Твоя реальность

На площади, оставив Монику в паре шагов от пульта и с опаской косясь на провод, Вожатый нажал на одну из кнопок, техника ожила. Подвоха не было. Оставалось загрузить пластинки. А ведь Семён так и не выбрал, что поставить. – Я очень не уверена в содержимом, но не могла не принести то, что нам оставила Мику. Вот. Она указала на белую картонку с подписью от руки. «Я сама записала вам все дорожки. Не уверена, что вам понравится и что вы будете танцевать в этом лагере, но вдруг. В общем, вот». Семён ухмыльнулся и пожал плечами. – Ну, нам она не хотела навредить, хуже не будет. – Ставь уже. Сердце не на месте. И от ожидания, и от тревоги за Мику. Что же было у неё в голове? Моника отошла от пульта и начала покачиваться под ведомый ей одной ритм. Оттягивать было некуда – и Вожатый, закончив с электроникой, опустил иглу на пластинку. Набросил, словно делал укол. Сколько их было в лагере и реальном мире? Вроде бы мало, всего ничего. Заиграло что-то энергичное и даже знакомое, но отдалённо, откуда-то с задворок памяти. Японка принялась двигаться быстрее в такт песне, за ней – Семён. И наконец голос из динамиков запел.* Белые шёлк и лезвие в руке Пусть раскрасят нас в бордовый цвет. В танце страсти не остынет кровь, И умрём с тобой сегодня, Да, умрём с тобой сегодня – Вновь... Японка удивлённо вскинула брови, но комментировать и останавливаться не стала. Бритвой лаская ладонь, Болью сжигая лицо. В рай поднимаясь, Взлетаем в небо, к звёздам, высоко. Вены взрывая огнём, Кровью уходим в песок. В страсти сгорая, Узнать, как сладко умирать и легко. Семён усмехнулся. – Кажется, после одного из первых экзаменов я шёл домой, пританцовывая под это. Забавно. Что именно сказала Моника и какая это была непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений,* Вожатый не знал, но услышал: «Бывает, – и следом: – Месье знает толк в извращениях». Жизнь уходит кровью по рукам – Это всё, что будет нужно нам. Боль рождает боль за годом год, Но умрём с тобой сегодня, Мы умрём с тобой сегодня – Вновь... Бритвой лаская ладонь, Болью сжигая лицо. В рай поднимаясь, Взлетаем в небо, к звёздам, высоко. Вены взрывая огнём, Кровью уходим в песок. В страсти сгорая, Узнать, как сладко умирать и легко. Сгорая от любви, взлетая высоко, так сладко умирать. Бритвой лаская ладонь, Болью сжигая лицо. В рай поднимаясь, Взлетаем в небо, к звёздам, высоко. Вены взрывая огнём, Кровью уходим в песок. В страсти сгорая, Узнать, как сладко умирать и легко. – Какой музыкальный подарок, однако, – строго заметила Моника, наконец остановившись и нахмурившись. Вожатый же, остановив воспроизведение, лишь пожал плечами. – Да. Странно. Но эта часть про «кровью уходим в песок» мне кое-что напомнила. Что я скорее сначала сросся с лагерем, а потом уже умер. Хотя кто нас разберёт. Персонал иногда как часть мебели. Кирпичи, из которых строят комфорт для других. М-да. Он задумчиво вернулся за пульт и с недоверием посмотрел сначала на пластинку, а затем на картонку, в которой она была. Взял в руки и перевернул. «Простите-простите-простите. Я понимаю, что это не совсем то, а точнее совсем не то, что ожидается от танцев. Простите за эту вольность. Считайте это знаком моего затмения, сумасшествия или просто дайте выговориться через музыку, которую, я уверена, способны понять только мы трое. Ещё Пионеры, но с ними лучше не общаться, особенно так и об этом. И прошу: ещё один ТАКОЙ трек. Остальные – для нормальных танцев». Вожатый вздохнул. – Ты долбанулась. И всё же поставил иглу на пластинку. Начала играть медленная песня. Подошедшая Моника протянула мужу руку, приглашая на танец. Тот кивнул и вышел. Пара кружилась, а площадь оглашала жуткая песня.* Призрачный свет робким дыханьем согрел мёртвое сердце. Шёпот теней, душу сжигает тоска ядом надежды. Супруги танцевали вальс, плавно покачиваясь и кружась. С неба скользкая петля – не успеешь вспомнить. Страхом обжигая, сердце разрывая, только миг – умереть, наслаждаясь болью. Жизнью задыхаясь, к смерти прикасаясь, сладкий стон никогда не услышит небо. Холод в душе, в трауре небо молчит, залито кровью. Слёзы дождя скорбно текут по щекам сладкой рекою. С неба скользкая петля – не успеешь вспомнить. Страхом обжигая, сердце разрывая, только миг – умереть, наслаждаясь болью. Жизнью задыхаясь, к смерти прикасаясь, сладкий стон никогда не услышит небо. Задыхаюсь и кричу, поднимаясь к облакам... С неба скользкая петля – не успеешь вспомнить. Каждый думал о том, как когда-то чуть не оказался в небытие, но в итоге застрял в нигде с таким же человеком. И только так всё обрело смысл – и это место, и собственная жизнь. Страхом обжигая, сердце разрывая, только миг – умереть, наслаждаясь болью. Жизнью задыхаясь, к смерти прикасаясь, сладкий стон никогда не услышит небо. – Странно танцевать, когда такое вокруг, – тихо заметила Моника, когда от песни осталась только музыка. – У нас в целом лагерь такой. Так что, – он пожал плечами, и ладонь на его плече сжалась крепче, не давая себя сбросить, – имеем, что имеем. Японка хмыкнула и облизнула губы. Наконец мелодия сменилась, и она узнала то, что уже когда-то слышала.* — Что происходит на свете? – А просто зима. — Просто зима, полагаете вы? – Полагаю. Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю в ваши уснувшие ранней порою дома. События действительно шли по кругу, и супруги плавно покачивались в танце, делая оборот рядом с пультом. – Что же за всем этим будет? – А будет январь. – Будет январь, вы считаете? – Да, я считаю. Я ведь давно эту белую книгу читаю – этот, с картинками вьюги, старинный букварь. – Чем же все это окончится? – Будет апрель. – Будет апрель, вы уверены? – Да, я уверен. Я уже слышал, и слух этот мною проверен, будто бы в роще сегодня звенела свирель. – Что же из этого следует? – Следует жить, шить сарафаны и легкие платья из ситца. – Вы полагаете, все это будет носиться? – Я полагаю, что все это следует шить. – Следует шить, ибо, сколько вьюге ни кружить, недолговечны её кабала и опала. – Так разрешите же в честь новогоднего бала руку на танец, сударыня, вам предложить! Двое среди разбавляемого музыкой безмолвия. Как островок в пустоте. Как трепещущее пламя на ветру в ночи. Как луч надежды в дни тоски. – Месяц – серебряный шар со свечою внутри, и карнавальные маски – по кругу, по кругу! – Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку, и раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три!.. Уже просто беззаботно улыбаясь под конец песни, супруги просто танцевали. Но она подошла к концу – и они замерли в ожидании того, что могло их настигнуть, вырвавшись из динамиков. Немного теплее за стеклом, но злые морозы. Вхожу в эти двери, словно в сад июльских цветов. Я их так хочу согреть теплом, но белые розы У всех на глазах я целовать и гладить готов. Я их так хочу согреть теплом, но белые розы У всех на глазах я целовать и гладить готов. Белые розы, белые розы, беззащитны шипы. Что с ними сделал снег и морозы, лед витрин голубых. Люди украсят вами свой праздник лишь на несколько дней И оставляют вас умирать на белом, холодном окне. Вожатый, смущённо отводя взгляд, начал двигаться, едва слышно подпевая.* – Да-да, я знаю, что это не очень в моём вкусе, но… Это слишком культовая вещь буквально для всех. – Он усмехнулся. – Под такое я даже в косухе готов, хех. Закончив с энергичным треком, пара принялась медленно кружиться под следующий. Динамики нежно завывали: Yesterday Love was such an easy game to play. Now I need a place to hide away. Oh, I believe in yesterday. – Ты понимаешь, о чём там? – спросила Моника, прислушиваясь. – Помню, я спрашивал, а потом решил, что иногда лучше просто слышать какие-то звуки, чем слова. Даже несмотря на то, что я предпочитаю именно тексты. – Но пока что это просто фон для нашего танца. Они кивнули друг другу. – Знаешь, о языках и понимании. Я хотел бы научиться говорить по-японски. Ради тебя. Девушка чмокнула мужа в нос. – Не самое подходящее место, – заметила она. – И посмотрим, будет ли у нас на это время. – Посмотрим. Ещё несколько песен – и день выгорал, начинал клониться к закату, а ноги устали до невозможности. На пластинке не осталось ничего. Супруги сидели на лавочке, прижавшись и взявшись за руки. – Я не хочу это разбирать, – признался Вожатый, махнув в сторону пульта и колонок. – Мы и посуду не мыли. – Полный разгром. Безобразие. Вот так проще и свою жизнь доламывать, а не восстанавливать. Японка усмехнулась. – Кстати о «доламывать». Включи ещё что-нибудь от той группы, ну, что и первая песня. Я знаю, у тебя в плеере есть. Семён хмыкнул. – Что ж, немного по волнам памяти? Хорошо. Может, этот цикл для такого как раз и подходит. Хм-м-м… Он открыл альбом, принялся листать и морщиться, затем глаза расширились, а губы сложились в нехорошую улыбку. – Ломай, всё ломай, – прошептал парень. Чувствовать тепло твоего дыханья,* умирая и рождаясь вновь. Наполнять тобой хрупкое сознанье, с наслажденьем смешивая кровь. Я искал тебя, но вновь… Шаг за шагом повторяя, каждый миг сгорал в твоём огне. Наслаждаясь и страдая, продолжал тебя искать, но не знал, что нет тебя нигде. Сколько сладких слёз, сколько откровений закрывали двери предо мной? В паутине грёз проходило время, оставляя небо за собой. Я кричал тебе, но вновь… Шаг за шагом повторяя, каждый миг сгорал в твоём огне. Наслаждаясь и страдая, продолжал тебя искать, но не знал, что нет тебя нигде. Видеть свет из темноты, может быть, ещё больней. Не жалеть и не страдать, умирая снова… Шаг за шагом повторяя, каждый миг сгорать в твоем огне. Наслаждаясь и страдая, продолжать тебя искать, и не знать, что нет тебя нигде… Опустив голову на руки, а взгляд в землю, Семён то ли плакал, то ли посмеивался. – Да, да-а, так всё и было. Не было тебя, нигде и никогда. А закончим – и не будет. Как минимум в… Моника погладила его по спине. – Алиса. – Она, проклятая. Она, родимая. Японка прижалась к мужу. – А я помню эту твою песню. Только я переслушивала её, думая о том, что тебя пока нет. И листала время, за неделей неделю, ожидая… Вожатый поднял голову и поцеловал жену. – Значит, не искала, не пробивала лбом стены, а стенами голову. А шла и ждала. Работала… Вот, значит, как. Хотелось закурить, Семён просто положил ладони на колени. – Значит, мы есть друг у друга, – подвела итог Моника. – Пойдём, что ли, поужинаем. Иначе всё равно жалеть будем. Ещё раз посмотрев на чарующий закат, пара поднялась. В конце концов, сожалеть о загубленных жизнях и душах всё равно было лучше на сытый желудок. …уже за столом, наколов кусок картошки на вилку, Семён замер, затем обратился к жене. – И всё-таки жаль, что Мику прожила такую неделю без нас. Может, если бы она продержалась подольше или мы могли бы приехать пораньше… Глаза японки расширились. – Погоди-ка. Мику не была уверена в том, как всё происходит, а Юля сказала, что только наше, наблюдателей, присутствие пробуждает лагеря и даёт им жить, наполняться событиями. Вожатый пожал плечами. – Значит, или лагерь настроился на отсутствие Слави у ворот и неделю сумасшествия Мику ещё в момент, когда мы только подходили… Он поморщился, качая головой, в то время как Моника улыбалась, хотя блеск в глазах вряд ли можно было назвать здоровым. – Вряд ли. Или пробегала Юля… – Ага, хвостиком махнула – и запустила лагерь катиться в бездну к нашему приезду. – Он стукнул кончиком вилки по столу. – Вряд ли бы она пошла на такую гуманитарную интервенцию для лагеря, который мы с тобой и так бы обжили. Моника взяла мужа за руку, мерно подрагивая от волнения. – Значит, Мику – и так достаточный наблюдатель. – А учитывая то, что в каждом лагере есть Мику… – брови Вожатого поползли вверх, – лагерь должен быть очень живым по всей системе. Но это противоречит их наблюдениям. Японка с серьёзным выражением лица подняла палец. – А вот это уже загадка того самого эффекта наблюдателя, особенно если один из фотонов наблюдает за другими. Обладая не только корпускулярно-волновой двойственностью, но и бото-сознательной. Семён жевал картошку, силясь осознать. – То есть, чтобы быть живой в живом лагере, ей просто нужно быть живой? Моника погладила мужа по плечу. – Что-то типа того. Но никто из нас, я так понимаю, не знает, как это запустить. Люди не очень понимают, как создать сознание. Как создать целый искусственный лагерь – понимают. Как нарожать людей – понимают. А как получить сознание – не понимают. Супруги сидели, смотря друг на друга с любовью, и молчали. Мир стал чуточку понятнее и в то же время таинственнее. Было в этих мысленных шагах в неизвестность что-то от примитивной науки, смешанной с философией и обрядами. Оставив тарелки, пара ушла гулять по лагерю под чарующим светом звёзд, в интимном полумраке неяркого фонаря-луны. – Давай нарушим ход событий ещё немного, – попросила напоследок Моника, после чего зевнула и отвернулась от железной дороги. Супруги исчезли, а волны продолжили с шуршанием наползать на берег.