не беси, suka

— Круцио. Голос звучит тише и намного более усталым, чем опечатывается у нее в голове; зубы сжимать не получается в очередной раз, она кричит хрипло, сжимаясь на полу, сжимаясь в сраную позу эмбриона. Кости плавятся, кажется, кости ломаются и хрустят, у нее в глазах паника, а палочка лежит всего в метре от руки. У Долохова во взгляде ни злости, ни того самого упоения чужой болью, о котором он сам постоянно ей говорит. Он смотрит на нее устало, и, сука, паскуда, злит, блядь, только больше. Размешивает сахар в чашке и скашивает на нее взгляд. — Мне повторить или ты все же доползешь, blyad? Белла слышит его через вакуум словно, звуки доходят плохо; кости плавятся во второй (на самом деле она со счету сбилась) раз. Пальцы тянет к палочке, другой рукой в пол упирается, встать пытается. Он смотрит на нее сверху вниз, она зубы все же сжимает, сама почти не слыша собственных глухих стонов. И почти касается пальцами палочки, когда он ногой отшвыривает ту на другой конец комнаты. — До чего же ты жалкая, ты хоть понимаешь это? Она пальцами за штанину его цепляется, ногтями разве что не рвет. И головой бьется больно об пол, когда он опускает свою палочку. Когда кости перестают плавиться, а она все так и сжимает край его штанины и дышит тяжело-загнанно. Воздух свистит в легких, свистит во рту и в носу. Она глаза прикрывает, а по сведенным скулам он видит отчетливо: злится. Она злится, а ему это и надо. Ей нужно разозлиться, тогда она и выдаст нормальный результат, а не эту насмешку над всеми потраченными усилиями. Он руку ей протягивает, и она, распахнув резко глаза, отпихивает его руку злобно. — Я устала, кто же знал, что для тебя пять порций подряд мало. — Устала она, — фыркает он и шаг в сторону делает; она только теперь замечает, что все еще его штанину держит. Пальцы разжимает, а он доходит до стула и садится, палочку кладет рядом с собой, слишком близко к руке (ему и палочка не понадобится, она знает, но пытается просчитать, как именно застать его врасплох). — Оппозиции скажешь, что устала, blyad, может, они тебя даже пожалеют. Встать с пола получается спустя несколько секунд концентрации и уговаривания собственного тела. Ее ведет в сторону совсем немного, но злости больше, злости в разы больше в крови, чтобы она поддавалась таким слабостям. — Они не пользуются непростительными. Или ты не в курсе, Долохов? — Если ты такая умная, то это надо показывать, когда получаешь очередной Круциатус в спину. Белла не отряхивает платье, не поправляет волосы. Лишь за палочкой своей направляется, а он выдыхает тяжело себе под нос, переносицу трет. И хочет просто, блядь, выпить. Потому что все это — оно его утомляет; она его утомляет. Из него преподаватель пускай и неплохой, но точно самый заебавшийся. Он пьет остывший практически чай и думает, что лучше бы заменил его водкой. Лучше бы точно заменил его водкой, потому что он даже пьяный справится с ней. С ее гонором справиться, правда, сложнее. — Долго это будет продолжаться? Белла возникает на соседнем стуле, а он взгляд на нее всего на секунду переводит, снова взглядом утыкается в стол перед собой. Голова трещит, вряд ли от ее криков, но точно от кучи звуков, от которых он отвыкает уже, спасибо, блядь, Лорду, который хочет, чтобы он возился с женой Лестрейнджа вместо нормальных вылазок и заданий. — Столько, сколько Лорд посчитает нужным. — Я про Круциатус исподтишка, Долохов. Он выдыхает тяжело и сплевывает на пол (она хотя бы уже не морщит нос; раньше морщила). — Пока ты, blyad, не научишься реагировать, suka, а не доверять моему благородству. С благородством и жалостью к лежащей даме можешь обратиться к Розье. — У меня есть реакция, — парирует она; а он замечает, как у нее пальцы подрагивают. Как она руками в собственные локти вцепляется, лишь бы он не заметил, как ее трясет после пыток. — Нет у тебя реакции, малая. Только слепая злость. И звучит устало. Звучит беззлобно даже. Долохов взгляд на нее поднимает и ждет уже, что она спорить будет, но Белла только пальцами крепче локти свои сжимает и смотрит на него практически спокойно. Он не помнит, с чего вдруг она стала «малой», просто как-то пришлось на язык. Пришлось на язык, а она не одернула. Не то чтобы если бы она одернула, это бы хоть как-то повлияло на его привычки и манеру общения. — Ты жрала хоть сегодня? Она губы поджимает и смотрит все так же, прямо перед собой, четко ему в глаза. Он терпеть не может ее этот гонор, ее этот железный стержень, который слишком явно виден, несмотря на задетое самолюбие и растоптанную гордость. Долохов со стула поднимается и доходит почти до коридора, когда она голос подает. Уверенный, твердый, совсем не дрожащий и не хрипящий, как стоило бы ждать. — Я научусь. — Куда ты, suka, денешься. Я от тебя не отстану, пока не научишься. Белла улыбается осторожно, едва заметно. Он смотрит на нее несколько лишних секунд. И знает прекрасно, что она слишком молодая, что она женщина, блядь, что если Лорд хочет получить из нее Пожирателя, то ему придется загнать ее, ему придется поднимать ее в шесть утра Непростительными, слушать ее хриплые крики и смотреть, как она пропускает очередное заклинание, не отбивая. (Сам в ее возрасте уже был убийцей, херовым убийцей, пускай еще и не по своей воле.) — Посмотрим, что у меня есть пожрать для избалованной мадам Лестрейндж, — усмешка получается хриплой. За «мадам Лейстрендж» и эту усмешку она бьет его Круциатусом прямо в грудь под звуки бьющейся тарелки, едва он возвращается. — Я же говорила, что научусь. И за свою минуту триумфа и самодовольства теряет палочку, которая вылетает у нее из руки, бьется о стекло в окне. Долохов ее за руку на себя дергает, и Белла ждет злости, ждет уже, что он отвесит ей оплеуху. Но он смеется. Смеется, блядь, максимально дезориентируя ее этой своей реакцией. — Неплохо, — говорит он. — Но ты просчиталась с невербальными. А учитывая, что в моем случае ты даже знала, что они тебя ждут, ты просчиталась вдвойне. Она руку одергивает, но он лишь крепче пальцы на ее предплечье сжимает. — Не просчиталась. Кто знал, что ты вообще хоть что-то сделаешь под пытками? — Это я и называю просчетом, малая. Он отпускает ее руку и короткий смешок давит. На ноги поднимается и громко зовет домовика, чтобы убрал тут все нахер, блядь. И когда он оборачивается на нее, то снова смеется. Хрипло, у него всегда смех хриплый или только сейчас? Волосы со лба назад зачесывает пальцами, снова переносицу трет. — Ничего я не просчиталась. Звучит упрямо, звучит настойчиво. А он протягивает ей ее же палочку. И Белла, пускай и лишь мысленно, признает, что не зря, пожалуй, ее отправили именно к этому херовому русскому.