Спутанные карты

We'll never get free

Lamb to the slaughter

What you gon' do

When there's blood in the water

Нам никогда не освободиться,

Агнец на заклание,

Что будешь делать,

Когда вода окрасится кровью?

Blood // water

Grandson

Я ударяю в ладоши и делаю два поклона. Хлопок глухим эхом проходится по стенам и затухает в углах небольшого зала для молитв. Делаю несколько шагов. Густой воздух, пропитанный тонкими ароматами ладана, дерева и старой бумаги, словно расступается, пропуская меня к овальному зеркалу. Оно расположено у дальней стены, на деревянном пьедестале; оно стоит так, чтобы и ребенок, и взрослый могли заглянуть в него. Останавливаюсь в нерешительности, в голове проносятся мысли о глупости идеи прийти в храм и успокоить свою душу молитвой. Я не знаю кому и о чем молиться. Но чувство, что я делаю все правильно, не покидало меня последний час этого утра. И даже омовение рук перед входом и дорожка из гравия, шуршащая под ногами, призванная очистить мои помыслы, меня не смущают. А я всегда скептически относилась к ритуалам верующих. Еще один шаг, и я заглядываю в зеркало. Сначала мой взгляд мутнеет, но быстро фокусируется на лице. Девочка в отражении миловидная, с вековой печалью в глазах и опущенными уголками губ. Переносицу все так же перетягивает повязка, скрывающая формирующийся уродливый шрам. Рваная челка закрывает лоб, в ушах блестят камушки-сережки, горло плотно обхватывает черная ткань лонгслива, уходя по плечам вниз к пальцам, которые сжимаются в кулаки где-то в недосягаемости зеркала. Я наклоняюсь вперед, вглядываюсь в радужку такого ясного, голубого-голубого неба. Нет ни единой крапенки, ни одного изъяна — но я долго смотрю, не двигаюсь, и голубизна постепенно мрачнеет, будто набегают грозовые облака, обещающие пролить колючий дождь на землю. Боковым зрением замечаю, как темнеют светлые волосы, приобретая темно-русый оттенок. Нос вытягивается, скулы отчетливо просматриваются, припухлые губы растягиваются в легкой усмешке. Детское лицо превращается в лицо молодой женщины. Боже. Я боюсь оторвать взгляд, боюсь подумать лишнего. Не хочу, чтобы эта иллюзия рассеивалась так быстро. Боже. Помоги мне. Я не знаю, что делать. Я не знаю, для чего я здесь. Мне так плохо, я чувствую опустошение, живу на автомате. Меня не трогает даже боль, она становится само собой разумеющейся в этом мире. Физическая. Душевная… да, мое сердце разрывает каждый день. Моргаю, клоню голову вбок. Девушка повторяет мое движение, ее губы сжимаются в подобие слабой улыбки, глаза печально следят за мной. Есть ли выход из этого ада? Я хотела жить, очень. Кто не хочет этого в двадцать лет? Но почему, боже, ты так посмеялся надо мной? Этот мир — в нем столько боли, ненависти и зла. Маленьких детей учат убивать с пеленок, взрослые ставят ставки на драки подростков, отец требует от сына быть сильнее взрослого мужчины. Я не неблагодарная. Мне приятен твой подарок в виде новой жизни, но почему эта жизнь такая? Почему я должна бороться за спокойную жизнь? Да и в чем смысл этого, если через пару лет априори жизнь повернется на триста шестьдесят градусов? Я забываю и вспоминаю резко, в неожиданные моменты, что это мир — выдумка, это воображение японского художника. И знаешь, боже, не задумываясь я воспринимала всех картонными, неживыми, персонажами, мне было плевать на всех вокруг, — зачем мне с ними взаимодействовать, если они ненастоящие. Но вчера… вчера я поняла, что люди вокруг меня живые, со своими чувствами и мыслями. Они живые люди, а не персонажи нарисованного мира. И от этого мне стало еще больнее, ведь то, что я помню — смерти и страдание. Я замолкаю. Глаза грозового неба расширяются в надежде, вижу как идея захватывает разум. Даже бледное лицо приобретает цвет жизни. Изменить. Догадка врывается в мысли словно раскат грома в разгар ясного дня. Нет. Это тело слишком маленькое еще. Мне нужна помощь и те, кому можно доверять… таких нет… Я жму губы, девушка в отражении продолжает прямо смотреть. Шисуи? Я не знаю, когда он вернется, а отправлять письма… велик риск перехвата. Изуми? Возможно; она не поддерживает войну и то, что происходит. Итачи? Он меня пугает. И я не уверена, кажется, он играет не последнюю роль в уничтожении клана. А если я пойду к Изуми, не побежит ли она все рассказывать Итачи? Я смотрю в зеркало, пытаюсь найти ответы в серых глазах. Стоит довериться? Тяну руку к лицу. Девушка повторяет мое движение: касается щеки, поправляет русые волосы, улыбается шире, приоткрывает рот и показывает проколотый язык. Внутри снова что-то щемит. Закусываю щеку. И тянусь рукой к отражению. Наши пальцы встречаются холодом стекла зеркала. Я кладу свою ладонь, маленькие пальцы лишь слегка выходят за границы ладони девушки. Позади шелестит, отъезжая в сторону и впуская человека внутрь, сёдзи, слышу тихие шаги. Мираж рассеивается. И на меня снова смотрят большие ясно-голубые детские глаза. Я делаю глубокий поклон и пару шагов назад, чтобы сразу не разворачиваться спиной к святилищу. У сёдзи замирает мико, послужница храма, в белой рубахе и широких красных брюках. Изуми. Боже, это знак? Мы обмениваемся короткими кивками. И молча выходим из зала. Улица встречает нас приятной прохладой, и я вдыхаю полной грудью свежий воздух, разгоняя в легких аромат ладана. — Я не знала, что ты религиозна, — тихо проговаривает Изуми, подходя к деревянным ограждениям узкой террасы, тянущейся вдоль всего храма. — Я пришла первый раз. Встаю рядом с ней и слегка удивляюсь открывшемуся виду. Перед нами расстилается квартал с одной стороны, с другой — макушки деревьев, растущие уровнями, огромные красные ворота Тории и длинная лестница, ведущая к вершине холма, на котором возвышается здание в традиционном японском стиле с покатой крышей, плавно изгибающейся к небу по краям. — Следует оставаться в центре зала, не подходить к зеркалу, — спокойно говорит девочка, — это святыня… доступная только жрицу и верным последователям богини, которых она благословила. Я просто киваю, ее замечание никак не трогает меня. — Ты видела свое отражение? Или чье-то чужое? Жрецы говорят, что избранным является сама богиня Аматерасу, — Изуми поворачивается ко мне, в ее глазах плещет любопытство. — Я вижу саму себя в зеркале. — Это был образ, — я замолкаю, пытаясь подобрать слова, — девушки. — Это точно богиня! Это была я. Та, кем я могла бы быть. — Я теперь избранная? — Ты благословлена самим небом. Я всеми силами сдерживаю смешок. Внутренние убеждения не позволяют так реагировать на чистую веру человека. Но я сужаю глаза и слегка приподнимаю брови, лишь эта эмоция лица ознаменовывает мой скепсис. С самого рождения я не верила в Бога, в Высшие силы, была только реальность и живой мир вокруг. И даже в этом мире, где есть магия, зовущаяся чакрой, никто не заставит меня поверить в Бога, пока он не явиться лично. — А ты давно здесь… служишь? Не думала, что шиноби находят время на служение богине, — я хватаюсь пальцами за деревянные перила. — Я скорее помогаю, — Изуми смущенно отводит глаза, — я появляюсь здесь редко. Но меня это успокаивает, молитва и нахождение на святой земле будто дают мне опору и веру в наш клан, в Коноху, в мир… Вот оно. — Изуми, — начинаю говорить быстрее, чем успеваю взвесить все за и против, — я хочу с тобой поговорить. Но не здесь. Нужно тихое место. Она понимающе кивает, а после вздыхает. — К сожалению, после своих обязанностей, я сразу же отправляюсь на миссию по сопровождению торговцев в страну Песка. Мы сможем поговорить только через несколько недель. Я разочарованно поджимаю губы. Костяшки белеют. — Хорошо, надеюсь, ваша миссия пройдет без происшествий. — Спасибо. Мы стоим какое-то время, вглядываясь в горизонт, и слушаем шелестящий ветер. Он будто озорной ребенок подхватывает мои пряди, играет с широкими рукавами Изуми, катается по крыше, тревожит листья деревьев и пытается подбрасывать редкую гальку, попавшую на лестницу и террасу. Когда лучи осеннего солнца согревают щеки, прогоняя прохладу ветра, по ступеням поднимается еще одна мико с туго затянутыми волосами в низкий хвост и хмурым взглядом. Она смотрит тяжело, недовольно. Изуми дергается, быстро прощается, подбегает к женщине. Я наблюдаю, как она извиняющееся кланяется, ссутулит плечи и опускает голову. Закусываю щеку. Скорее всего, ее отчитывают за то, что она не выполняет свои обязанности, а стоит вместе со мной без дела. Я не хотела, чтобы у нее были неприятности из-за меня. Женщина кладет руку на плечо Изуми, заставляя встрепенуться и распрямить спину, а после они вместе идут в сторону построек, скрывающихся за храмом. И как только их фигуры пропадают за деревянными стенами, я легко хлопаю ладошами по перилам и направляюсь к лестнице. Достаточно быстро я оказываюсь у подножия холма и вместо вымощенных улиц квартала сворачиваю на тропинку, ведущую в чащу леса. Деревья встречают меня запахом хвои и смолы, ярко запечатывающимся на небе, приглушенным светом и ковром из опавших иголок. Я мягко ступаю, слушая тишину и прикрывая глаза. Зрение здесь мне будто и не нужно, лес сам направляет меня, корректируя движения и окутывая спокойствием. Сердце размеренно стучит в груди, легкие циркулируют чистый воздух, пускают жизнь по венам. Кончики пальцев теплеют, их начинает покалывать, чакра вибрирует под кожей. Открываю глаза, когда слуха касается журчание воды. Я оказываюсь на берегу реки Нака, берущей свое начало от озера, расположенного за храмом. Внутри холма есть источник, его считают священным, а воду — исцеляющей душу. Вот бы она была и правда на это способна. Я сажусь на колени, опуская руку в ледяную воду, и плавно провожу пальцами в одну и в другую сторону. Вокруг только деревья, трава готовящаяся к увяданию и могучие корни. Меня накрывает полнейшее умиротворение. И я усаживаюсь удобнее, закрываю глаза и растворяюсь в этом мгновении. Чернота перед веками быстро разбавляется голубым свечением — чакра, поднимающаяся от водной глади и устремляющаяся ко мне. Но у меня нет тела. Я лишь мысль, я неосязаема. Чакре это не мешает, она обволакивает меня, заключает в прозрачный шар, проникает в каждую частицу меня. Я чувствую холод. Она замораживает меня. Дотронешься — и все рассыплется на тысячи льдинок. Она сковывает, запрещает двигаться, дышать. Сделать глоток — и это убьет. Я иду на риск: ледяные легкие принимают теплый воздух, огнем, жгущим изнутри. Кислород плавит мои органы, горьким дымом поднимая к небу, чтобы навсегда раствориться и рассеять память обо мне. Этого не происходит. Теплая чакра тонкими лианами обхватывает мое сердце, становится второй кожей, сдерживает плавящиеся органы на месте, рисует мое тело, наполняет силой, наполняет жизнью. Я ощущаю себя от самой макушки до пяток. Теплое зеленое свечение охватывает каждый участок моего тела, покалывая в разных местах и даря сладкую негу. Дрожь проходится по икрам, тянется к спине и предплечьям, задерживается на шее и щеках, жжется на носу и растворяется так же неожиданно, как появляется. Я резко открываю глаза. Тело, погруженное в транс, медленно реагирует на мои команды: на секунды я верю, что превратилась в ледяную статую, пока рука послушно не сжимает волосы на затылке, а из легких не вырывается хрип. — Это опасно. Я дергаюсь и оборачиваюсь. В тени ели стоит Итачи, прислонившись плечом к стволу, и внимательно смотрит на меня. На его поясе покачивается керамическая маска, а грудь облачена в металлическую защиту. — Медитация? — уточняю я. — Этому меня научил Шисуи. Чтобы чувствовать природную чакру и копить ее. Настороженно слежу за тем, как он выходит из тени. Итачи медленно, будто прислушиваясь, либо боясь меня спугнуть, делает шаги ко мне и опускается рядом. — Это. Он срывает небольшой цветок. Бордовые листья космеи выглядят неестественно ярко в его бледных пальцах. Я приподнимаю брови, не до конца понимая, о чем он. — Посмотри на траву. Опускаю взгляд. Вместо пожухлой травы вокруг меня горит свежестью молодая зелень, замыкаясь почти в ровный круг. — Что это? — я непонимающе поворачиваюсь к Итачи, пальцами проходясь по травинкам, убеждаясь, что они не иллюзия. — Это то, что превратит тебя в еще более ценный инструмент, либо сделает мишенью, — Итачи медленно соединяет пальцы и растирает между ними бордовые лепестки. Я хмурюсь, наблюдая за его действиями. — Ты говоришь загадками. — Тебе известно, чей ты потомок? — Итачи остается на земле, наши глаза на одном уровне. — В тебе только что пробудилась сила Шодай хокаге. И этого нужно бояться. — Почему? — Потому что это величайшая сила, которой не было в этом мире очень давно. Ее пытались повторить, воскресить, взрастить. Но потерпели крах, потому что им нужна плоть и кровь Шодай хокаге. Я моргаю. Слова Итачи отзываются протестом в сознании, отказывающемся воспринимать эту информацию. Боже, я не просила о подобных сложностях. Я просто хочу спокойной жизни. — От меня никто не узнает. Я не хочу быть причастным к еще одной невинной жертве этой войны, — тихо шепчет Итачи. — Макото, тебе нельзя пользоваться этой силой. — Я тебя не понимаю, нии-сан. Он протягивает руку к моему лицу. Я с подозрением слежу за его действием и протестующе вскрикиваю, когда его пальцы легко подцепляют бинты на переносице и быстро снимают повязку. — Что ты позволяешь себе?! — Посмотри, — он указывает кивком на реку. Я хмурюсь еще больше, не сразу замечая, что больше не чувствую стягивающих ощущений в области переносицы. Наклоняюсь над водой. Водная гладь послушно разглаживается, становится мне зеркалом. Мое отражение — детское лицо, с недовольно поджатыми губами и уставшим взглядом. Совершенно обычное и чистое лицо. Резко хватаюсь за нос, трогаю переносицу. — Как? Мне обещали выпуклый страшный шрам. — Это называется «мокутон». — Мокутон, — произношу одними губами, словно пробуя на вкус. Оно отзывается теплом внутри. — Это жизнь в самом простом ее понимании. Ты не можешь создавать живых существ или возвращать к жизни, но ты напрямую связана с природой. А природа — это наше спасение или же погибель. — Я не просила этого. — Поэтому об этом и не спрашивают. А просто даруют, — он хмуро оборачивается, вглядывается красными глазами в чащу леса. Его рука тянется к кунаю, закрепленному на бедре. — Тебе следует научиться контролировать эмоции. Никому и никогда не рассказывай о том, что сейчас произошло. И уничтожь следы. Он легко поднимается на ноги, его голова все также повернута к чаще. Я пытаюсь хоть что-то услышать или почувствовать, но вокруг нас лишь тишина, разбавляемая редкими крыльями птиц где-то в верхушках деревьев. Итачи поворачивается ко мне спиной, от него исходит напряжение: вижу это по его прямым плечам, выверенным движениям. Без слов он покидает меня, скрывается среди пушистых ветвей елей. Также незаметно, как и пришел. Я шумно выдыхаю. Закрываю лицо руками и откидываюсь спиной на землю. Все силы разом иссякают, и я чувствую себя лишь оболочкой, выжженной до последней капли. Лишь одно желание одолевает — раствориться, исчезнуть, впитаться в почву и больше никогда не быть здесь, в этом осознании. Ведь только приняв эту жизнь, я получаю удар под дых новыми способностями, которые сулят опасность. Но какую. Итачи ничего не объяснил, только сказал «опасно». Его просчет: скрыться, ничего не объяснив. Он должен понимать, что я начну копать, пока не найду правду. Уловка? Открываю глаза. В вышине чуть сероватое небо, разбавленное редкими тонкими облаками. Ветер играет с ветвями деревьев, затягивает в глухую шелестящую песню. Дышу глубоко, запах хвои успокаивает. Земля под спиной согревает теплом. Я вытягиваю руки, пальцами зарываясь в ковер из травы и еловых иголок, чувствуя почву. Откликающуюся волнообразным потоком чакры. Она проникает под кожу, несется по каналам, заполняет меня доверху, пытается расширить, будто раздвигая кости и смещая органы. Я отрываю руки от земли. Сердце больно бьется где-то в горле. Нужно в архив, либо в библиотеку, либо довериться кому-то из взрослых. Книги надежнее, они не будут задавать вопросы почему я интересуюсь кланом Сенджу и силой Шодай хокаге. Итачи мог и не лгать об опасности. Итачи. Как он оказался здесь? Тело охватывает волнение. Я резко сажусь, зрение на мгновение мутнеет. Он следил за мной? Он был в форме, у него была маска. Он выполнял чье-то поручение? Почему он так быстро ушел, что его привлекло в лесу? Дышать становится сложнее, меня охватывает страх. Липкий, душераздирающий. Я вскакиваю на ноги, пытаюсь резкими движениями пяток вытоптать траву, пышущую свежей зеленью. Мешаю ее с опавшими иглами и веточками. И убедившись, что больше ничего не выглядит инородным на этом берегу реки, срываюсь на бег. Лес вдруг становится страшным, прячущим обидчиков за стволами, скрывающим их в ветвях. Его тишина больше не кажется спокойной, она заставляет сердце биться чаще. Я теряю бдительность: запинаюсь за корни, врезаюсь в низкие ветви, задеваю кусты. Но выбираюсь из леса быстрее, чем паника успевает накрыть меня с головой. Мои ноги мелко подрагивают, а легкие разрывает от частых глотков воздуха. Я долго не могу отдышаться, пока наблюдаю за размеренной жизнью квартала, открывающимся мне с небольшого утеса, на который я выбегаю. Одна его часть уходит вверх и сливается с лесом, другая плавно спускается к жилым улицам. День в самом разгаре, а я уже хочу спрятаться в своей комнате под тяжелым одеялом. Хотя даже так я не буду себя чувствовать в полнейшей безопасности. Хлопаю себя по щекам и заставляю сердце успокоиться. Ничего не произошло. Мой страх лишь фантом. Я, не спеша, спускаюсь по еле различимой тропинке, здесь явно ходят редко, предпочитая дорогу и вытоптанные тропы. Поэтому когда я оказываюсь у первых домов, ближайших к утесу, некоторые женщины поднимают на меня удивленные взгляды, но быстро возвращаются к своим делам, старательно игнорируя мое присутствие. Я интересна только детям и служащим полиции, первые обычно пытаются заговорить, а вторые просто долго смотрят, кивая своим мыслям. — Макото! Я брожу по улочкам квартала, выбирая направление наугад, не задумываясь, куда приду. Мне нужно просто побыть среди людей. Когда после очередного поворота вдалеке не появляется Саске. Он выглядит собранно, темные глаза серьезно буравят меня. У него через плечо наискосок перекинута увесистая сумка. Ничего не намекает на вчерашний разговор с отцом. И я не знаю, чем он окончился, потому что меня Фугаку отпустил намного раньше, чем младшего сына. — Где ты была? Я искал тебя весь день, — он подходит ближе и недовольно осматривает мои растрепанные волосы и плотную ткань хаори, покрытую на рукавах и плечах крошками земли, травинками и еловыми иголками. — Я молилась, а после решила прогуляться по лесу, — пока говорю, параллельно стряхиваю одежду и пытаюсь пригладить волосы. — А что с твоим носом? — Что с ним? — Ты говорила, что будет страшный шрам. — Ах, это… — я на мгновение теряюсь с ответом и закусываю щеку, пытаясь придумать логичное объяснение. — Видимо ирьенин ошибся, и его чакра все же смогла исцелить рану полностью. Саске щурит глаза, будто не верит, а после мотает головой и разворачивается, бросая через плечо: — Идем, мне нужно в библиотеку. Думаю, тебе тоже будет полезно. Я фыркаю. Но послушно следую за мальчишкой, вцепившимся пальцами в ремень сумки на груди и уверенно шагающим к небольшому зданию в восточной части квартала. Сегодня происходит слишком много совпадений, и я настороженно поднимаю глаза к солнцу, излучающему спокойное осеннее тепло. Богиня и правда благословила меня сегодня? Спустя несколько минут мы останавливаемся перед высокими деревянными дверьми, на которых нарисован герб клана, а под ним надпись «общедоступный архив Учиха». Саске толкает двери, и мы оказываемся в полутемном зале, получающим освещение через широкие окна, к которым вплотную стоят столы и стулья. Вдоль стен расположены длинные полки, забитые свитками от пола и до потолка, в дальней части от входа — стеллажи в несколько рядов, имеющие на торцах невысокие торшеры, излучающие слабый свет. Воздух пропитан запахами пыли и старой бумаги, объясняет, почему здесь никого нет. В обеденное время солнце не настолько яркое, чтобы его лучи были способны осветить целый зал. Саске проходит вглубь, бросает сумку на стол, занимая место, где на данный момент больше всего света, и подходит к стеллажам секции «катон». Я наблюдаю за тем, как он внимательно выбирает свитки: какие-то разворачивает и убирает обратно, какие-то запихивает под подмышку, довольно кивая, и продолжает осмотр. И как только он уже не может удержать в руках выбранные свитки, садится за стол и разворачивает первый. Он настолько погружается в их изучение, что не обращает никакого внимания на меня. Я тихо иду вдоль стеллажей, вчитываясь в надписи, означающие секции. Клану Сенджу выделено три полки в самом конце, куда практически не попадает естественный свет. Мне приходится передвинуть расположенный неподалеку торшер, и он слабым светом ложиться на старые свитки, покрытые приличным слоем пыли. Видимо история этого клана не интересовала нынешнее поколение Учиха. Наугад вытаскиваю свиток. Его корешок гласит, что информация посвящена природе мокутона. Разворачиваю и пробегаюсь глазами. «...В отличие от Стихии Воды или Земли, кои черпают мощь из преобразования внешней чакры, Мокутон есть акт Чистого Созидания. Кровь Сенджу несет в себе Ян-энергию Небывалой Плотности. Древо не просто призывается — оно рождается из плоти и духа пользователя. Каждая ветвь, каждый лист есть продолжение его нервной системы. Посему контроль над Мокутоном требует не только объема чакры, но и абсолютного штиля в сердце. Малейшая вспышка гнева — и лес поглотит своего создателя...» По залу начинает разносится скрип пера. Саске слишком давит на кончик, выцарапывает иероглифы на новой бумаге. Я сворачиваю свиток, беру следующий. «...Записи времен Воюющих Провинций гласят: Шодай Хокаге не нуждался в печатях для исцеления ран. Его плоть закрывалась сама, едва сталь касалась кожи. Сие есть «Дыхание Леса» — способность клеток к мгновенному делению под воздействием Ян-чакры. Однако сие есть палка о двух концах: ускоренная регенерация сжигает жизненный срок. Тот, кто исцеляет себя Мокутоном, платит годами своего будущего за секунды своего настоящего...» Непроизвольно тянусь пальцами к носу, прощупываю кожу на переносице. Было ли это исцеление столь необходимым. Сердце больно бьется в груди. Сократила свой жизненный срок, не зная об этом. — Снова клякса. Бормотание Саске громом вторгается в мою голову, и я дергаюсь, мотаю головой и беру следующий свиток. — Подавление и контроль, — одними губами читаю название. — Это то, что мне нужно. «...Мокутон чутко реагирует на естественную энергию Земли. В присутствии открытой воды или густой чащи сила может пробуждаться непроизвольно, откликаясь на зов природы. Чтобы скрыть сей дар, адепт должен практиковать «Технику Глубокого Корня» — запечатывание Ян-энергии в нижнем узле чакры, не позволяя ей подниматься к поверхности кожи. Если Древо почувствует волю к росту — его не сдержать никакими печатями...» Пальцы непроизвольно сжимают края свитка, оставляют следы. Внутри бушует энергия, вибрирует, покалывает подушечки пальцев. Я выдыхаю сквозь зубы. Меня переполняет чакра, она колеблется, обещает вырваться наружу. Чувствует, что здесь ее история, ее прошлое. Заземлиться. Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю и выдыхаю. Диафрагма опускается, а за ней я заставляю следовать чакру. Проходят минуты прежде, чем я снова чувствую свои руки обычными, не дрожащими от силы, готовой вырваться. В конце свитка корявым почерком написано предостережение, от которого по спине бежит холодок. «...Берегитесь мгновения, когда Древо признает вас своим хозяином. Ибо Мокутон не есть покорная стихия, но сама Жизнь в её первозданном, хищном обличье. Тот, кто взращивает лес из своей плоти, должен помнить: корень не знает разницы между землей и хозяином. Если воля твоя дрогнет, если разум твой помутится от гнева или отчаяния — чакра Ян обратится против тебя. В анналах забытых битв сокрыты имена тех, кто в пылу сражения призвал слишком много жизни. Их тела не пали от меча — они проросли изнутри. Плоть обратилась в кору, кровь — в древесную смолу, а крик затих в шелесте внезапно расцветшей листвы. Они стали вечными стражами полей сражений, лишенными разума и человеческого облика. Сила Древа — это дар Созидания, который ежесекундно стремится стать актом Поглощения. Контролируй корень, иначе корень станет контролировать тебя...» Я захлопываю свиток. Сердце больно бьется в ушах. Волосы на затылке встают дыбом. Нет, это не дар, Итачи. Это проклятие. Я… бомба замедленного действия. Мне нельзя ничего чувствовать. Как это иронично. Только утром я осознала, что буду жить, нашла смысл в изменении этого несправедливого, болезненного мира. А теперь. Теперь я должна быть бездушным роботом, чтобы сила моего предка не убила меня изнутри. Ноги мелко подрагивают, я теряю устойчивость и прижимаюсь спиной к стеллажу, стоящему позади меня. Он протестующе скрипит, но покорно выдерживает мой вес. Мокутон почувствовал, что я готова жить. Поэтому и пробудился. Как мне жить без чувств и эмоций? Меня одолевает безумное желание покинуть этот пыльный архив, вернуться в лес и кричать, кричать до сорванных связок. Вернуть земле ее силу, никогда больше не приходить на то место. Ладони начинает жечь, кости тихо трещат внутри. — Спокойно, — шепчу я, глубоко дышу и считаю до десяти. Сердце замедляется. Чакра снова опускается. — Мне нужна помощь. Неужели Шодай хокаге чувствовал то же самое? — Эй, Макото, ты там уснула? — Да, зачиталась скучным отчетом о важности рисовых полей. Скукотища, — к концу фразы голос дрогает, резко затихает. — Я закончил. Мы можем идти. Я втягиваю носом воздух. Снова считаю до десяти. Прислушиваюсь к себе. Чакра послушно колеблется на своем месте под диафрагмой. Аккуратно поправляю свитки, ставлю торшер на место. Возвращаюсь к Саске. Небо за окнами сереет еще сильнее, и солнечные лучи больше не разгоняют полумрак архива. Мальчишка раскладывает свитки по местам, а свой, исписанный, прижимает к груди, довольно улыбаясь, и первым выскальзывает на улицу. Он гордо задрав голову идет в сторону полигона с озером, явно желая проверить новые знания в действии. Я стараюсь не раскручивать свои мысли, чтобы они не трогали тонкие ниточки чувств и эмоций, которые могут захватить мой разум и привести к неизвестным последствиям. Поэтому размеренно дышу и ступаю за Саске, не обращая внимание на провожающие нас взгляды прохожих. Когда мы выходим на полигон, вода тихо плещется и тускнеет в занимающемся вечере. Воздух становится холоднее. И мой хаори уже не спасает. Я останавливаюсь на середине, не хочу подходить близко к воде или деревьям. Внутри спокойно, чакра циркулирует по каналам, не поднимаясь выше положенного места, но мне кажется это обманчивым, будто одно неверное движение, мысль, эмоция — и я взорвусь. Саске скидывает сумку под деревом, укладывает свиток поверх нее и направляется ко мне. — Я решил, что попрошу помощи нии-сан в практике огненных техник. Это его стихия, он больше знает, — нарочито самодовольно говорит Саске и встает в стойку в нескольких метрах от меня. — Поэтому, тайдзюцу. — Ты еще не отошел от вчерашних ран. Меня одолевает усталость и легкое раздражение, становящееся мгновенным катализатором. Мои ладони начинает жечь. — Мама использовала техники ирьениндзюцу, и залечила все мои ссадины, чтобы я мог тренироваться. Лучше бы она дала прочувствовать цену силы. Не предупреждая, Саске срывается с места. Его удар, банальный и неточный, направленный в мое солнечное сплетение. Я легко уворачиваюсь, оказываюсь у него за спиной. Мальчишка шипит сквозь зубы и резко оборачивается, но не достаточно, моя ступня уже бьет его в плечо, от чего он валится на землю. Я блокирую череду следующих ударов, уворачиваюсь и пару раз повторяю один и тот же прием с ударом в бок и чуть выше колена. Саске не сразу, но запоминает его. Несколько раз чакра без разрешения рвется наружу, и я оставляю фингал под правым глазом Саске. Но, ослепленный болью, он не замечает, что костяшки моего кулака покрыты тонкой корой. Я в замешательстве смотрю, как она рассыпается в труху, оставляя обычную кожу, пока Саске собирается с мыслями, чтобы нанести следующий удар. Я блокирую его атаку предплечьем, раздается звонкий звук, будто его пятка ударяется о дубовую доску. — Ты надела металлическую защиту! — обвиняющие говорит Саске. — Тебе показалось, — неубедительно отвечаю я и оседаю на землю, растирая предплечье. Сквозь ткань чувствую шероховатость дерева. — Мне тоже было больно от удара. — Докажи. Я сглатываю. Чакра бьется в висках, шепчется, просится наружу. Нет. Закрываю глаза, считаю и вслушиваюсь в ветер, поднявшийся среди ветвей старых деревьев за моей спиной. Не сразу, но чакра успокаивается. Саске стоит надо мной, скрестив руки под грудью и выжидающе смотрит. Мне приходится оголить предплечье. Я готова к оправданию, почему моя рука похожа на ствол дерева, но вместо коры — чистая кожа и крохи трухи, быстро уносящиеся ветром. — Ты используешь какую-то технику? Да, которая меня убьет и тебя прихватит заодно. — Тебе показалось, говорю же. — Ладно, — недоверчиво протягивает гласные Саске, хмуря брови. — Я не умею превращать руку в металл или камень, я использую только суйтон, ты знаешь. В небе предостерегающе каркает ворона, черными крыльями попадая под последние солнечные лучи и отбрасывая тень на нас. — Дойдем до чайной, рядом с кварталом, где готовят тайяки? Я слабо улыбаюсь. Идти куда-то нет ни малейшего желания. Хочется раствориться и просто быть. Хочется просто обычного отдыха и одиночества. Чтобы никто и никогда больше не трогал меня ни физически, ни морально. Меня отвлекает резкое жжение в районе щиколотки. Сквозь кожу пробивается тонкий росток, крючковатый с ответвлениями-нитями, тянется к земле, похожий на корешок. Сердце больно бьет в груди. Я вскидываю голову, Саске занят своей сумкой и свитком. Он не видит, как я без раздумий вырываю корень и прикусываю щеку до крови, потому что на месте, где был росток, образовывается отверстие-ранка, начинает кровоточить. Чакра внутри волнуется, рвется вырваться, или хотя бы залечить. Но я пытаюсь разогнать все мысли, снова размеренно дышать. Из поясной сумки достаю тонкий бинт, перевязываю ногу, крепко затягиваю концы. Трогать росток мокутона не хочется, но и оставить его здесь я не могу, поэтому засовываю в сумку вместе с остатками бинта. Ноги подрагивают, когда я поднимаюсь с земли. Идти тяжело, моя походка становится нетвердой, неуклюжей, ступни так и норовят принять положение, от которого я испытаю еще больше дискомфорта из-за растяжения или вывиха. Тело будто противится мне подчиняться. И приходится приложить немало усилий, чтобы ноги снова могли передвигаться с прежней легкостью, а мокутон перестал бушевать и пытаться вырваться сквозь ступни в землю. С Саске мы больше не говорим. Идем молча, он впереди на пару шагов, я — позади, словно тень. И меня это более чем устраивает. Сегодня вечерняя Коноха выглядит спокойно и уютно. Под крышами зажигают красные фонарики, из приоткрытых окон доносится запах домашней еды, дети весело смеются и дурачатся, а старики добродушно обсуждают молодежь, медленно бродя по улочкам. Лучи заходящего солнца провожают нас, ласково подталкивая в спину и вытягивая перед нами наши тени. Губ касается слабая улыбка, и я поднимаю взгляд на людей вокруг, осматривая всех, но не задерживаясь ни на ком конкретно. Пока впереди, из-за угла, не вылетают несколько мальчишек, перекрикивающихся и громко смеющихся. Один из них мне кажется смутно знакомым. Растрепанные пшеничные волосы, яркие, голубые-голубые глаза, черты лица отдаленно похожие на мои собственные. Наруто. Я хочу отвести взгляд, свернуть, или вообще развернуться и убежать. Но чайная, в которую нас ведет Саске, резко вырастает по правую руку, и мне негде спрятаться. Я продолжаю смотреть на счастливое лицо светловолосого мальчишки, закрыть глаза и отвернуться не получается. Сердце сжимается. Он смог вырасти без ненависти и той боли, которая преследовала его все детство. — Идем. Над ухом раздается недовольный голос Саске, замечаю, что он тоже смотрит в сторону Наруто и его лицо презрительно кривится. Он грубо хватает меня за запястье и тянет за собой в чайную. А светловолосый мальчишка остается там, на вечерней улице Конохи, безмятежный и счастливый.