There's nothing like us

      — Господин, — Намджун протягивает мужчине белый платок, которым тот раздражённо вытирает разбитые костяшки на руке.       — Мне кажется, что люди наподобие тебя думают, что бессмертны, — начинает предварительную речь Чонгук. Ему всегда нравилось тянуть время в такие моменты. Он чувствовал, как мучается жертва, как изнемогает от нетерпения и сама просит, чтобы её наконец прикончили. А ещё… Чонгук не любит спешку. — Почему вы все всегда считаете, что вам всё сойдёт с рук. Люди — такие глупые существа. Такие беспомощные, — на последних словах зубы Чона жалобно скрипнули от того, что их очень сильно сжали друг о друга, а рукой он грубо цепляется за волосы Шину, запрокидывает его голову назад.       Ему совсем не хотелось смотреть в глаза такому отродью, но надо было удостовериться, что его глаза больше не блещут жизнью. Убедился. Глаза Шину были пустыми. Словно тело давно уже погибло, а их оставили наблюдать за всем остальным. Жалкое зрелище.       — Ты, блядь, даже не надейся, что я просто убью тебя, — злобно, на грани спокойствия и агрессии, проговаривает президент. Он брезгливо разглядывает порез, начинающийся на щеке и уходящий прямо вниз до самого живота. На нём тоже были мелкие порезы и куча гематом. — А я смотрю, ты с ним хорошенько наигрался, — хмыкает Чон, кидая мимолётный взгляд в сторону.       Мин, сидящий недалеко в кресле, глубоко вздохнул. Помимо них двоих, в помещении находились ещё Намджун и трое охранников. Подвал, находящийся за особняком, освещали горящий камин и пара свечей на стене. Вся атмосфера была по себе очень мрачная, напряжённая.       — Теперь моя очередь, — после этих слов Чонгук берёт в руки плеть. Проводит по ней, ощущая маленькие рубцы, которые способны принести немаленькую боль, и жадно облизывается. После замаха следует незамедлительный удар, второй, третий и ещё, и ещё неизмеримое количество. Подвал был наполнен громким визгом плётки, криками боли. Чон не остановился бы, но Юнги прервал его, положив руку на плечо. Он с удовольствием превратил бы Шину в простой кусок мяса.       — Чонгук, он больше не выдержит, — будничным тоном проговаривает Мин. Президент тотчас же возвращается в реальность, кровавая пелена наконец спадает с его глаз, он отшвыривает плётку в сторону и садится обратно в своё кресло.       — Шину, что же ты молчишь? Может, скажешь что-нибудь? — Мужчина, висевший на цепях у стены, не смог даже промычать в ответ. Тело Шину было располосовано так, что чистых участков не было видно. Раны были глубокими настолько, что кое-где можно было увидеть просветы костей. — Как тебе угодно. Надеюсь, ты ничего не имеешь против того, что тебя немного искупают?       После слов президента двое из охранников подошли к Шину с тазом воды, над которой вился пар. Охрана стоит, дожидаясь кивка Чонгука, и, получив его, они выливают кипяток на только что располосованное плетью тело. Шину закричал так, что в конце его голос исчез вовсе, а сознание покинуло его. Болевой шок.       — Приведите его в сознание, — холодно приказывает Чон, постукивая пальцами по деревянному подлокотнику.       Неизвестно сколько прошло времени, когда полуоткрытые глаза Шину снова были направлены на Чонгука. И, смотря в них, он наполнялся яростью! Его просто начинает раздирать от приступа агрессии. Мало, мало, чертовски мало получил он за содеянное. Чон срывается с кресла, хватает голову мужчины и поднимает её, чтобы взглянуть в бесстыжие глаза.       — Кто, блядь, разрешил тебе трогать моё?! Какого хера ты даже посмел посмотреть в её сторону?! Я тебе жизни не дам. Ты забудешь к чертям, что такое жизнь. Жалкое существование — вот что тебе остаётся. Ну, а чтобы ты точно не забывал, я оставлю тебе небольшой презент, — алчная ухмылка появляется на губах, и президент отходит от Шину, с отвращением отталкивая его голову. — Приступайте! — приказывает он уже ожидавшим приказа охранникам.       — Слышал что-нибудь про тавро? В своё время его применяли хозяева, чтобы пометить свою скотину, затем такие знаки дарились заключённым. Показательная вещица, я считаю, — проговаривает Чонгук, с наслаждением наблюдая за тем, как его люди подходят к Шину и немедля прикладывают раскаленное железо к коже. В том месте, где очень медленно стучит сердце. Шину опять орёт, срывая последние капли голоса. После такого крика многие перестают говорить, теряют возможность даже слово сказать. Поэтому, когда процедура клеймения прекращается, он молчит. И, кажется, опять потерял сознание, а на его теле горящим чёрным цветом выжжены две большие буквы «JK».       Чонгук продолжал бы свою тираду ещё какое-то время, но слышит крики со своим именем. И если бы это была не Нунг, он и ухом не повёл сейчас.       — Юнги, закончи тут сам, — резко кидает он Мину и исчезает. От волнения и страха дыхание сбивается. Он немного успокаивается, когда понимает, что ничего существенного не произошло. Ли спит. Одеяло скомкалось у неё в ногах, и она ворочается, крича его имя. Чон укрывает её опять и со всей силы прижимает к себе, не заботясь о том, что это может принести ей дискомфорт. Его имя звучит из её губ уже реже и… Президент очень надеется, что этот крик не означает страх в его сторону. Потому что…       — Ты не должна меня бояться, милая. Ты единственная, кому точно не стоит бояться, — шепчет в темноту, гладя девушку по голове. Врач сказал, что серьёзных физических повреждений не обнаружено, однако за её психическое состояние он не мог ручаться.       «Господин Чон, каждый переживает эту травму по-своему. Единственное, что я могу вам посоветовать, это не оставлять её одну».       Чонгук уверен, что Нунг достаточно сильная, чтобы не резать себе вены и не бросаться с крыши, однако как она будет воспринимать этот мир после случившегося — неизвестно. Но Чон точно для себя решил, что сделает всё возможное, чтобы… Чтобы что? В последнее время он испытал спектр больших эмоций, которые не ощущал на протяжении долгого времени. И ему это не нравится так же, как и то, что у него появилось слабое место. Когда он успел привязаться к девчонке, сложно сказать. А понять причину — сложнее. Однако Чонгук давно всё понял, но идёт наперекор, потому что повторять ошибки прошлого нельзя. Вампирам нельзя привязываться, нельзя влюбляться, нельзя становиться одержимымыми. Чонгук уже нарушил одно из собственных правил.       От Ли нужно избавиться. Поставить на ноги, вернуть к обычной жизни и исчезнуть — кричит одна часть разума, а другая напоминает, что тогда Чон упускает не до конца изученный экземпляр крови, настоящее сокровище.       Об этом он подумает потом. Скоро рассвет. Нунг спит спокойно, не кричит и доверчиво жмётся к мужчине. Чонгук тоже закрывает глаза, чтобы спокойно обо всём подумать.       Вампиры не спят.

***

      Когда Чонгук вернулся в комнату, которую покинул буквально три минуты назад, кровать была уже пуста, а из душа слышался умеренный шум воды. Мужчина вздохнул, заставляя себя поверить в то, что, возможно, всё обошлось. Поэтому он спустился на первый этаж и попросил приготовить лёгкий завтрак, а когда снова поднимался в комнату с подносом еды, старался не думать о том, что скажет ей.       В душе по-прежнему текла вода, и Чон насторожился. Поставив поднос на тумбочку, он подошёл к двери.       — Нунг, с тобой всё в порядке? — В ответ тишина. — Нунги, ответь, иначе я войду!       Никто ему снова не ответил. Чонгук резко раскрывает дверь и застывает на пороге.       Ли стоит под струями воды, от которой исходят облака пара, а её кожа приобрела уже ярко-красный цвет. И то, что на неё льётся настоящий кипяток, девушку совсем не заботит. Она поднимает полностью безэмоциональное лицо и смотрит на Чонгука пару секунд, прежде чем по её щекам потекли слёзы. Он мгновенно подбегает к ней, выключает воду и боится притронуться к ней, так как кожа могла бы жечь, однако она сама тянется к нему, обнимает за шею и жмётся лицом в район ключиц.       — Чонгук… Это всё ты! Ты виноват! Это… всё из-за тебя! — ревёт и сквозь всхлипы бормочет Ли. И Чонгук понимает, принимает свою вину. — Ты! Только ты! — продолжает истерику она.       Чонгук поднимает её на руки, несёт в комнату и сажает на постель. Её нагота не смущает никого.       — Чонгук! Убери их! Убери! — кричит она, сжимая руками его плечи.       — Что убрать? Нунг, что убрать? — старается понять Чон.       — Его грязные прикосновения. Они везде! Я их чувствую. Убери! Пожалуйста, я не хочу… Убери! — громкие всхлипы становятся более тихими, а голос переходит на шёпот. Нунг на последнем слове целует президента в холодную щёку.       — Нет! Ты не понимаешь сейчас, что говоришь, — Чонгук довольно грубо отталкивает её от себя.       — Это всё произошло из-за тебя! — верещит девушка. — Он трогал меня везде. Понимаешь, везде! Чонгук, умоляю, я не могу больше терпеть их, не могу! Тогда убей меня, я не могу! Я… — речь её прерывает глубокий поцелуй.       Чонгук с чмоком отстраняется и шепчет в приоткрытые губы, смотря в заплаканные глаза:       — И не говори, малышка, что я тебя не предупреждал.       Чон снова целует её. Глубоко, мокро и нежно. Хватит грубости. Его поцелуи лёгкие, нежные и холодные. Для её обожжённого водой тела они как лекарство. Его губы лёгкой цепочкой спускаются на шею, и Чонгук целует место своего укуса с особым трепетом, чтобы продолжить целовать после каждый синячок на её теле.       Чонгук чувствует, что в данный момент дарит этой девушке всю любовь, которая могла быть у него за время его жизни. А Нунг глубоко дышит и вплетает свои пальцы в волосы президента. Холодные губы приносят удовольствие, отрезвляют, излечивают, приводят в чувство.       Чонгук нависает над ней, упираясь сильными руками в матрас кровати, и смотрит в блестящие миндальные глаза. Целует, долго, тягуче и сладко, и шепчет, не сводя взгляда:       — Всё хорошо, теперь ты моя девочка. Моя малышка. Всё будет хорошо, — последние слова тонут в женском стоне удовольствия.       И теперь Чонгук понял, что никогда не отпустит её.

***

      — И что будет дальше?       — Они погубят друг друга, если не одумаются, — отвечает шатен, смотря в бездну, пока ледяной ветер ворошит его волосы.