VII
19 июля 2020 г., 15:11
Не дожидаясь звонка будильника, Томас побрел в гостиную и улегся на диван. И вскоре мать протопала на кухню, запахло кофе, а через час раздался ее крик «Подъем!» Настало время вставать, чтобы сделать шаг в новую, спокойную, лишенную Оно жизнь.
К слову, жизнь вроде как потекла по прежнему руслу, но стоило присмотреться, как можно было заметить множество перемен. Убийства прекратились, и город начал выздоравливать. Словно разбились кривые зеркала, искажавшие души людей, и выпустили на свободу добро. Томас не мог утверждать, что это произошло со всеми жителями, но мог судить, глядя на случайных прохожих, соседей, одноклассников. Даже Генри Бауэрс утихомирился. То ли и правда прекратилось влияние Оно, то ли в его случае визит в полицейский участок и возможность получить реальный срок за хулиганство сделали свое дело, но он действительно присмирел.
В общем, солнце стало светить ярче, тучи больше не сгущались над городом, а улицы Дерри перестали источать запах тревоги. Но, несмотря на это, Томас боялся отпускать от себя Ньюта хотя бы на шаг и, когда родители последнего снова укатывали в командировку, делал все возможное, чтобы мать позволила тому ночевать у них. В общем-то, положительные изменения в характере жителей Дерри Томас заметил после того, как осознал, что его вечно всем недовольная, грубая и деспотичная мать стала иной. Она больше не нервничала из-за ерунды, не придиралась к Томасу по мелочам и, что самое важное, стала куда добрее по отношению к Ньюту. Теперь уговорить ее разрешить тому остаться на ночь не составляло большой трудности. И, опять же, Томас не знал, что именно послужило причиной такого чудесного преображения: то ли тот факт, что зло, терроризировавшее Дерри, ушло на покой, то ли новая работа матери, на которую она с радостью сменила прошлую − постылую и ненавистную, − но итог не мог не радовать.
«Мне начинает нравиться этот городишко»,― сказал как-то Минхо, и Томас с ним согласился. Совсем недавно он ненавидел Дерри всей душой, а теперь тот превратился в обычный тихий городок. Томас нашел прекрасным слово «обычный» и нашел прекрасной свою жизнь, ставшую обычной. Ничто больше не выходило за рамки нормальности.
Клоун исчез. Письма в конвертах без адреса перестали приходить, а те, что в свое время доводили Томаса чуть ли не до нервного срыва, пропали. Он хранил все послания от клоуна, складывая их в нижний ящик стола, но когда после победы над чудовищем заглянул туда, то обнаружил, что ни одного письма на прежнем месте нет. Можно было бы подумать, что эта пропажа означала окончательное свержение клоуна, что тот сгинул, не оставив о себе ни единого напоминания, но так полагать было бы большой ошибкой. Последнее письмо − то, на которое Томас наткнулся в своем школьном шкафчике перед финальной битвой, − никуда не делось. Оно лежало отдельно от всех и давало понять: клоун вернется. Томас никому не сказал об этом и не нашел в себе сил избавиться от письма. Судя по тому, что находилось в конверте, времени на спокойствие у них было предостаточно, а заглядывать в будущее и трястись в ожидании неизбежного не хотелось.
Томас решил жить, как живется, и все шло хорошо, пока семья Терезы не задумалась о переезде в другой город. Томас знал, что когда-нибудь этому суждено будет случиться, что их путям рано или поздно придется разойтись. В конце концов, они с Ньютом тоже планировали после окончания школы покинуть Дерри, и до этого события им оставалось всего два года. Но, несмотря ни на что, новость застала его врасплох.
День, когда они провожали Терезу, выдался теплым, солнечным и совершенно не сочетался с той бурей, что бушевала тогда в душе. Несгибаемая и хладнокровная Бренда, обнимая подругу напоследок, рыдала, как ребенок, а Томас старательно удерживал себя от того, чтобы к ней присоединиться. Его не покидало ощущение, что корабль их дружбы получил первую пробоину. Последнее время их шестерка была неразлучной, Томас искренне полюбил каждого и даже не хотел представлять, как потечет существование, когда кого-то из друзей больше не будет рядом. Да и вообще, привычный ему мир, накренился, лишившись одной из опор. Томас всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда события выходили из-под контроля, когда случалось то, на что он не мог повлиять. А теперь из его жизни уходило что-то важное и дорогое, и от этого становилось невыносимо грустно.
Машина, навсегда увозящая Терезу из Дерри, скрылась за углом в конце улицы. Минхо с досадой пнул камень, и тот поскакал по дороге, по которой еще совсем недавно они ходили вшестером. Сорвав с куста лист, Бренда шумно высморкалась и вытерла мокрое лицо низом футболки. Ньют бросил на Томаса взгляд покрасневших глаз, а тот незаметно коснулся его руки, пытаясь согреться от холодной тоски.
Настроение у всех было на нуле. Молча побродив по улицам, они дошли до парка, но даже излюбленное место у реки не принесло облегчения. Наоборот, в тот день оно показалось пустым, неприветливым и чужим.
― Я так больше не могу,― нарушила тишину Бренда.― Пойду домой, нужно все осмыслить.
В сложившейся ситуации подобное решение показалось самым верным, и все согласились, что пора расходиться.
― Поверить не могу, что она уехала,― сказал Ньют. Поднявшись на крыльцо своего дома, он обернулся и бросил взгляд на полупустую улицу, будто надеялся увидеть там Терезу.
Когда-то Ньют не смог бы поверить, что будет жалеть об ее отъезде, но с тех пор все изменилось. Когда они открыто поговорили, когда оставили позади все недомолвки, их отношения наладились. Тереза не раз повторяла, что ей нравится пара Томаса и Ньюта, и тогда на лице последнего появлялась чуть смущенная, но счастливая улыбка. Томас чувствовал, что, произнося эти слова, Тереза не лукавит, чувствовал это и Ньют.
― Почему мне кажется, что мы больше никогда не увидимся?― спросил он, а Томас не нашел, что ему ответить.
Скучать по другу – это нормально. Рано или поздно боль утихает. Но плохо, когда тоску подпитывает ощущение утраты. Плохо, когда ты понимаешь, что друг не вернется.
Ньют приблизился к окну и открыл его, впустив в комнату свежий воздух.
― Останься сегодня со мной, Томми,― попросил он.
Его голос прозвучал так горько, что у Томаса язык бы не повернулся ответить «нет». Он еще никогда не ночевал у Ньюта. Несмотря на то, что мать изменилась, Томас все равно не решался заикнуться о ночевке. Да и от Ньюта приглашений не поступало. Они оба помнили, как мать Томаса относилась к этой идее, и не хотели злить ее лишний раз. Но в тот день был особый случай.
Подгоняемый решимостью, Томас быстрым шагом направлялся к дому, чтобы взять кое-какие вещи и, самое главное, договориться с матерью. Ньют шел рядом и иногда переходил на бег, будто опасаясь, что Томас передумает.
Услышав их заявление, мать недовольно поджала губы, но протестовать не стала, и Томас в очередной раз удивился силе перемен, что в ней произошли. Но тут его взгляд упал на Ньюта, который, скрестив на груди руки, ждал его, прислонившись к косяку. Когда-то Ньют точно так же стоял в дверном проеме, но тогда его голова едва доставала до верхнего края календаря, что болтался рядом на стене, а теперь этот край находился на уровне его плеча. Именно в тот момент Томас осознал, что они стали старше, уже не были теми двенадцатилетними детьми, на которых можно было орать и даже поднимать руку.
Возможно, мать могла справиться с детьми, а вот тягаться с подростками побаивалась, этим и объяснялась ее поразительная сговорчивость.
В дом Ньюта они вернулись за рекордно короткое время, к тому же внезапно начавшийся на последних метрах дождь заставил их мчаться сломя голову. Ньют тщательно запер дверь, и Томасу вдруг показалось, что эта дверь способна защитить их от чего угодно. Отгородившись от всего и от всех, они снова попали в свой собственный мирок, наполненный теплотой и спокойствием. Здесь не было зла, не было лжи и фальши. Только Томас, Ньют и плотно закрытая дверь.
Заварив чай, они прихватили по кружке и устроились на широком подоконнике в гостиной. Ньют уселся между ног Томаса спиной к нему, а тот, притянул его к себе, обняв свободной рукой. Запах дождя, просачивающийся сквозь приоткрытое окно, смешивался с ароматом чая, и Томас решил, что именно это сочетание и есть уют. Что именно так пахнет счастье.
― Представляешь,― сказал он,― когда-нибудь так будет каждый день. Не нужно будет отпрашиваться у матери или ждать, когда твои родители снова уедут по делам. Мы сможем быть вместе каждую секунду суток.
― Представлял уже тысячу раз,― отозвался Ньют и, запрокинув голову, положил затылок Томасу на плечо.― И мне чертовски надоело ждать.― Вернув голову в прежнее положение, он отхлебнул чай и поинтересовался:― Ты хотел бы жить в доме или в квартире?
― В доме,― не раздумывая, ответил Томас.
― Я тоже,― произнес Ньют.― Только сперва все-таки придется в квартире перекантоваться. Сразу нам будет не по карману арендовать дом, а уж потом поднакопим.
Размечтавшись, он принялся описывать, в какой цвет выкрасил бы стены, какую мебель и куда бы поставил, а Томас только кивал, соглашаясь с каждой идеей. Слушая, как Ньют планирует их совместное будущее, он понимал, что даже если тот вымарает стены в красный и наставит поверху зеленых клякс, выйдет здорово. Неважно, какого цвета стены будут оберегать их будущее, важно, что они оба хотят, чтобы оно поскорее наступило.
Когда в дом начал вползать вечерний сумрак, они занавесили все окна и зажгли на первом этаже свет, вернув туда прежний уют. Теперь Томас угодил в объятья к Ньюту, когда они улеглись на диван. Он положил голову Ньюту на грудь, а тот обхватил его за плечи рукой и поцеловал в макушку. Томасу вдруг вспомнился он сам несколько лет назад – тихий, неуверенный в себе мальчик, без памяти влюбленный в ожившую мечту. Наверное, когда на небесах распределяли дары, все толкались в очереди за красотой, талантом и острым умом, а он, Томас, встал за удачей, раз мечта обратила на него внимание. Расстояние до недосягаемого Ньюта, измеряемое раньше в метрах, стихийно сократилось до сантиметров, а позже и вовсе престало существовать. И Томас знал, что ему вовсе не нужно походить на звезд из журналов, не нужно уметь играть на пианино или решать логарифмы, чтобы услышать от Ньюта «я люблю тебя, Томми».
Этот вечер запомнился ему на всю жизнь. Несмотря на горечь, вызванную отъездом Терезы, он выдался восхитительным. Это была их первая победа, первый шаг к долгожданному будущему, в котором не будет места посторонним, и это волшебное время, проведенное наедине друг с другом, им обоим чертовски понравилось. Томас впервые увидел, как спит Ньют (забросив правую ногу на примыкающую к стене боковую спинку кровати); узнал, что, принимая душ, он любит напевать какую-нибудь мелодию; попробовал подгоревшую яичницу, которую полусонный взъерошенный Ньют приготовил им обоим с утра. Томас влюбился в эти мелочи Ньюта, как когда-то влюбился в него самого, и его приятно грела мысль, что впереди их обоих ждет еще много открытий друг о друге.
Мать Томаса своего мнения не поменяла и все так же не была в восторге от того, что ее сын болтается в чужом доме, да еще и остается там до утра. Поначалу Томас пытался искать компромисс, чтобы не рушить те хрупкие отношения, которые у них с матерью выстроились, но, как ни старался, не мог одолеть силу, что тянула его туда, где ему было до бесконечности хорошо. Он все чаще принялся сбегать к Ньюту, и как-то так вышло, что едва ли не поселился у него. До сих пор они никогда не проводили столько времени вместе, к тому же теперь это перестало быть вопросом безопасности − клоун больше не появлялся, − так что никто и ничто не мешало им просто наслаждаться жизнью.
Томас стал по-настоящему зависим от совместных ночевок, и вскоре ему, как любому зависимому, привычная доза показалась недостаточной. Несмотря на это, мысли о чем-то большем заставляли его нервничать. Не давая им толком оформиться, Томас гнал их прочь, не желая разбираться, что с ними делать дальше. Но что-то, не считающееся с его мнением, постепенно брало свое, и он был вынужден позволить этим мыслям погостить в голове чуть подольше.
Томас ощущал себя шпионом, маниакально следящим за вожделенным объектом. Ньют всегда был для него номером один, но теперь Томас смотрел на него немного иначе и даже боялся представить, что тот подумает, если каким-то образом сможет заглянуть в его разум. Но, к счастью, заглядывать в чужое сознание Ньют не умел, поэтому те самые мысли окончательно там освоились, а сам Томас решил плыть по течению и ждать, пока время расставит все по своим местам.
Однажды перед сном они вышли на задний двор побросать мяч в корзину. У Томаса дела складывались скверно: всего четыре попытки из нескольких десятков оказались удачными, а вот Ньюту, наоборот, необычайно везло. Большей меткостью всегда отличался Томас, поэтому, выиграв, Ньют заметно обрадовался. Глядя, как тот сияет, Томас пожалел, что ему раньше не приходило в голову поддаться. В тот вечер Ньют выглядел особенно красивым. На его щеках появился румянец, глаза горели, а улыбка не сходила с лица.
Когда они улеглись спать, Ньют неожиданно разговорился. Он поведал, как ненавидел уроки физкультуры в начальной школе, как мелкий садист по имени Джереми при игре в вышибалы по-настоящему пытался вышибить из одноклассников дух, швыряя в тех мяч со всей дури, и как их училка, пожилая миссис Моррис, любила облачать свое дряблое старческое тело в шорты, едва прикрывающие морщинистый зад. Вспомнив эту картину, Ньют брезгливо поморщился, а затем рассмеялся.
Томас засмотрелся на него, как когда-то давным-давно смотрел в школьных коридорах – глазами, полными обожания и восторга. Тогда ему ничего не оставалось, как просто смотреть, зато теперь Ньют был его с головы до ног. Наверное, у Томаса помутился рассудок, раз он сам не заметил, как рука потянулась вперед, а пальцы расстегнули пуговицу на пижаме Ньюта. Тот смолк и воззрился на Томаса. В его взгляде не было упрека или непонимания, скорее, легкое любопытство. Томас нерешительно остановился, не зная, что делать дальше, а Ньют, кажется, ждал, желая выяснить, что же все-таки тот предпримет. Пауза затягивалась, и тогда Ньют сам расстегнул остальные пуговицы и сбросил рубашку. Взявшись за низ футболки Томаса, он слегка потянул ту вверх и отпустил, предоставляя тому возможность передумать. Томас передумывать не собирался, и живо от нее избавился, кинув на пол.
Ньют легонько толкнул его в плечо, заставив упасть на спину, а сам уселся ему на бедра, нависнув сверху. Тогда-то Томас понял, что на этот раз все происходит в реальности. Его тут же бросило в жар, и среди множества мыслей, мечущихся в голове, словно стая вспугнутых птиц, первой было − бежать. Бежать со всех ног, прячась от изучающего взгляда темных глаз.
Томас не считал себя привлекательным. Он не был красавцем, не мог похвастаться атлетическим телосложением, а в тот момент почувствовал себя совсем ничтожным. Прежние комплексы, которые, казалось бы, давным-давно изжила любовь Ньюта, снова проснулись в нем. Какая-то его частичка, несмотря на все поступки, что Ньют для него совершал, на все слова, что не уставал повторять, так и не смогла поверить, что именно его полюбил лучший парень во вселенной. Томас так дорожил этой любовью, так опасался подвести Ньюта, что готов был повернуть назад, лишь бы не допустить возможности дать тому повод разочароваться в нем.
Но вопреки его страхам, Ньют смотрел на него с нескрываемой нежностью и упоением. Губы Томаса дрогнули в улыбке: он не мог противиться этому взгляду. А еще не имел права пасовать, ведь лучшим способом подвести Ньюта было бы струсить.
Ньют выглядел абсолютно спокойным, как будто подобное было для него не впервой, а вот Томас нервничал ужасно. До него запоздало дошло, что кому-то придется быть ведущим, а кому-то ведомым. Он боялся обеих этих ролей, но был согласен на любую, и от этой мысли покраснел до корней волос. Со своими пылающими щеками он ничего сделать не мог, а вот разом вспотевшие ладони незаметно вытер об одеяло, и затем попытался натянуть на физиономию беззаботную улыбку. Та вышла крайне жалкой, и Ньют не мог не заметить его сконфуженность. Он выпрямился, увеличив между ними расстояние, и отвел мигом ставший каким-то тусклым взгляд.
Приподнявшись, Томас взял его за плечи и потянул на себя.
― Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?― спросил он.
Ньют коснулся его виска губами и, закрыв глаза, прислонился к его щеке своей.
― Знаю. И я люблю тебя, Томми, сильно-пресильно.
Несмотря на то, что Ньют казался невозмутимым, Томас чувствовал, как часто бьется его сердце, что давало понять: Ньют волнуется тоже.
С момента их встречи прошло немало времени. Они проделали долгий путь, превратившись из людей, которые только начинают присматриваться друг к другу, узнавать характер, привычки, мечтания нового знакомого, в тех, кто становится с партнером единым целым. Томас с завязанными глазами прошел бы по хлипкому мостику над разверзнутой бездной, если бы его за руку вел Ньют, настолько он тому доверял. И Томас хотел, чтобы Ньют знал, как дорого ему то, что между ними происходит, как бережно он относится к их чувствам и как трепетно хранит их в своем сердце.
Ньют подался вперед, но Томас поцеловал его первым, мягко и целомудренно, демонстрируя всю серьезность своих намерений. И хоть поцелуй длился всего несколько секунд, по телу Томаса побежали мурашки.
Когда-то он увидел, как в спортивной раздевался его одноклассник лизался с какой-то девицей, попутно жадно шаря руками по ее телу. Это было по-взрослому, наверное, кто-то сказал бы, что это выглядело круто, но Томас не разглядел в этом ничего, кроме грязи. В этом не было ни капли красоты, ни грамма того волшебства, что окружало их с Ньютом. В этом не было любви, ведь любящие люди не стали бы запускать руки друг другу в трусы на виду у всех.
Ньют провел кончиком носа вдоль шеи Томаса и поцеловал в ключицу.
― О чем задумался?― спросил он и аккуратно убрал волосы, упавшие тому на лоб.
Томас обхватил его за спину и прижал к себе.
― О том, что мне сейчас очень-очень хорошо.
Он видел, как уголки губ Ньюта устремились вверх. Ньют снова поцеловал Томаса в шею, затем в плечо, и если увиденная когда-то в раздевалке пикантная сцена оставила у того после себя лишь ощущение брезгливости, то эти, в общем-то, вполне невинные поцелуи заставляли кровь разгоняться по венам.
Ньют посмотрел Томасу в глаза, и тот почувствовал, как начинают путаться мысли в голове. Чего он боялся? Почему хотел отступить? Как же глупо было бороться с самим собой, подавляя желание. Он вновь коснулся губами губ Ньюта, на этот раз смелее и настойчивее, и тот ответил ему тем же. Томас не знал, как ощущается опьянение, но решил, что это оно, когда сознание стало уплывать. И чтобы провалиться в приятный дурман, ему не нужен был алкоголь, лишь любимый человек, чьи горячие поцелуи и прикосновения оставляли маленькие пожары на коже.
― Ты ведь можешь передумать,― произнес вдруг Ньют. Он покусал губу и, посерьезнев, добавил:― Чтобы потом не жалеть, что ошибся.
― Не хочу,― Томас провел ладонью вдоль его спины, задержался на талии, а потом опустил руку ниже, и Ньют шумно выдохнул ему в шею.― Я ошибусь, если прислушаюсь сейчас к этому бреду.
Приподнявшись на локте, Ньют многозначительно посмотрел на Томаса. От движения его пижама, балансирующая до сих пор на краю кровати, свалилась на пол, присоединившись к футболке Томаса. Ньют проводил ее взглядом.
― Говорят, штаны тоже нужно снимать,― нервно хихикнул он.
Томас усмехнулся, штанам действительно давно пора было составить компанию одежде на полу.
***
Эту ночь Томас навсегда поставил на полку самых важных воспоминаний. Когда комната погрузилась в темноту и тишину, он не сделал ни одной попытки уснуть. Утро уже готовилось вступить в свои права, а он все лежал, глядя в потолок. Ньют спал рядом, привычно закинув ногу на спинку кровати. Лицо его было расслабленным и умиротворенным, будто ему снилось что-то очень хорошее. Томас улыбнулся. Когда-то он слышал про теорию родственных душ, утверждающую, что у каждого человека в мире есть тот, кто предназначен именно ему. Путь навстречу своей судьбе может быть тернист и долог, вы можете выбирать разные дороги, даже обитать в противоположных уголках Земли, но ничто не будет способно помешать вам встретиться. Томас оказался необычайно везучим: его родственная душа жила совсем рядом, им не нужно было пересекать океан, чтобы дотянуться друг до друга, достаточно было лишь один раз заговорить в школьном коридоре, чтобы позволить судьбе свершиться. Томас был по-настоящему счастлив, все находилось на своих местах, и в его жизни воцарилась абсолютная гармония. Он смело смотрел в будущее и даже стал забывать о клоуне. Но зло, что таилось глубоко под Дерри, о них не забыло и терпеливо ждало своего часа.
