Твоя реальность

Их последний день в этом цикле начинался вовсе не в нём самом. Семён прекрасно знал, в какой постели проснулся. И закопошившаяся Моника подслеповато прищурилась, ещё не понимая, почему плохо видит. И почему всё вокруг такое холодно-синеватое. Перед непривычно небритым и осунувшимся лицом было знакомое, почти родное лицо, но усталое, с чуть изменившимся овалом и разрезом глаз. – Помнишь? – уточнил Вожатый. Губы девушки сложились в растерянную улыбку. – Теперь – да… – прошептала она. Не столько изменились они или мир, сколько исказился угол зрения. Всё то же нигде и никогда, всё те же тела, лишь напоминавшие настоящие. Просто за окном бушевала зима, а в душах – смущённая растерянность. Супруги встали перед зеркалом. Семён обнимал Монику за плечи, а она, приглядываясь, касалась то гусиных лапок в уголках глаз, то натягивала кожу на шее, но потом резко обернулась и положила ладони на скулы мужа. Ощупывала, словно слепая, стараясь запечатлеть черты, не используя зрение. А потом, с застывшим взглядом, принялась шептать, едва заметно покачивая бёдрами: Я снимаю свои глаза, Разглядеть чтоб рукой лицо. Так коснись же в ответ меня И развей холод и тоску. Паутиной морщин и льда Накопились на мне года. Вновь снимаю с себя свой крест. Вот бы снял кто меня с креста. Кровь струится в руках и с них. И рубиновый дождь – с небес. Я хочу целовать тебя. Руку дай, нам не нужен зонт. Мы купаемся – в чём нельзя. Потому что никак – нельзя. И касаемся мы – любя. Потому что вот это – жизнь. Губы. Шёпот рвёт тишину, Словно рясу и цепи. Боль. Я хочу испытать ещё. Продолжаем касаться-зрить. Вожатый просто прижимал жену, надеясь, что этим сможет поделиться с ней хоть толикой тепла и уверенности. – Так странно… – наконец снова заговорила Моника. – Так хочется сбросить весь этот морок и наконец увидеть тебя настоящего, показать себя реальную… – Прикрыв глаза, женщина покачала головой. – И в то же время хочется оставаться в доброй сказке. – Подняв голову, она, хлопая ресницами, уставилась в глаза Семёна. – А ты, ты как думаешь? Он улыбнулся и кивнул. – Эта бесконечность слишком дурная, чтобы продолжаться всегда. И в то же время такая привычная и комфортная, как разношенные и чуть ли не убитые тапки. Думаю, мы ещё встанем перед этим вопросом. Но пока, наверное, хочется хоть сколько-то беззаботно побарахтаться в лете и молодости, потому что потом слишком быстро наступят осень и года, и жизни. Супруги держали ладони на лопатках другу друга и понимающе печально улыбались. Затем наконец поцеловались и снова, оторвавшись, принялись смотреть друг на друга. – Вот такая ты. И влюблён я в тебя ничуть не меньше, – заверил Вожатый. Моника чмокнула мужа и, направившись на кухню, с удивлением заметила, как Семён метнулся за гитарой. Он аккуратно занёс её и поставил в угол дожидаться своего часа. Что-то подсказывало: «Не мешай, это лучшее, что можно сделать». Не церемонясь с правдоподобием, супруги решили даже не заглядывать в холодильник и материализовали себе еды. Вегетарианская пицца – это должно было устроить и порадовать обоих. Затем четвертинка арбуза. – Странно, лето да лето, а их уже лет сто не ел. – Я тоже давно, но они дорогие. Семён коснулся кончика носа жены. – У нас – нет. А уж этот, – он махнул головой, – и подавно. – Вот и славно. Мирно окончив завтрак, Семён вернулся к гитаре и, сев у окна, начал подбирать слова и аккорды. То и дело хмурясь, притопывая, ставя гитару и прожигая стену взглядом. Иногда хлопал в ладоши или по гитаре. Беззвучно шевелил губами. А Моника тем временем пила чай, или рылась в шкафах, или наблюдала за мужем, занятым делом – чем-то стоящим и радующим. Наконец Вожатый отставил гитару и, тяжело дыша, попросил кофе. – Может, чего покрепче? – Может. Но не сейчас. Мне нужны будут концентрация и связки. А если приму, будет не совсем то. Обеспечив супругу чашку кофе и понимая, что сама больше в городе пить точно не готова, девушка упёрлась локтями в стол и сложила руки домиком. Ожидая. В этой и любой другой реальности они вместе. Они друг для друга. Наконец-то. Закончив пить, Семён вернулся на свой стул, взял гитару, и зазвучали с незамысловатых аккордов. «Была б тут моя электруха», – можно было разобрать по губам. А затем он запел то, что просилось наружу настолько, что сложилось в слова и музыку. Время – дорога-змея и змеится, как дым. Я понимаю, что всё быть не может простым. Но почему-то за дверью стена или взрыв. Я не сдаюсь, я не тот, кто заплачет навзрыд. Бесконечное ничто. Бесконечное всегда. Всё всегда к чему-то шло, Шаг и два шага назад. То, что случилось давно, сотню раз прощено. Рай вместе с адом сольются в сияющий шторм. То, что случится потом, искупает любовь. Не обесценит повтор – ну и пусть вновь и вновь. Бесконечное ничто. Бесконечное всегда. Всё всегда к чему-то шло, Шаг и два шага назад. Мы в лабиринте зеркал, где меж них только дым. Мы в восемнадцать забыли, как быть молодым. Мы нарезаем круги, траектория – жизнь. Я попрошу одного – мою руку держи. Бесконечное ничто. Бесконечное всегда. Всё всегда к чему-то шло, Шаг и два шага назад. Шаг и два шага назад. Шаг и два шага назад. И с пути бы не сойти. Шаг и два шага назад. И куда же выведет Шаг и два шага назад? Слова отзвучали, и пальцы сиротливо перебирали струны, словно просыпающийся песок. Моника вздохнула как-то особенно тяжело, подвинулась поближе и положила ладонь на бедро мужу. Семён поставил гитару и взял руку жены в свою. Стоило песне дозвучать, что-то затрещало под потолком. Лампа мигнула. Затем из жёлтой стала стремительно становиться серой, будто что-то выпивало из неё цвет. С тоскливым подвыванием лампа погасла, оставив комнату лишь с естественным освещением. А за окном так же резко начало смеркаться. Застонала метель. С оглушительными хлопками полопались лампы на фонарях. От рамы засквозило смертельным холодом, а на стекле стали вырисовываться какие-то бесноватые узоры. Но разглядеть их не было возможности: всё тонуло во мраке, а подниматься и приближаться не хотелось. Супруги льнули друг к другу. – До скорой встречи в нашей ирреальности, – успел прошептать Вожатый. Поцелуй. И ничто – без света и ощущений. А затем Вожатый и Воспитатель вновь открыли глаза, но уже в своей постели в домике «Совёнка».