой? Скорее это промежуток на обдумать и повторить. – Парень почесал переносицу. – Но, думаю, ты сдружилась с Мику и можешь предугадать поведение подруги уже не хуже меня. Щёки Моники запылали. – Я не могу предсказать, но могу верить в лучшее. – Наверное, больше нам ничего и не остаётся. – Вожатый поставил гитару и потёр ладони. – Ладно, хватит рассусоливать – пошли потрошить архивы. Я бы начал с нотной тетради. Где, как не там, оставлять ассоциации Мику? Так просто и так жутко. И всё же японка не могла не согласиться с суровыми простотой и логикой. Она пошла наперерез, чтобы первой добраться до записей. Не знала, почему, но ощущала: так будет правильно. Лишь бросила в воздух: «Ты сам будто сцену декорировал и проверял, как что соотносится». – Да ну тебя. Это просто опыт: ко всем поступкам тянутся ниточки. Моника аккуратно, кончиками дрожащих пальцев перевернула обложку, наконец решившись заглянуть в нотную тетрадь. Резкий переворот страницы – и японка обнаружила запись. «Вообще, я с самого начала недели знала, чем всё закончится. Я самозабвенно била по клавишам, до крови на пальцах. Но никто не пришёл. Я пела, кричала, орала, срывала голос. Но никто н е при шёл». Чуть ниже надписи располагалось выведенное неровным тонким слоем крови сердечко. А под ним вторая запись: «Спасибо, что вы не бросаете меня ни при жизни, ни после смерти. Думаю, записку на двери заметил бы даже Семён. Это моя первая ступень. То, что я чаще пела». Здесь записи кончались. Можно было разглядеть разве что смоченные слезами и высохшие пятна на втором листе. Вожатый за спиной лишь обречённо кивнул. Моника перелистнула. Совсем крохотная приписка перед песней, занимавшей почти всё место. «Вот это я пела, когда думала о том, что будет. И как я докатилась до такого». Нужно было заставить себя перевести взгляд, но было жутко. Моника тяжело вздохнула, когда на плечо легла тяжёлая рука Семёна, и набралась решимости. Как платил Незнайка за свои вопросы,* Что скрывал последний злой патрон, И чему посмеивался Санька Матросов Перед тем, как Шишел-Мышел, пёрнув, вышел вон? Это знает моя Свобода, Это знает моя Свобода, Это знает моё Поражение, Это знает моё Торжество! Как бежал за солнышком слепой Ивашка, Как садился ангел на плечо, Как рвалась и плавилась последняя рубашка, Как и что обрёл-обнял летящий Башлачёв? Это знает моя Свобода, Это знает моя Свобода, Это знает моё Поражение, Это знает моё Торжество! Партизан спалил в пизду родную хату, Завязался в узел ремешок. Эх, распирает изнутри весёлую гранату!.. Так чем всегда кончается вот такой стишок. Это знает моя Свобода, Это знает моя Свобода, Это знает моё Поражение, Это знает моё Торжество! Это знает моё Поражение, Это знает моё Торжество!.. – Знаешь эту песню? Вожатый покачал головой. – Хм. Я её вроде бы не слышал ни вне лагеря, ни в лагере. Мику жила собственной жизнью, отличной от их. Слушала и исполняла свою музыку. Думала свои мысли. И всё равно пошла их тропами – хотя бы отрезок пути. Моника перелистнула страницу. «Простите, что не дотерпела до вашего приезда. Наверное, было бы нагляднее, чтобы всё было тёплое, а кровь ещё не свернулась, но я не могу, не могу, не могу, не могу, не…» Листок изранен вонзавшимися в него ногтями и изъеден слезами. Если первая запись была разреженными буквами и постепенно сползала вправо вниз, то следующая казалась быстрой, угловатой, буквы скучились и тянулись куда-то навстречу прошлым – вверх. «Никто не пришёл ко мне – выхожу я». – Она совсем сошла с ума… – прошептала Моника. – Я бы не был так категоричен. Ведёт себя и думает как маньяк – да. Но чтобы совсем – вряд ли. – Он поёжился. – Хотя не хотелось бы посещать арт-объекты из трупов… Японка хмыкнула. – А что ты тогда имеешь в виду под «совсем»? – Чтобы блаженно не отдавать себе отчёта в том, что творишь. Не испытывать ни грамма сострадания. Не думать о том, что так, вообще-то, нельзя. Не думать о последствиях. Я был близок к этому. Слишком близок. А ещё я имел в виду под «совсем» – что каждая будущая Мику будет так же безумна и… Тут Моника улыбнулась. Слабо так. Сперва поёжившись. Но всё же. Не просто надежда – уверенность грела замёрзшее сердце. – Я видела её, Мику из грядущего, она не сообщала об этой неделе, но была вполне мирной и счастливой. Семён поцеловал жену. – Вот видишь. Наконец Моника опустила глаза на последнюю песню.* Замедленный шаг, канавы с водой, Бетонные стены, сырая земля, Железные окна, электрический свет, Заплесневший звук, раскалённый асфальт.

А мир был чудесный, как сопля на стене,

А город был хороший, словно крест на спине,

А день был счастливый – как слепая кишка,

А он увидел солнце...

Пластмассовый дым, горелая вонь, Колючая проволока вдаль километрит, Обрывки резины, колёса и шлак, Слепые траншеи, сухая трава.

А мир был чудесный, как сопля на стене,

А город был хороший, словно крест на спине,

А день был счастливый – как слепая кишка,

А он увидел солнце...

Дозорные вышки, осколки стекла, Кирпичные шеренги, крематорий дымится, Консервные банки, обрывки бумаг, Автомат, униформа и противогаз.

А мир был чудесный, как сопля на стене,

А город был хороший, словно крест на спине,

А день был счастливый – как слепая кишка,

А он увидел солнце...

Семён закрыл лицо руками и покачал головой, после чего вцепился пальцами в шеврон на плече, всё ещё сжав зубы и качая головой. – Вот, значит, как она видела лагерь. Не просто как театр с масками, но ещё и театр боевых действий. И все в костюмах, в униформе. И дышать – нечем. И один просвет во всём этом тошнотворном – выглянувшее для последней атаки солнце. Японка не хотела быть столь категоричной, но почувствовала себя неуютно в костюме пионерки. И даже не удалось расслабить галстук за неимением оного. Вздохнув, Моника перелистнула страницу, Пусто. Ещё. Ещё. Ещё. Перевернула последнюю, чтобы оставить тетрадь смотреть на мир обложкой, и удивилась. Там красовались финальные записи. «Вот так. Последний мой день. День, когда вы приезжаете. Я по-прежнему несвободна, но всё же чувствуется необычайная лёгкость, когда всё расписано». Более острые буквы стали круглее, а завитушек было больше, словно девушка вырисовывала слова, чтобы не уходить. «Почему же лёгкости нет от того, что мне выбрано место самим создателем, которого я могу видеть воочию? Только потому, что я могу знать об этом и не соглашаться?» Чуть ниже красовалась положенная на бок восьмёрка. Бесконечность. И каждая округлость была перечёркнута. «Это уже неважно. Я буду стараться прожить всё как человек. И будет у нас, Моника и Семён, всё как у людей. Даже в этом чёртовом лагере». И на обложке, в непредназначенном месте, красовалась ещё одна песня.* Для трёх людей, которым не быть людьми в «Совёнке». В лагере, не предназначенном для жизни. Вот и всё: что было – Не было и нету, Все слои размокли, Все слова истлели. Всё как у людей. Всё как у людей. В стоптанных ботинках Годы и окурки, В стираных карманах Паспорта и пальцы. Всё как у людей. Всё как у людей. Резвые колеса, Прочные постройки, Новые декреты, Братские могилы – Всё как у людей, Всё как у людей. Вот и всё, что было, – Не было и нету: Правильно и ясно, Здорово и вечно. Всё как у людей, Всё как у людей, Всё как у людей, Всё как у людей… Всё как у людей. Всё как у людей. Всё как у людей. Всё как у людей. Всё как у людей. Всё как у людей. Моника закрыла лицо ладонями, повторяя шёпотом: «Счастливые мысли, счастливые мысли, счастливые мысли». Даже объятия мужа не помогали успокоиться. – Тогда давай пойдём. – Голова кружится. – Ну, в таких случаях люди заглядывают в медпункты. Мы же люди. – Д-да…[С1] [С1]глава 174