Твоя реальность

Снова было начало последнего дня их Помпей. Но начало ли? Единственным более-менее надёжным вариантом узнать это здесь и сейчас были телефоны. Оба показывали полдень. Отложив устройства, пара обнялась. – Что улыбаешься так хитро? Радуешься, что у тебя снова молодая жена? Семён покачал головой. – Нет, всё та же. Красивая. А вот молодыми и беззаботными мы уже не будем, кажется, никогда. Знаешь, что я думаю? Моника усмехнулась. – Откуда бы мне? Ты другой человек, могу об этом тебе даже выдать справку! Другой вопрос – что можно догадаться. Они снова обнялись, не ощущая желания подниматься из постели. Вроде бы лагерь пуст, а обязанности и рок будто придавливали к земле. – М? – Семён обратил внимание на излишне подвижную мимику супруги. – Мы сейчас в максимально пустом лагере, а из задач у нас – только мы сами. Пока можем себе позволить быть разбитыми. Но потом надо собраться, чтобы собирать других из осколков. Вожатый улыбнулся. – Может, чужая беда мобилизует: мол, эй, не кисни, ты нужен если не себе, то им всем! И сразу столько сил и идей… Знаешь, я хочу помочь и тебе, – он чмокнул японку в нос. – Вот так пройдём всё – и доберёмся до нашей счастливой концовки. – Нашей реальности. – Конечно. Потянувшись, Семён покинул кровать и посмотрел в окно. – Скоро мы снова окажемся в полном лагере, но, наверное, не обживём его как следует. Возвращаться в него мы будем из чужих витков уже уставшими. И лагерная жизнь будет проходить мимо нас. Моника обняла мужа со спины. – Ну, как обычно и происходит у взрослых с работой. Только чаще из окна город видно, чужой такой, а люди в нём на удивление мелкие. Смотришь вниз – и не знаешь, существуют ли они на самом деле, если не спускаться, или всё это модель. – Муравьиная ферма? – Кивок девушки. – Или карта в симуляции. Только наша симуляция, в отличие от той, совсем крохотная, зато уютная. Может быть, потому что без вида с той ледяной высоты. Семён зябко повёл плечами. – А в моём городе? Моника усмехнулась. – Я не помню там людей на улицах в виде из окна. От этого спокойнее – словно это просто пейзаж. Ни к чему не обязывающий. Через некоторое время голод взял своё – и пара наколдовала себе обед прямо на месте. – Твой любимый чай, как я понимаю? – Да, привет нам из прошлой жизни. А это пицца с ананасами? – Во-первых, да. Во-вторых, кто-то внёс её в код. В третьих, кто нам запретит? И тут телефон Вожатого пиликнул. Парень посмотрел на экран, после чего бросил аппарат на кровать. – Что там? – Одна шутница за нами следит. Угадайте, что написала. Японка отмахнулась. – Слишком прозрачно! Они рассмеялись. За разговорами в домике день начал подбираться к концу, и невыносимой стала тяга выбраться наружу. Если не в настоящую, принадлежащую только им, жизнь, так хоть в их собственный лагерь. Последняя прогулка последних людей в этом мире. То и дело топая и слыша в ответ на глухие удары по земле лишь тишину, японка кивала себе, хмурилась и шла дальше. А в ответ на вопросительные взгляды мужа лишь смущённо улыбалась. На площади Моника, наклонив голову, замерла у изваяния. – Хех. Что-то в этом неправильное. Стоит тут. Возвышается. И он останется последним? – она скрипнула зубами и обратилась тихо: – Сём! Тот сразу же подался вперёд, ожидая пояснений. – М? – Я же правильно понимаю, что ты хорош во взрывном деле? Вожатый ухмыльнулся и кивнул, сам не замечая, как на глаза наполз зловещий мрак. – Как никто другой. Как минимум, в этом лагере. – Затем смущённо добавил: – Ну, по понятным причинам. Моника улыбнулась и нежно провела по щеке любимого. – Я просто хочу немного покричать в пустоту. Поможешь? – Всенепременно! – отозвался он с энтузиазмом. Как давно он не занимался этим. А уж по чьей-либо просьбе… – Сама я, по понятным причинам, не смыслю во взрывчатке. Давай покажем этим «борцам» их место. Кивок. – Нам враждебны златые кумиры, ненавистен нам царский чертог,* – фальшивя, пропел Семён. – Правда, мне нужны ингредиенты. Хм-м-м. Медпункт сожжён. Значит, ни обычного угля, ни консоли. Можно на удачу всё-таки сунуться к клубам и их компьютеру… – начал вслух рассуждать Вожатый. И тут на плечо ему легла ладонь жены. – Сё-о-ом. – Она развернулась и подалась вперёд. – Совет дня от Моники по сотрудничеству: если у тебя просят помощи, это не значит, что тебе нужно всё сделать в одиночку! Я неплохо управляюсь с консолью. Просто скажи, что нужно. Вожатый поцеловал жену. – Действ-вительн-но. Спасибо. Так, сейчас скажу. …Не так много времени ушло, чтобы приладить взрывное устройство на постамент Генды. – Как следует бахнет? – уточнила японка. Семён горделиво выпрямил спину, упираясь руками в бока. – На славу. Не чета Алискиной бомбе. Хм. Сейчас подожгу – и валим отсюда. Щёлкнула зажигалка. Язычок пламени лизнул шнур, и огонёк побежал. Без лишних слов Вожатый дёрнул Монику за рукав и перенёс с собой на угол площади. – Этого хватит? Нас не посекут осколки? Или… – Да, не факт! Он выставил руки вперёд, и блестящая преграда отделила людей от взрыва. Раздался грохот, полыхнуло, и часть площади окутал дым. Затем лагерь огласил треск, а за ним последовал глухой удар. В ушах звенело. На преграде можно было заметить пару расползавшихся трещинами сколов. Взявшись за руки, супруги направились к постаменту. Расколотый и в копоти, осиротевший постамент уже не давил монументальностью и высотой. Рядом лежал поверженный колосс. На спине, почерневший, бессмысленно смотрящий в небо. Моника в ужасе ахнула, увидев, что у Генды не было правой ноги. И закрыла себе рот ладонями, когда разглядела на земле «нимб» из сажи и гранитной крошки вокруг затылка изваяния. Из глаз потекли слёзы, и девушка принялась их вытирать. Семён увёл её прочь, но картинка так и стояла у Моники перед глазами. Нескоро воспоминания и боль наконец отпустили, позволив просто замереть в объятиях мужа. Солнце подкрадывалось к горизонту. Умирающее светило одаряло мёртвый лагерь прощальными горстями фотонов. – Я вижу, как закат стёкла оконные плавит, – пропел вполголоса Семён. И вот они снова направились туда, куда звало сердце. Моника курила на крыше библиотеки. Всё было слишком, слишком, слишком, слишком неправильно. И подходившая к концу неделя, и готовившаяся начаться новая. Вскочив, японка сделала несколько шагов от края, сжала кулаки и, тяжело дыша, потрясла головой. И так пережатая пальцами сигарета переломилась, и тлеющий кончик отлетел в ногу. И, как водится, не обжёг, загаснув в падении. А хотелось почувствовать что-то, кроме всепоглощающей вины и дурных предзнаменований. Моника снова опустилась на колени. Рядом с ножом, что умыкнула из столовой, и случайно найденными заколками, одна из которых до рези в глазах напоминала бантик. Взявшись за лезвие, девушка, горько улыбаясь, провела рукоятью вдоль предплечья. Просто переверни – и плоть расступится под натиском требовательной стали. Хлынет кровь. Затуманятся взгляд и сознание. Ненадолго, но стало бы легче. И никто бы точно не остановил: в мире без последствий допускается чересчур многое. Но выходом это не было. Выхода – вообще не существовало. Жизнь не ходит кругами, так что нельзя ничего изменить – можно лишь, идя дальше, что-то загладить… Выбросив с крыши нож, Моника закрыла ладонями глаза. Спустя несколько всхлипов она услышала гитару и то, как большая и тёплая спина прижалась к её спине. В печальную темноту проникала песня* Семёна. Меня уносят моря Моих надежд, что стоят, И не дают отступить, И не хотят умирать. Тошнотным глянцем страниц Бьёт по провалам глазниц. Я в сотый раз промолчу, Что мне наплевать На вечность холодов И бесполезность снов, В которых я летал. Крик перелётных птиц – По нервам сотней спиц – Напомнит, что я знал. Сколько было уже боли? Сколько… Горько. Каждый день так странно горько. Но только роли не изменишь, и только… Сколько будет ещё боли? Сколько? Песчаный берег души, В которой спрятал ножи. Луна зовёт меня выть И не даёт тихо жить. Табачным дымом под дых – Я застонал и притих. Сырой бетон под щекой Не даст мне забыть Про вечность холодов И бесполезность снов, В которых я летал. Крик перелётных птиц – По нервам сотней спиц – Напомнит, что я знал… Открыв глаза, Моника повернулась и обняла мужа. Стало легче. Чуть легче, но уже настолько, что можно было улыбаться. – Спасибо, Семён. Спасибо. – Она тяжело вздохнула, а он обнял одной рукой, а второй держа гитару. – Без тебя я не могу… Вожатый усмехнулся. – Можешь. Ты сильная, ты умная, ты классная. Она покачала головой. – Не могу. Мы уже проверили. Без тебя могу не я – она, прошлая я. И ни к чему хорошему это не приводит всех. – Перед глазами снова была Мику. В петле. А потом умирающая на площади. – Никого это к добру не приводит… Японка всхлипнула, и в голову начали приходить строчки. И Моника их шептала, холодея и не сдерживая тоску. Кожу сними, разбросай по лесам кишки. Поле засей костями моими. Будь Тем кто положит жизни конец – даст жизнь. Тем, кто проложит лучший возможный путь. Выстрой ограду – ты зубы мои посей. Волосы ветром станут. Пусть унесёт Боль и обиды. И ласковой будет смерть: Я закрываю долг, обнуляю счёт. Реки из крови, озёра, мои моря – Я растворюсь в атмосфере, прольюсь дождём. Тело – лишь клетка, всего лишь моя тюрьма. Освободи: воля дарится палачом. Вожатый прижал жену и принялся целовать в макушку, не решаясь встретиться взглядом, но желая согреть и выразить нежность. – Я обещаю, ты будешь жить. Лучшая ты в лучшем из миров, – прошептал он. Моника уткнулась ему в плечо и поцеловала. Супруги замерли – стоя на крыше в преддверии заката. Где-то сзади прогремел гром, словно вот-вот на «Совёнок» должен был обрушиться дождь. Нигде не было видно ни одного отсвета от молнии, которая, по всем законам, опережает звук. – Занавес закрывается, – хмыкнув, прокомментировал вожатый. – Сядем на дорожку. Они устроились на краю крыши, держась за руки и болтая ногами в воздухе. Запахло озоном, как и полагается в грозы. Телефон едва слышно пел:* Ярко сиять мёртвой звездой, Падая в каменный край. Снова сгореть хрупкой мечтой И опуститься в рай… Супруги не поняли, когда уснули и кто первым. Просто знали, что, хотя продолжили держаться за руки, под спинами теперь не крыша библиотеки, а сидения «Икаруса». Симуляция играла даже своими работниками. Они с тревогой выходили из автобуса, взявшись за руки. Каждый шаг к воротам – как по минному полю. И тут показалась пионерка – она, лучезарно улыбаясь, без лишних слов бросилась на шеи друзей. – Привет-привет-привет! – затараторила девушка. – Меня обычно никуда не зовут, но я Мику, и вы зовите! Супруги обняли её. – Привет, дорогая, – произнёс Вожатый. – Привет! – теплее сказала Воспитатель. Отстранившись, пионерка поправила галстук и юбку. – Ну, что, с началом новой недели всех нас! – она сделала реверанс. – Нормальной недели, – она говорила удивительно медленно и весомо, слова походили плавные движения смычка по струнам. Прости, Сенечка, что твоё возвращение получилось несколько смазанным… Семён подмигнул. – Я смотрю, ты никуда не торопишься. Мику снова лучезарно улыбнулась и склонила голову на сложенные ладошки. – Ой, заметил, здорово! Виола мне намекнула, что у нас впереди явно много спокойного времени. Так что я решила наконец поверить ей и тебе, Моника. – Она погладила подругу по плечу. – Ну, что? Вы пойдёте со мной снова?