Спутанные карты

If I could just lay my head down and rest

If there was nothing to fight or protect

Maybe then I could finally be free

Maybe death is like falling asleep

Если бы я могла просто прилечь и отдохнуть,

Если бы было не за что сражаться или нечего защищать,

Возможно, тогда я бы наконец стала свободной.

Возможно, смерть похожа на погружение в сон.

Wasteland. Royal & The Serpent

Невесомость. Я ощущаю ее в каждой клеточке своего тела. Длинные волосы треплются надо мной, русым вихрем перекрывают весь мир перед глазами. Руки беспомощно пытаются ухватиться хоть за что-нибудь, почувствовать опору. Но пальцы цепляются только за густой воздух, проходящий сквозь них. В горле застревает немой крик, раздирает изнутри. И я готовлюсь принять спиной смертельный удар о землю. Которого не следует ни через секунду, ни через десять, ни через тридцать. Я продолжаю падать и падать. В ушах стоит звон, их закладывает от перепада давления, набатом бьет в голове. Дыхание перехватывает, сделать новый вдох все труднее. Легкие слипаются между собой, отказываясь принимать кислород. Кровь постепенно замедляется, а сердце бешено стучит в висках, пытаясь расшевелить тело. Бесполезно. Исход предрешен. Голова с хрустом поворачивается в сторону, и сквозь резко поредевшие пряди волос я вижу желтые огни. Сначала они мельтешат смазанными кругами, овалами, после становятся четкими прямоугольниками. За ними — яркие шторы, цветы на подоконниках, фотографии на стенах, полки с книгами, довольные лица. За ними — жизнь. Я не хочу умирать. Пальцы ног совсем заледенели, я перестаю их чувствовать. Как и пальцы рук. Веки остаются открытыми, им незачем больше закрываться — глаза остекленели. Пульс замедляется. Воздух выдавливает всю жизнь из моего тела, делает тряпичной куклой. Когда же спасительная боль и последующая вековая темнота? Желудок крутит в узел, к горлу подкатывает тошнота. Но даже эти ощущения быстро теряются в пустоте. Я перестаю чувствовать что-либо, ожидая, когда сердце перестанет биться вовсе. И мне не придется думать, мои мысли просто растворятся, разойдутся на частицы и меня больше не будет существовать. Внутри, под диафрагмой, жжется. Что-то разрастается, распирает изнутри, сдавливая органы и раздвигая кости. Огнем несется по иссохшим венам, артериям, ищет выход наружу. Я не чувствую боли, когда из моих пальцев вырываются корни, становясь продолжением меня. Не чувствую агонии, когда из груди, ломая ребра, прорастает молоденький ствол, а его корни, обхватывают мое тело, не желая оставаться внутри. За ним следуют другие деревья, прорываясь через кожу рук, ног, живота. Мне больше не нужна земля. Я сама становлюсь землей, на которой вырастает целый лес. Я резко сажусь. Сердце бешено стучит в горле, мешает рваным вдохам. Сжимаю пальцами ткань футболки на груди, раскачиваясь взад-вперед. В воздухе слышатся отголоски кошмара, лениво развеивающегося под потолком и остатками выливающегося на улицу через плохо закрытые окна. В комнате полумрак, редкими бледными пятнами заглядывают яркие звезды и луна, превращая совершенно обычные вещи в чудовищ со страшными клыками и когтями. Но даже они столько не страшат, как темнеющие цветы ликориса, изящные и хрупкие, неподвижно замершие вдоль границ футона. Только подуспокоившийся сердечный ритм снова подскакивает. Я резко хватаю ближайший стебель, тяну на себя. Он с тихим хрустом отрывается. С конца стебля капает сок, темный, вязкий, похожий на кровь. Цветы смерти. Они означают мой скорый конец? Спустя мгновения в дрожащих руках оказывается целый букет. Пальцы измазаны в вязком соке. Меня окутывает приторно-сладкий аромат, отдаленно напоминающий жасмин. К горлу подкатывает тошнота, появляется желание отбросить от себя цветы и открыть окно, чтобы ночной воздух забрал все посторонние запахи, выдул и меня. Глаза жжет. Паника неторопливо накрывает меня. Сначала она захватывает пальцы ног, скользит по ногам к животу и спине, пронизывает каждую клеточку. Касается рук, влажными пальцами сжимающих хрупкие стебли, хватает за горло, проникает в голову и сердце. Я хочу кричать, но не хочу, чтобы кто-то видел меня такой. По вискам катится пот, все тело содрогается в судороге. А ладони начинает неумолимо жечь. Мокутон снова рвется наружу. Я стану лесом. Нет. Нет. Боже, нет. Я хочу жить. Спешно поднимаюсь на ноги. Получается это не с первого раза, голени и ступни отказываются подчиняться, предпочитая покой и подчинение мокутону, желающему коснуться дерева, продраться к первому этажу и земле. Неуклюже ступаю на пол, путаясь в одеяле, пятка попадает в рыхлое дерево, из которого пророс ликорис, и я на мгновение теряю контроль, ощущая, как чакра несется к ноге, желая соприкоснуться с остатками того, что дало жизнь ее созданию. Мне приходится резко дернуться вперед, из-за чего я грузно приземляюсь около шкафа и замираю, вслушиваюсь в тишину. Сколько вообще времени? Темнота комнаты и вакуум дома намекают на глубокую ночь. Но я засыпала в таком же, только Саске через стенку шебуршался в своей комнате. Получается, я совсем не спала? Меня сразу же накрыл кошмар. Тихо отодвигаю седзи, снова останавливаюсь, задерживаю дыхание. В ушах бьется кровь, заглушает возможные звуки. Но я все же выхожу в коридор. Быстро сбегаю по лестнице, пересекаю зал и еще один небольшой коридор, в конце которого — дверь и ночь. Улица охотно принимает меня в свои ледяные объятия, скрывая мою фигуру во мраке домов, близко стоящих друг другу. Я тенью пробираюсь мимо спящих окон, стараюсь ступать бесшумно, только в пятки впивается мелкая галька дорог, вырывая тихое шипение сквозь зубы. Букет в руках словно зацветает сильнее, шапки цветов увеличиваются в размерах, благоухают сильнее. Этот запах может выдать меня быстрее, чем редкое шуршание шагов. И быстрее, чем бушующая чакра, грозящая вырваться и превратить все вокруг в лес. Чувство защищенности накрывает меня сразу же, как только я оказываюсь под первой увесистой веткой ели, скрывающей меня от всего мира в своей звенящей темноте. Паника, кусающая пятки, резко отступает. И тело наполняет жизненная сила леса, обещая уберечь меня от всего мира и погубить своими же руками. В уголках глаз выступают слезы. С тихим шелестом листьев в меня проникают чужие чувства, эмоции, мысли. Вековая усталая мудрость бьется в такт с моим сердцем, молчаливая наблюдательность размеренно расширяется вместе с легкими, циркулирующими кислород, свидетельство становления мира накрывает мои плечи тяжелым одеялом. С каждым следующим шагом я погружаюсь глубже в пучину знаний, лес обнажается передо мной, принимает равной себе. С тихим плеском я ступаю в реку. Неожиданно она появляется передо мной ледяным препятствием. Но невидимые руки подталкивают меня, и я оказываюсь по колено в воде. Мне не холодно. Наоборот, неторопливое течение питает мое тело, наполняет силой. Я ощущаю, как меня переполняет невообразимая мощь. Не бушующая и стремящаяся разорвать изнутри. А теплая, мягкая, родная, похожая на объятия матери, делающая меня цельной и непобедимой. Я разжимаю пальцы и ликорисы опускаются на водную гладь, горя кровавым огнем в блеске полной луны. Постепенно говорящий лес замолкает, вода становится немой, и я оказываюсь в вакууме, в котором даже не слышно собственного сердца. Я оглядываюсь. Это действие вызывает отторжение, неправильность; голова со скрипом поворачивается на миллиметры в сторону. Глаза судорожно пытаются выхватить живое лицо среди ровных стволов деревьев. Но здесь, в этой тишине, только высокие темные деревьям, река, ночное небо и яркая луна. Я одна. Я останусь одной навсегда, буду верной последовательницей воли леса. Сама стану им. Ведь это правильно. И моим последним словом в этом мире станет немой крик. Хочу ухватиться руками за горло, расцарапать кожу, добраться до связок, вырвать из них распускающиеся цветы, и услышать собственный голос. Которого больше нет. А руки и не слушаются. Они медленно покрываются корой, кости становятся молодыми стволами, пробивающимися сквозь кожу наружу. В последней попытке я пытаюсь подчинить себе суставы и мышцы. С протяжным скрежетом правая рука распрямляется и тянется к небу, к молчаливой луне, становящейся свидетельницей моего исчезновения. Где-то крошится камень, крупицами гулко отскакивает по скалистому склону. Сильные руки впиваются в мои плечи, легко подхватывают, вырывая из водных оков. Спустя мгновение моя спина касается твердой земли, а надо мной нависают два красных глаза, прожигающих до самой черепушки. — Ты решила сдаться? Знакомый голос вторгается в голову, разгоняет наваждение. Я моргаю. Осознание происходящего медленно приобретает смысл. И я рывком сажусь, испуганно смотря на свои ноги, из которых тянутся молодые темнеющие корни. Голые предплечья покрыты корой. Концы светлых волос позеленели и набухли почками. — Итачи… спаси, — мой голос дрожит, я судорожно хватаюсь за корни и пытаюсь вырвать. Но они трухой рассыпаются в моих ладонях. — Я видела, как я превращаюсь в лес. Мне снилось, что я стала землей, что меня не было и я была везде. Итачи, пожалуйста. Я не просила об этом. Глаза быстро наполняются слезами. Мокутон разочарованно гудит внутри, скулит, когда я растираю кожу рук, превращая кору в пыль, и рыдает по опадающим почкам с моих волос. — Чувства оказались сильнее твоей воли? Итачи хмурится, отстраняется. И я теряю крупицы тепла, исходящие от него. Тело начинает колотить от холода, а внутри разгорается пожар. — Мне так страшно, я боюсь разорваться от этой силы, я ощущаю ее каждую секунду, она не успокаивается, не спит, — крупные слезы катятся по щекам, — я же просто хотела жить. Голос затихает, силы стремительно утекают, и только горячая чакра бьется в конвульсиях. Я глубоко дышу, и каждый выдох разрывает холодный воздух облаком пара, постепенно белесая дымка образуется вокруг открытых участков кожи, обволакивает меня. Итачи заученными движениями расстегивает ремешки металлических щитов на предплечьях, стягивает перчатки. Они вместе с керамической маской валятся к его ногам. Лицо полностью скрыто в тени, лишь шаринган продолжает отчетливо гореть. — Это будет больно, — он достает что-то из поясной сумки. По тихому скрежету раскручивающийся крышки похоже на баночку чернил. — Я наложу печать, подавляющую мокутон. Эта печать экспериментальная. Есть риски. — Лишь бы дышать, не боясь прорасти. Меня бьет крупная дрожь. В попытках согреться я растираю руки, обнимаю себя за плечи. — Она станет преградой для мокутона. Он все также будет в тебе, но он подчинится и без твоего приказа не будет лезть наружу, — Итачи опускается на колени позади меня. — Твои сильные чувства являются катализатором, в особенности страх и отчаяние. Эта печать будет подавлять не только чакру, но и твои сильные эмоции. Ты будешь чувствовать холод. Ты будешь его ощущать всегда внутри себя. Течение играючи плещется и расплескивает воду на камни и траву, верхушки деревьев раскачиваются в такт слабому ветру. Круглая луна светит в самом центре небосвода, от нее тянутся в разные стороны замысловатыми узорами величественные звезды. Я глубоко вдыхаю, задерживаю дыхание и медленно выдыхаю. Внутри горячо, я ощущаю каждую клеточку своего тела, каждое течение чакры, каждую вибрацию мокутона. Лес внутри меня притаился, он ждет решения, боится быть запечатанным. Я грустно усмехаюсь. Однажды, ко мне все вернется, и я смогу контролировать мокутон. Но сейчас это маленькое тело не способно к такому бремени. — Я готова, нии-сан, — говорю на выдохе и зажмуриваюсь до ярких пятен. Мгновение ничего не происходит. — Я приступаю. Оголи спину. Послушно поднимаю футболку, кожа сразу же покрывается мурашками, и я сжимаю пальцами плечи, впиваясь ногтями в плоть, чтобы заглушить волнение. Где-то в области правой лопатки меня касается кончик кисти. Итачи ведет ее легко, вычерчивая ровные линии, заостряя и закругляя в редких моментах. Это длится недолго, но мне кажется, что он успевает изрисовать всю мою спину от затылка и до копчика. Чернила горят ледяным пламенем, я отчетливо ощущаю каждую линию. Итачи тихо откладывает кисть в сторону. Тишину разбавляют глухие хлопки складываемых печатей. К горлу резко подкатывает тошнота, желудок скручивается в узел. Кости начинают предупреждающе трещать, а в ушах стоит шум леса. Сложив последнюю печать, Итачи кладет ладонь между моих лопаток и что-то шепчет. Мгновение ничего не происходит. А после на меня наваливается невыносимая боль. Спину выгибает дугой, каждый участок тела будто пронизывают тысячи ножей, в вены заливают жидкий азот. Я не могу сдержать крика, он разрывает связки, пока в позвоночник вколачивают ледяной кол. Агония длится секунды, схлопывается, выключая все ощущения. Я не сразу осознаю, что боли больше нет — она стянулась под диафрагму и замолчала. Оставив меня на земле в прежнем положении, жадно глотающую ночной воздух. Под ногтями разливается тепло. Отрываю пальцы от плеч, пытаюсь рассмотреть помутневшим зрением. Подушечки измазаны в крови. Я издаю протяжный стон, медленно оборачиваюсь. Тело подчиняется лениво, настороженно, боится, что снова будет невыносимо больно. Итачи сидит с закрытыми глазами. В темноте его кожа становится болезненно белой. Руки покоятся на коленях, крепко сжатые в кулаки. Ноздри широко раздуваются и сужаются. Я смотрю за его спину, поднимаю взгляд выше. Среди дальних деревьев горит огонек. Не могу разобрать его цвета, но он не дрожит, остается неподвижным и… красным. Я давлюсь вздохом. Итачи резко дергается, ослепляет меня шаринганом и прослеживает направление моего взгляда, но там уже ничего нет, только ветви. — Внутри так тихо. — Главное не превращайся в ледяную статую. Жизнь порой требует чувствовать и испытывать эмоции, — протягивает Итачи и слабо улыбается мне. — Без них мы перестаем быть людьми. — Если твоя печать позволит, я буду чувствовать. Тело расслабляется, я теряю опору и заваливаюсь набок. Все силы разом покидают меня, и холодная земля принимает в свои объятия. Сознание накрывает мутная пелена усталости и послевкусия пережитого страха и боли. Притупленно чувствую, как меня легко подхватывают на руки. Шаринган продолжает гореть в глазах Итачи, пока он уверенно идет по лесу. Легкие наполняются промерзшими запахами хвои и смолы, мокутон молчит, не откликается. И я позволяю себе закрыть глаза, макушкой утыкаясь в шею Итачи.

***

Я открываю глаза, когда за окном высоко стоит солнце. Теплые лучи заливают светом стены и пол. Я щурюсь, растягивая затекшие руки и широко зевая, кутаюсь в одеяло. Меня бьет мелкая дрожь, пальцы совсем ледяные после сна. И я лежу без движения, вслушиваясь в размеренный стук сердца и пытаясь уложить в голове события последних суток. Пробуждение мокутона и его запечатывание звучат сюрреалистично. Как в таком маленьком теле могла проснуться сила прорадителя Конохи? Если она была заложена на генетическом уровне, почему именно сейчас? И закладывается ли предрасположенность к опредленной силе на генетическом уровне вообще? Что поспособствовало ее пробуждению? Неужели сила в этом мире напрямую зависит от сознания человека и его эмоционального состояния? Интересно, на эти вопросы будут даны ответы в академии? Академия. Шесть лет учебы. Можно будет меньше появляться в квартале. Забить свое расписание по максимуму и жить только учебой. Фугаку это устроит, если я буду показывать результат… Когда будет резня? Я не помню сроков. Я уже практически ничего не помню. Кроме редких популярных фактов. Саске покинет деревню. Но почему? В Наруто запечатан Кьюби но Ёооко, поэтому его все ненавидят, и он хочет стать хокаге… что еще я помню? Я жмурю глаза и тру переносицу. Прошло всего лишь шесть лет. А мои воспоминания о прошлом постепенно мутнеют и забываются. Как выглядит лицо моей мамы? А брата? Как звали моего любимого кота? В висках начинает стучать тупая боль от попыток воскресить в памяти забытые образы. Перед глазами вырисовываются лица женщины и молодого человека, но их черты размыты, они лишены голосов и запаха. Сердце щемит, и я активно мотаю головой, чтобы отогнать наваждение. Я хотя бы помню, кем была я и как меня зовут. А пока я знаю кто я, я живу. За сёдзи раздается шум, за ним следует неуверенный стук. И не дождавшись моего ответа, в комнату заходит Саске с подносом в руках. Он хмуро окидывает комнату взглядом, а после останавливается на мне. — Ты все еще в постели? — он недовольно поджимает губы и подходит к моему футону. Я слежу за ним из своего кокона. Саске опускается на колени рядом со мной и ставит на пол поднос с едой, от которой исходит восхитительный аромат домашней стряпни. Живот предательски начинает урчать. — Нии-сан сказал, что ты плохо себя чувствуешь и чтобы я позаботился о тебе, — мальчик складывает руки на груди. — Нужно больше тренироваться и есть, чтобы себя нормально чувствовать. Как я буду тренироваться без тебя? — Спасибо, Саске, — слабо протягиваю я. В горле першит, а связки протестующе скрипят на мои попытки говорить. — К вечеру-то ты отойдешь? Что с тобой вообще, почему ты такая бледная? Вчера ты была нормальной, когда мы вернулись домой. — Мне не спалось и я выходила прогуляться, видимо замерзла. Саске обреченно вздыхает и смотрит в потолок. — Ты порой выглядишь умной, а ведешь себя как глупая дуреха, — он поднимается на ноги. — Ешь суп, пока горячий. Он выходит так же резко, как и появился в этой комнате. Я не могу припомнить, заходил ли он раньше вообще ко мне. Но его неумелая забота вызывает слабую улыбку, и я сажусь, чтобы взять в руки тарелку с горячим мисо-супом. Желудок с благодарностью отзывается на пищу, и я довольно быстро съедаю все, что принес Саске. За окном стоит дневной шум: гул голосов смешивается с шорохом шагов, звуками дальней стройки и лаем собак. Изредка звенит ветер, незваным гостем залетая в мою спальню. Я долго не могу выбраться из-под одеяла: оно придавливает меня к футону, скрывает мою сьежившуюся фигуру, а еще оно не мое. Помимо меня ночью Итачи принес и новое теплое одеяло. Я не знаю, как реагировать, но эта странная забота мягко сжимает сердце и вызывает улыбку. Вместо жестокого учителя Итачи резко стал моим союзником, и такая перемена в его отношении вызывает замешательство и недоумение. Как мне теперь себя вести? С тихим вздохом я заставляю себя сесть. Одеяло спадает с моих плеч, оставляя на моей коже только легкую ткань футболки. Прохладный воздух обволакивает руки, покрывает тонкой коркой льда, и меня начинает колотить. Нос щиплет от холода. Я как можно быстрее вскакиваю на ноги и подхожу к шкафу, распахиваю дверцы. Дрожащими пальцами натягиваю колготки, поверх — облегающие брюки и длинную юбку. Кутаюсь в несколько слоев маек и кофт, последней натягиваю мешковатую куртку. Я криво улыбаюсь себе в зеркало, завязываю волосы в неряшливые два пучка по бокам от пробора и клоню голову вбок. Если покраситься, затемнить волосы, это будет слишком? Теперь я Учиха больше, чем хотела бы быть. Этот холод внутри, отпечатывается и на моем лице. Будь мои глаза черными как бездна, а волосы темно-русыми, меня бы было не отличить от них. Когда я спускаюсь на первый этаж, со стороны кухни слышится шум воды и женские голоса. К Микото явно пришли подруги, и они слишком увлечены друг другом, чтобы заметить скрип половиц, на которые я по неосторожности наступаю, спеша к выходу. Натягиваю обувь и быстро скрываюсь за входной дверью. Ветра совсем нет, но он невидимыми руками пробирает дрожью до костей. И я закусываю щеку, пряча пальцы в карманах, и направляюсь дальше от величественного дома с покатой крышей и бумажными красными фонарями по углам. Выбираю дорогу, где меньше всего народу. Лишнего внимания совсем не хочется. За очередным поворотом среди узких переулков я встречаю двух полицейских. Они стоят спиной ко мне, обсуждают проституток и курят дешевые сигареты с едким дымом. Делаю шаг назад, возвращаясь за угол. Шиноби меня не замечают, и я позволяю себе глубоко вдохнуть ртом, пуская в легкие сигаретный дым. Он колючками вцепляется в мою трахею, притупляет сознание. Детское тело слишком быстро поддается седативному действию. Я упираюсь макушкой в холодное дерево дома, прикрываю глаза. Меня скрывает тень соседней крыши. И на мгновения она поглощает меня. Пока внезапно мелкий блик не касается моих глаз. Дергаюсь, настороженно осматриваясь. Но вокруг никого нет, только белесый дым, тянущийся из-за угла. Недоверчиво вглядываюсь в крыши домов. И не найдя ничего подозрительного выхожу из своего укрытия, нарочито громко пиная камушки ногами. Полицейские лишь без интереса окидывают меня взглядом, продолжая обсуждение форм и умений девушек квартала красных фонарей в столице страны. Я фыркаю под нос, быстро забывая этих шиноби, потому что замысловатая дорога наконец-то выводит меня к парку, где в дальней беседке уже сидит Шикамару, задрав голову, и наблюдает за облаками. Глухо сажусь рядом, поправляя куртку, и поднимаю голову. — От тебя разит холодом, — ворчит мальчишка и косится на меня. — Я замерз, как только заметил тебя. И ты опоздала на целых пятнадцать облаков. — Я размышляла об этом сегодня, я становлюсь похожей на приемный клан. — От них несет ненавистью и обидой, а от тебя льдом. Я тихо усмехаюсь, растирая ледяные ладони. — Мне слишком геморно разбираться в этой аномалии, можешь не объясняться, — Шикамару снова переводит взгляд на небо. Дует ветер, срывая пожелтевшие листья с деревьев, кружит в чудаковатом танце и опускает на землю. Верхушки деревьев аккомпанируют ему шелестом и скрипом, раззадоривая и подталкивая к новым шалостям. — Я не заметила, как пришла глубокая осень. Природа начала увядать. Скоро станет совсем невыносимо тоскливо. — Единственно тоскливо, что когда природа проснется от спячки нас засадят за парту на долгих шесть лет, — лениво протягивает Шикамару. — Мне казалось, что новые знание вызывают у тебя интерес. — Знания — да, а вот способ их получения в виде нахождения большей части дня в закрытом и душном помещении среди неучей звучит слишком геморно. Я закидываю ноги на скамейку и поворачиваюсь так, чтобы моя голова легла на колени Шикамару. Он даже не смотрит на меня, а только протягивает небольшой пакетик, от которого исходит тепло и сладковатый аромат. — Мать запекла каштаны. Но забыла, что я не люблю сладкое. — Это облако похоже на огромное моти, — я вытягиваю руку и пальцем указываю на белое овальное облако, другой забираю предложенное угощение. Ледяные пальцы безуспешно пытаются очистить каштан от твердой кожуры. И спустя несколько неудачных попыток его забирает Шикамару и возвращает в мои руки мягкую сердцевину, которую я закидываю в рот и медленно пережевываю. — У твоей матушки золотые руки. — Отец говорит также, когда я отказываюсь брать с собой еду. — Прислушайся к нему, — я забираю из его пальцев еще одну сердцевину. И держу какое-то время в руке, наблюдая, как тепло перетекает под кожу и быстро рассеивается от холода печати. — Все же, хоть они и поучают, но всегда и при любых обстоятельствах будут на твоей стороне. На языке медленно растворяется приторная мякоть каштана, я лениво гоняю ее от одной щеки к другой, наблюдая за бесформенным облаком. Одни маленькие, другие большие они совершают свой круговорот движения. Рано или поздно они исчезнут, высохнут или переполнятся влагой и низвергнут ее на землю. И ничего не останется, кроме замыленных отрывков воспоминаний каких-то незнакомцев, случайно выбравших их во время задумчивости. Взгляд провожает облако за облаком, я перехватываю его из-за макушек деревьев парка и слежу до самых высоких крыш с другой стороны. Сколько их — я не считаю, только язык постепенно немеет от сладости каштанов, а в воздухе появляются редкие нотки свежести, словно только что закончился дождь, резкие и металлические. Я хмурю брови. А Шикамару все так же расслаблен с запрокинутой головой. — Знаешь, Макото, иногда нужно меньше думать. Стратегии, аналитика, это все хорошо, без этого никуда в нашей жизни. Но если ты приходишь посмотреть на облака, посвяти им это время, — протягивает Шикамару настолько медленно, словно язык отказывается передвигаться. — Порой стоит отойти от доски и взглянуть на фигуры под другим углом спустя какие-то события, не находишь? Я вдыхаю носом, глубоко — легкие начинает жечь от озона. Воздух словно густеет. Напрягаюсь, взгляд блуждает по лицам детей, гоняющимся друг за другом на площадке в десятке метров от нас. С той стороны доносятся лишь приглушенные крики, улица вдоль ближайших к парку домов не особо оживленная, но и не пустая. В небе порой проносятся птицы, шурша крыльями и издавая гортанные звуки. Верхушки деревьев шелестят, прогибаясь под силой октябрьского ветра. Порой на землю приземляется один или несколько пожелтевших листов. И все эти звуки соединяются в единую какофонию жизни, в которой нет места инородному озону. Паранойя. Закрываю глаза и медленно открываю. Облака все так же лениво тянутся по голубому небу. А от коленей Шикамару исходит тепло, слабо согревающее мой затылок и шею. Кому и зачем следить за ребенком? Потому что я джинчуурики фальшивка. Но кто это? Хокаге? Он все же допускает возможность, что мою силу могут использовать против деревни? Допускает ли он вариант, что меня уже вырастили послушной собачкой, исполняющей приказы? Или он надеется, что дочь Йогдайме хокаге растет как госпожа клана? Печать на спине глухо покалывает, холод сковывает спину. Знает ли хокаге, что произошло на берегу реки этой ночью? Видел ли кто-то, помимо Итачи, как ребенок чуть не превратился в дерево? — Макото. А если бы Итачи не успел, они бы просто наблюдали? Я бы просто была пометкой в отчете как «самоликведирована»? — Макото! Я моргаю, дергаюсь. Шикамару надо мной поджимает губы и сужает глаза. — Твои фигуры могут обойтись без тебя. Я сама главная фигура своей доски. — Просто хочу доиграть партию, — бурчу в ответ и поднимаюсь. Позвоночник предостерегающе скрипит. — Ты же знаешь, как утомляет ожидание. — Не знаю, но все мои друзья знают. Особенно этот болван Наруто, — хмыкает Шикамару и закидывает руки за голову. — Пусть все идет своим чередом, незачем торопить время. А ему точно шесть лет? — Мне пора. Скоро будет смеркаться. Я словно впервые задумываюсь о часах и минутах, проведенных здесь. Когда я пришла, солнце лишь на сантиметры вышло из своего зенита. А сейчас упорно и верно движется в сторону густых западных лесов. Голубизна неба разбавляется, темнеет, а у горизонта касается нежными тонами верхушек деревьев. — Увидимся. Я отвечаю подобием улыбки, искренне желая, чтобы она была как прежняя, редкая, которую я дарила только Шикамару. Но по его внимательному взгляду понимаю, что он читает меня как открытую книгу, и стараюсь быстрее отвернуться и спокойным, но уверенным шагом направляюсь к улице, а после скрываюсь в узких переулках, по которым можно быстрее всего добраться до квартала. Хотя обычно я и выбираю людные места: мне хочется находится среди общества, несмотря на их неприязнь и косые взгляды, — к вечеру желания пересекаться с кем-либо не появляется. И я шаркаю ногами, вслушиваясь в тихое эхо стен. Здесь никого, кроме меня, листвы и завывающего ветра. Идеальное место, чтобы опровергнуть свою паранойю. На встречу мне выскакивает кошка с ошалевшим взглядом, пугается меня и удирает еще быстрее. Я делаю глубокий вдох, сердце на миг ускоряется от неожиданности. И продолжает нарастать ритм, шуметь в ушах. Печать на спине предостерегающе колет, пуская холод по каналам чакры. Стоит успокоиться. Я же всего лишь ребенок шести лет, который ничего не подозревает. Ему и нечего подозревать. Дышу через нос, плечи все также расслаблены, только щека полностью искусана. Впереди развилка. Один поворот — прямая дорога до квартала, второй ведет в небольшой закуток и в итоге упирается в стену. Тупик. Хорошее и тихое место, чтобы проверить свои подозрения. Ведь ребенок может заблудиться. Я замедляюсь, задумчиво верчу головой и выбираю дорогу не ведущую к кварталу. Спустя несколько шагов, носок цепляется за выступающий камень, и я с испуганным вскриком лечу на грязный асфальт. Меня накрывает жгучая боль в правой коленке, разодранные ладони горят, а печать выплевывает лед в мою чакру. Я закрываю глаза и задерживаю дыхание, заставляя сердце биться ровнее. Мгновение ничего не происходит. А потом я слышу еле различимый скрежет черепицы где-то наверху слева, словно кто-то сместился в сторону. Это не ветер и не птица, точно человек. Позади несет теплом, я явственно ощущаю колебания воздуха, пропитывающегося концентрирующейся чакрой, словно для рывка. Мои пальцы стремительно леденеют, щека вмерзается в асфальт, все тело сковывает холод. Но я не двигаюсь. Позволяю себе только короткий тихий вдох. Шея немеет, волосы на затылке постепенно встают дыбом, словно электризуются. Давление воздуха резко меняется, он становится гуще, плотнее. И до меня доносится тонкий, колючий, ледяной аромат озона. Нарастая и заполняя все пространство вокруг. Глаза резко открываются, расширяются. Тело приходит в движение. Трое. Я упираюсь ладонями в землю, отталкиваюсь и, кряхтя, поднимаюсь. Коленка саднит, и мне приходится ухватиться за стену, чтобы удержать равновесие. — Кажется, я ошиблась поворотом, — шепчу я, стряхивая с лица крупицы песка и сдувая выбившиеся из пучков пряди волос. — Еще и запнулась, копуша. Двое обычные люди, следят, для отчета готовы выдать себя, чтобы убедиться, что я жива. А третий… Я прихрамываю, иду в обратную сторону. Тяжесть чужого взгляда накрывает свинцовым колпаком, гнет к земле. Третий не шелохнулся. Затаился вместе со мной. Словно прочитал мои мотивы. Мне хочется бежать. Я чувствую опасность всем телом, и покорно спящий все утро мокутон пытается взбрыкнуться, быть наготове, защищать. Но печать быстро остужает его пламя, и меня начинает трясти, сначала еле-еле, а потом судорога захватывает все тело, и становится тяжелее идти. Внутри наступает зима. Силы разом оставляют меня. Ноги шаркают по дороге, руки безвольно свисают вдоль тела, плечи обессилено сутулятся. Зрение садится, становится тяжелее воспринимать стены домов и крыш, сумерки опускаются незаметно. В окнах зажигается свет, фонари слабо озаряют перекрестки и повороты. Изо рта вырывается облачко пара, а ресницы будто покрываются инеем. Мои преследователи остаются за воротами клана, я это понимаю в момент, когда в легкие врывается вечерний воздух, сухой и горький, без единого намека на колючую свежесть. Они не смеют ступать на землю Учиха. Я облегченно выдыхаю, когда впереди виднеется крыша дома. Бумажные фонарики красной гирляндой горят вдоль крыши, маленькие огоньки освещают дорожку к веранде. Не успеваю ступить на ступеньку, как в тени раздается лязг металла. Щурюсь, разглядывая силуэт Итачи, монотонно затачивающего кунай. Он будто не замечает меня, но в его глазах активированный шаринган. От вида его расслабленной фигуры становится спокойнее. Он — единственный в этом мире, кто знает мое состояние и то, что запечатано внутри. И если меня все еще не посадили за замок, значит, я могу ему доверять. — Я бы поостерегся гулять в таком состоянии вне квартала, — тихо проговаривает он. И его слова сопровождает скрежет камня о металл. — Я под присмотром, со мной ничего не случится, — горько усмехаюсь. Ладони нещадно чешутся, и я прохожусь ногтями по запекшейся ранке. — Я уверена об этом позаботятся. Итачи сверкает глазами, впивается в меня взглядом, откладывает камень в сторону. — Догадалась? — Их трое. Я не почувствовала. Я услышала. — Хорошо. И что ты планируешь делать? Я выпускаю воздух сквозь зубы. У меня не было никакого желания обдумывать сложившуюся ситуацию и новых фигур на доске, пока я пыталась дойти до дома. Меня просто одолело огромное желание быстрее вернуться в свою комнату и спрятаться под одеялом, чтобы до следующего лета меня никто не трогал. — Не знаю. Выдерживаю его взгляд. Сейчас он не вызывает во мне никаких эмоций. Если пару недель назад, когда он решил меня потренировать, меня одолевали злость и обида за слабость, то сейчас — ледяная печать и новые открытия за эти два дня вымотали меня, не оставив сил на страх. В спину дует ветер, призывающе толкает в сторону двери. Нежный закат сереет, уступает место занимающейся ночи. — Я явно не справлюсь одна. Я не знаю, кто это и зачем им это. Единственное, что я могу – это до весны не выходить за пределы стен квартала. Я в большей степени уверена, что они не могут сюда сунуться. Фугаку не потерпит подобного сумасбродства. — Это анбу, — просто отвечает Итачи, его взгляд переходит за мою спину, — один из них мой напарник и наставник. Я давлюсь воздухом. Еле заметное возмущение треплет нервы. — У него приказ, — Итачи поднимается на ноги, — его не ослушаться. — А остальные? — О них тебе пока лучше не знать. Побудь ребенком еще немного, Макото. Его тяжелая ладонь ложится на мою макушку и легко треплет волосы. — Иди в дом, ты замерзла. Он уходит, скрываясь среди теней улицы, оставляя меня одну. А сам ты, Итачи, долго был ребенком? Или ты, как только научился ходить, уже оказался втянутым в войну? Я вглядываюсь в небо, без единой надежды на ответ. Постепенно появляются звезды, складываются в замысловатые узоры. Они молча сияют холодом и мудростью, отказываясь делиться ею со мной. Захожу в дом, дверь тихо закрывается за спиной, и меня разом окутывает какофония запахов: старое дерево мешается с домашней едой, благовония алоэ и сандал переплетаются с пряной, еле заметной влажностью. Я вдыхаю полной грудью, избавляясь от прохлады вечерней улицы и гоня зиму из тела. Сбрасываю с ног обувь и ступаю на паркет коридора. В животе пусто, он протяжно ноет, когда я замираю перед кухней. Но не успеваю сделать и шага, как со второго этажа раздаются глухие шаги, а после передо мной появляется недовольное лицо Саске. — Где ты была? — он щурит глаза. — Пропустила ужин, мама волновалась. Отец спрашивал, почему тебя нет. Я сказал, что ты увлеклась тренировками как обычно. Он осматривает меня своим колючим взглядом с ног до головы. И хмурит брови, замечая грязный подол юбки и вцепляется в мою руку, которую я против воли начинаю расчесывать, сдирая запекшуюся кровь. — Что это? Саске разворачивает ко мне мою разодранную ладонь. — Упала. — Как это? — в его взгляде скользит замешательство, которое после вымещается раздражением. — Ты сама мне говорила, что нужно работать на результат. Что если совершаешь глупости, значит, ты не выучил урок. Так ты мне говорила? Боже, я просто хотела поесть и в кровать. — Получается, ты лгунья? Ты только строишь из себя умную, хвалишься своей силой, — Саске резко отпускает мою руку. Она, словно тряпичная, стремительно падает. — Ты хочешь быть наследницей этого клана? Я слышал, как тот придурок Тайко назвал тебя химе. Но ты никакая не химе. Ты глупая младшая сестра. Которая плюет на заботу родителей. Ты эгоистка, имото. Он снова хватает меня за руку и тянет на кухню, после в общий зал. Заставляет сесть на большую плоскую подушку рядом с низким столиком. Его движения резкие, нервные. Он неумело обрабатывает мои ладони, перевязывает бинтами, а когда узнает про разодранную коленку, начинает причитать, как старая бабка, не решаясь с какой стороны лучше подступиться к ране. Я наблюдаю за его действиями через полуприкрытые веки. На стенах горят теплым светом масляные лампы, придавая особое домашнее настроение этому минималистично обставленному залу. Но меня не трогает эта забота Саске, и не трогают его слова. Семейная атмосфера ни на каплю не смягчает мое сердце, которое ровно бьется в груди, пока мокутон дремлет под диафрагмой. Почему он стал проявлять ко мне столько внимания? Целых пять лет его раздражало мое присутствие в этом доме. Что изменилось сейчас? Закончив с обработкой моих ссадин, Саске, как и утром, ставит передо мной глубокую тарелку, на этот раз с рисовой лапшой, тонко нарезанной говядиной и бульоном. Я только благодарно киваю, растягивая губы в подобие улыбки и принимаюсь за еду. Хоть так мне не нужно разговаривать. Да я и не знаю, о чем мы можем говорить с этим ребенком. Все, что я знаю о Саске — это его напускная важность, неимоверная любовь и почитание Итачи, редкие встречи с Сакурой. — Как Сакура? Саске подозрительно смотрит на меня, кривя губы. — Ешь молча, а то подавишься. Сдерживаю смешок и продолжаю молча пережевывать кусок говядины. Я пыталась завязать диалог. Когда с едой покончено я поднимаюсь на второй этаж и скрываюсь в своей комнате, и все это сопровождается внимательным взглядом мальчишки. Только за сдвинутыми сёдзи я выдыхаю. Стою прислонившись к ним затылком, вслушиваюсь, как Саске заходит в свою спальню, грузно заваливается на футон и затихает. Стены в доме не бумажные, но мой слух обостряется после пробуждения мокутона. Или мои нервы натянуты до такой степени, что каждый шорох для меня теперь как гром. Я медленно делаю шаг, стягиваю куртку. Она глухо валится на пол, за ней следует остальная одежда. Быстро натягиваю толстовку и мягкие брюки, на ноги — теплые носки, связанные старушкой Айамэ в один из дождливых дней, принудившего меня остаться у нее на несколько часов, чтобы переждать непогоду. Тяжелое одеяло не согревает. Холод печати сжирает каждую толику тепла, зарождающуюся в моем теле. И я долго лежу без сна, дрожа и стуча зубами. Днем, находясь среди людей — подслушивая разговор полицейских, рассуждая с Шикамару или выслушивая сетования Саске, — я не замечала, насколько холодно внутри. Растираю ладони, обнимаю себя за плечи, подтягиваю ноги к животу, прячусь с головой под одеяло. Неужели мне теперь всегда будет настолько холодно? Это печать экспериментальная. На кого ее наносят? Она точно не была разработана специально для подавления мокутона. Он пробудился только вчера. Но Итачи быстро сработал, обзавелся данными о печати подавления. Вряд ли каждый шиноби знает о ней. Итачи анбу. Ну и что, разве всех анбу обучают ее наносить? К тому же она «экспериментальная». Значит, он получил информацию после нашей встречи на берегу. И как раз вовремя. Я переворачиваюсь, заворачиваюсь в одеяло, как в кокон так, чтобы надо мной было два теплых слоя. Закрываю глаза. Если бы не эта печать, я бы прорасла сегодня. Мокутон бы вырвался в момент подтверждения слежки. Они сделали меня джинчуурики фальшивкой, а теперь я запечатанный наследник Шодай хокаге. Насколько сильно бы расстроился Фугаку от такого расклада? Сильно бы возмущался, что вместо Кьюби но Ёооко, у него под контролем растет мокутон? Насколько вообще это огромная сила? Я помню, что в свитках писалось про целые леса, про мгновенную регенерацию. Где я могу узнать о техниках этой стихии? Точно не в клане Учиха. Лучше оставить эту идею на время, я все равно не смогу тренироваться. Печать и слежка не позволят оставить это конфиденциальным. Сон не идет, а мысли заполняют всю голову. Я разочарованно мычу сквозь плотно сжатые губы. Мне кажется, что я слышу, как за стенкой сопит Саске, наверняка видя не первый сон. За окном глубокая ночь, луна осторожно заглядывает в мою комнату, тонким светом ложась на пол. Смогу ли я когда-нибудь уснуть, не изводя себя физически или морально? Со вздохом сажусь, поднимаюсь на ноги. В детстве мама заваривала мне чай с ромашкой, когда я долго не могла уснуть. Перегруженная нервная система всегда поддавалась седативному действию этой травы, и я спала всю ночь не просыпаясь. Интересно, у Микото есть ромашковый чай? Тихо выскальзываю в коридор, шаги мягко заглушают шерстяные носки. И скользящей походкой я добираюсь до кухни. Раньше мне не было интересно ее наполнение, я знала, где стаканы и вода, что на плите всегда оставленная для меня еда. И теперь я, как слепой котенок, пытаюсь нащупать что-то похожее на чай в полумраке кухни. Спустя несколько шкафчиков мне в руки попадает коробка с шуршащим содержимым. Открываю крышку и вдыхаю аромат. Это не ромашка. Мелисса. Пока закипает чайник, я брожу по кухне и залу, это немного согревает холодные ноги и руки. Нос все такой же ледяной. Успеваю снять чайник до того, как он начнет ворчать от перегревшейся воды, и наливаю чашку доверху. По комнате расплывается пряный лимонный аромат. Долго дую на поверхность чая, после делаю глоток. И выдыхаю. Напряжение разом спадает с плеч. Потому что я чувствую неимоверное тепло, тянущееся от горла к желудку, а после к плечам и пальцам. Я залпом выпиваю всю кружку, не заботясь, что горячий чай может обжечь язык. Я наконец-то чувствую покалывание не из-за холода, а от тепла. Я стою какое-то время не двигаясь. Просто наслаждаясь, что мелисса смогла прогнать зиму. И улыбаюсь. Аккуратно убираю все на свои места, сделав себе еще одну порцию чая. И направляюсь к лестнице. Но странный звук заставляет меня остановиться. Это не голоса или удар предмета о что-то твердое. Это будто вибрация, проходящая по полу и затухающая под моими ступнями. Я хмурюсь. Она повторяется несколько раз, каждый последующий усиливаясь. Иду по коридору в сторону дальней части дома, где расположены библиотека, несколько залов для приемов и огромный кабинет Фугаку, который он практически не использует. Вибрация исходит от не до конца сдвинутых сёдзи, и эта щель пропускает тонкую полоску света. Я замираю, не решаясь подходить ближе. Но что-то заставляет сделать шаг на встречу, и я ставлю дымящуюся чашку на пол и прислоняюсь ухом к стене. Сначала я слышу только шум из перемешанных заглушенных голосов: видимо, на кабинет была наложена печать тишины, которая рушится от резкого хлопка. Кто-то не сдерживает эмоции и ударяет по столешнице рукой, и немая защита трескается. — Сарутоби окружил нас стенами. За ними — на каждой крыше анбу Корня. Они следят не только за нами, но и за детьми, женщинами, стариками. Это не защита союза, это осада, — в раздраженном мужском голосе узнаю Яширо, отца Тайко и верного соратника Фугаку. — Довольно. Мы приняли этого ребенка, как дар доверия, как залог того, что Учиха — часть деревни. Но они следуют за ней по пятам, чуть ли не залезают в мой дом, — произносит Фугаку холодно. — Зимнее солнцестояние, северный сектор. Мы должны показать, что нас не стоит недооценивать. Что мы не псы, которым можно бросить кость, и они будут сытыми и повиноваться. Мы должны заявить о себе! — говорит незнакомый мне мужчина. — Итачи… Сердце ускоряется, я вжимаюсь ухом в стену сильнее. — Итачи обеспечит нам коридор. Он наш верный клинок в самом сердце анбу. В решающий момент он нанесет удар первым. И все поймут, что не стоит недооценивать Учиха. Я замираю. Пожалуйста, скажи, что тебя там нет и ты не знаешь о готовящемся заговоре. Пожалуйста, скажи, что ты жертва этой системы, как и я. — У меня будут планы расположения анбу и график патрулей в том районе за две недели до даты. Мы сможем осуществить эту демонстрацию без эксцессов, — спокойный тон Итачи бьет меня в самое сердце. Спина мгновенно вспыхивает болью, печать активирует заморозку мокутона в ту же секунду, как меня поглощает неимоверное отчаяние и страх. Дрожащими пальцами я хватаю чашку, делаю несколько аккуратных шагов спиной в темный коридор, а после разворачиваюсь и срываюсь на скользящий бег. В комнате я плотно закрываю сёдзи, заваливаюсь в кровать, прячусь под одеяло. Руками хватаюсь за грудь, словно так я смогу заглушить бешено бьющееся сердце. А по всему телу расползается тупая боль мокутона, жаждущего защитить меня. Он предатель. Я не могу доверять вообще никому. Я одна.