Спутанные карты

All the things we've seen

They just make us scream

Now they're in our dreams

Open up the box

Now it never stops

Full of little shocks

Всё, что нам пришлось увидеть,

Вызывает у нас крик,

А теперь это поселилось в наших снах.

Однажды раскрыв ящик,

Полный небольших кошмаров,

Уже никогда не остановиться.

Killing butterflies. Lewis Blissett

Ноябрь приходит незаметно. Просто в какой-то момент иней с утра начинает хрустеть под ногами, а в воздухе стоит туман, скрывая крыши и верхушки деревьев. Пожелтевшие листья стремительно опадают, желая устлать землю до прихода холодов. А пожухлая трава гнется, превращаясь в плотный ковер с листьями-заплатками. Надвигающаяся спячка природы проникает и под кожу Учиха, делая их более бездушными и отстраненными. Они переодеваются в теплые хаори и дофуку, на каждой спине горит большой красно-белый веер. Алебастровая кожа кажется совсем белой, и они выглядят фарфоровыми куклами среди серых улиц, статными и высокомерными. Волосы воронова крыла и ониксовые глаза делают их аристократично-недосягаемыми. И среди них теряются мои золотые локоны, розоватая кожа и черная мешковатая куртка, под которой много слоев одежды, призванной согревать меня. Я лавирую между тонких фигур в длинных широких пальто. Подмышкой термос, излучающий слабое тепло, а на руках варежки, которые мне связала совсем недавно Айамэ-ба-сан по моим схематичным рисункам. В этом мире совсем не принято утепляться до такой степени, ведь чакра должна циркулировать по телу и согревать замерзшие пальцы рук и ног. Противный холодный ветер проскальзывает через неплотно прилегающую к горлу ткань водолазки, когтистыми пальцами цепляется за позвоночник и ребра, заставляет плотнее кутаться в куртку, почти прятаться по самый нос в вороте. Я хмуро окидываю взглядом деревянные дома, а после выхожу к узкой реке, берущей начало от озера на тренировочной поляне. Здесь воздух совсем влажный и злой: прошибает льдом до самых костей, вызывая судорогу во всем теле. Мокутон под диафрагмой тихо ворчит, обещая согреть и победить этот ветер. Но печать заставляет его замолкнуть легким морозом, запущенным по каналам чакры. Боже. Все лицо немеет, я непроизвольно начинаю стучать зубами. Термос под мышкой больше не согревает крохами тепла. И я дрожащими руками откручиваю крышку, делаю жадный глоток. В нос ударяет душистый аромат свежескошенной травы с нотками лимона. По гортани и желудку расходится тепло, прогоняя мороз. Я облегченно вздыхаю. — Макото. Я дергаю головой в сторону реки. На тонких мостках, тянущихся вдоль самой воды, стоит Яширо. С прямой спиной и спрятанными в широкие рукава запястьями, он укоризненно смотрит на мои попытки быстро закрутить термос и при этом натянуть варежки, чтобы только сумевшее согреться тело снова не начало колотить дрожью. — Яширо-сан, добрый день, — я все же справляюсь с крышкой и делаю неглубокий поклон в знак приветствия. — Чакра Кьюби но Ёооко совсем ослабла? — его голос тягучий, неприятный. — Или ты забыла, что холод — это всего лишь иллюзия, которую должна моментально выжигать кровь Учиха? Я прикусываю щеку, прикладывая силы, чтобы не свести брови на переносице и не скривить губы. Яширо — верный советник отца, презирающий любую слабость, в особенности, если ее проявляет кто-то из соклановцев. Он считает это оскорблением клана. — Я направляюсь к Итачи-нии-сан, он учит меня… — я на мгновение теряюсь, хаотично пролетая взглядом по редким камышам на противоположной стороне, спокойной глади реки, пожухлой траве между дорогой и мостками, и останавливаюсь на расслабленном лице мужчины, — дисциплине и контролю. — Видимо Шисуи не так хорош, каким пытается казаться, раз не сумел тебя обучить этому за четыре года. Ветер свистом проносится мимо Яширо, ударяет мне в грудь, перехватывая дыхание. Я жмурюсь. Кончик носа сковывает льдом. — Дисциплина не кутается в тряпки, — мужчина делает шаг в сторону. В его глазах на мгновение появляется острое, словно бритва, презрение. — Ты лишь досадное обстоятельство, вынужденное жить и дышать среди Учиха. Если бы не великодушие Фугаку-сама и просьба Сандайме хокаге воспитать джинчуурики Кьюби но Ёооко, тебя бы здесь никогда не было. Фугаку-сама проявил милосердие, дав тебе имя. Но имя не твой щит. Если ты не научишься согреваться самостоятельно, этот ноябрь может стать для тебя последним. Он не дожидается ответа, какой-то реакции. Просто идет дальше. Собранные волосы в пучок на макушке слабо подрагивают с каждым его шагом. Мой взгляд прикован к его идеально прямой спине, и я стою так, пока его фигура не становится размером с мою ладошку. Злости во мне совсем нет. Только раздражение и горечь перезаваренного чая, все еще ярко стоящего на корне языка. Я медленно разворачиваюсь, песок под ногой шуршит, режет слух. Выдыхаю. И, натянув невозмутимую полуулыбку, иду в сторону строгого здания додзё, до которого я не дошла пары метров, когда меня окликнул Яширо. Додзё имеет всего один этаж, но по высоте сравним с двухэтажным домом. Его окна, расположенные выше уровня глаз большинства людей, плотно закрыты рамами с матовой бумагой. Здание построено буквой «П» и имеет несколько залов, в каждом из которых есть собственный вход с улицы. Я направляюсь к основному, центральному залу. Потому что для старшего сына Фугаку-сама выделяют самое лучшее. Сёдзи поддаются не сразу, варежки скользят по гладкому дереву дверей, и мне приходится стянуть их, чтобы пальцами ухватиться за щель между перегородками и заставить их разъехаться в стороны. В зале стоит полумрак и плотный воздух, пронизанный запахами старого дерева, воска и ладана. Сёдзи с тихим щелчком съезжаются обратно, отрезая меня от улицы. Я сбрасываю с ног обувь, разворачиваюсь носками ко входу и поворачиваюсь к центру зала. Глаза не сразу привыкают к темноте. Матовая бумага пропускает слабый свет, грязными пятнами ложащийся на ровный, вычищенный до блеска пол. Посередине стоит Итачи, в тонкой футболке и защитных металличиских пластинах на груди — его форма анбу, которая стала второй кожей. Он не шевелится, он замер будто статуя. — Ты опоздала на три минуты, Макото, — его голос хрипит, он явно долго молчал. — Дисциплина для тебя пустой звук? — Прошу прощения, нии-сан, меня… — я делаю шаг к нему, рукава куртки шуршат в тишине, — задержал Яширо-сан, я не могла не остановиться на его желание поделиться со мной своей мудростью. Итачи поднимает на меня взгляд. Я не могу рассмотреть его выражение лица, но шаринган совершенно точно деактивирован. — Сними куртку. — Здесь минусовая температура. Эти стены слишком тонкие, чтобы держать тепло. — Ты приходишь сюда, чтобы научиться контролировать свое тепло, — бесстрастно напоминает Итачи, — снимай куртку и убери эти травы подальше. Они не всегда будут у тебя под рукой. Я силюсь от желания раскрутить термос и сделать большой глоток чая. Ведь ледяной пол уже успел запустить волну мурашек по моим ногам, а ступни с каждым шагом все сильнее приклеиваются к натертому дереву. Но только покорно ставлю термос — звонкий металлический звук расходится по углам. Следующей валится к ногам куртка, долго сопротивляющаяся моим попыткам расстегнуть молнию. Толстовка опускается рядом с ней, и я остаюсь в двух слоях футболок и водолазке с длинным рукавом. Холод быстро касается меня, сжимает в своих объятиях, выбивая из легких последний теплый воздух. Мои плечи начинают подрагивать, я ощущаю, как где-то в животе зарождается судорога, обещающая захватить тело через секунды. Я поднимаю глаза на Итачи, молча рассматривающего меня. Или мне это только кажется, потому что взгляд постепенно застилает мутная пелена, а вдохи становятся частыми, расходующими силы. — Дыхание, — чеканит он, не двигаясь с места. — Ты боишься холода. Но он не должен вредить тебе и диктовать твой ритм. Ты шиноби, и ты не должна боятся окружающего тебя пространства. Ты сама становишься им. Слышу скрежет зубов — настолько сильно стискиваю челюсти. Легко говорить, когда твоя чакра безоговорочно подчиняется тебе. Если я попробую, я рискую вызвать реакцию мокутона и получить порцию адского мороза печати. — Я долго думал, почему ты дрожишь как осиновый лист с момента наложения печати. Ты глушишь и свою чакру. Не мокутон. У тебя было время, чтобы разобраться и начать учиться контролировать ее. Я боюсь. — Почему ты этого не делаешь? Я медленно фокусирую взгляд на его лице. На мгновение ирония заполняет мои мысли, но я быстро вытравливаю ее прежде, чем ответить. — Прости мою медлительность, Итачи-сан, — мой голос звучит мягко, почти приторно. — должно быть, мой мозг замерзает чуть быстрее, чем твой гениальный план по моему обучению начинает приводиться в действие. Легко говорить об окружающем пространстве, когда твое тело не имеет печати, высасывающей жизнь. Делаю короткую паузу, чувствуя, как от нарастающего гнева активируется выброс небольшого количества жидкого азота в каналы чакры. Но уже ощутимого. — Ты спрашиваешь, почему я не учусь это контролировать, — я криво усмехаюсь, наклоняя голову вбок. — Мой контроль, единственное, что заставляет мое сердце до сих пор биться. Я дрожу не от страха, Итачи-нии-сан, я дрожу от того, что эта печать, которую ты мне даровал, помогает мне жить и не сойти с ума от страха прорасти. Но, конечно, возможно со стороны это выглядит как плохая дисциплина. Итачи не меняется в лице, только его взгляд становится тяжелее. А мои глаза наконец-то привыкают к полумраку. — Если ты хочешь, чтобы я научилась это контролировать, — мой голос переходит на шепот, — здесь может в один момент не хватить места для нас двоих. Он делает шаг ко мне навстречу. И на мгновение я вижу, как воздух вокруг него закипает, становится плотным, вязким, принимает его источащуюся силу. Итачи не злится, он спокоен. — Ты используешь свой гнев, как щит, Макото, — его голос пугающе близко. — Но твой гнев — это тоже чакра. И печать ест его с тем же аппетитом, что и твой страх. Ты думаешь, что твоя ирония делает тебя сильнее, но она только истощает тебя. Итачи протягивает руку, накрывает своей ладонью мою. Его пальцы сухие и теплые, резко контрастирующие с моей обледеневшей кожей. И этот контраст обжигает. — Ты боишься прорасти, потому что считаешь эту силу чужой. Но мокутон твой союзник, он часть тебя. И эта печать — тоже. Ты не должна бороться с ними. Научи их служить тебе и помогать жить. Он резко сжимает мои пальцы, заставляя меня поморщиться. — Если ты сейчас не опустишь барьер и не начнешь учиться контролировать это, не впустишь холод внутрь себя, то никогда не приручишь эту силу. И ни один гениальный план не поможет тебе вернуться к прежней спокойной жизни, — Итачи отпускает мою руку. — Садись. Мы будем учиться не сдерживать мокутон, а кормить им печать так, чтобы она оставила тебе хоть часть тепла жизни. Я покорно сажусь в позу для медитации. Пол подо мной словно огромный кусок льда. — Закрой глаза, — тихо говорит Итачи и опускается напротив. — И перестань ненавидеть меня хотя бы на десять минут. Ненависть слишком энергозатратна для человека на грани обморожения. Закрываю глаза. Темнота перед глазами не приносит облегчение — она лишь делает физическую боль острее. Легко сказать «перестань ненавидеть», когда ты Учиха Итачи, лучший сын и гений, с выжженными эмоциями и пугающим самоконтролем. Когда ты надежда клана и член элитного подразделения анбу. Когда в тебе убивали, искореняли, уничтожали чувства, делая идеальной машиной для убийств. Я все еще помню тот день. Ночью я думала, что он единственный мой союзник, единственный, кому я могу безоговорочно доверять. А после… вечером я узнала, что он будет участвовать в заговоре против деревни, занимать не последнюю роль, а одну из ключевых. И если он так легко предал хокаге, которому приносил присягу, что ему стоит выдать мою тайну отцу. Но я не могу сейчас просто встать и уйти, отказаться от его помощи. Хотя доверие к нему — как сидеть у огромного костра и знать, что тебя туда толкнут, рано или поздно. И другого выхода у меня нет. — Дыши глубже, — его голос раздается прямо в моей голове, вибрируя в такт биению сердца. — Не строй плотину, стань руслом. Делаю вдох, и моя реальность плывет. Я вижу себя изнутри. Всегда думала, что это ненужное умение, что чувствовать чакру природы намного важнее и интереснее. Но теперь я замечаю, что голубые светящиеся каналы чакры, сквозь которые пытаются прорасти бледные, полупрозрачные корни, стали иссиня-черными. Потоки стремятся к печати между лопаток, к их чернеющему солнцу, превращающему дышащие жизнью корни в ледяную колкую крошку. — Направляй их, Макото, — командует Итачи. Я чувствую, как его теплая, уверенная чакра мягко касается моих плеч, направляя мои собственные потоки. — Не давай корням разрывать каналы, отдавай их добровольно. Мокутон никуда не денется, он сидит под диафрагмой, а эти корни — его мутации, попытки вырваться и захватить контроль. Это больно. Словно внутри меня поворачивается тупое лезвие. Мокутон откликается, протестует — я слышу, как тихо скрипит дерево где-то в глубине моих костей. — Я вижу, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы. — Он хочет вернуть их. Чтобы я не сопротивлялась. — Не позволяй, направляй их в печать, корми ее лишними корнями, — Итачи усиливает нажим. — И следи за своим лицом. Если ты сейчас закричишь — ты проиграла. Твоя маска — твоя единственная броня. Я до крови кусаю щеку, чувствую солоноватый привкус на языке. Он не просто учит меня контролю. Он приучает меня терпеть невыносимое с совершенно спокойным лицом. Это урок для тех, кто проходит через ад, но делает вид, что вокруг — весна. И я нахожусь в этом аду, босая и замерзшая. Покорно уча этот урок. Потому что в мире шиноби выживают не самые сильные, а те, кто умеет молчать, когда их разрывает на части.

***

Декабрь врывается в мою жизнь мокрым снегом. За ночь превратившим квартал Учиха в декорации для мрачных сказок, где девственная чистота мешается с грязью, превращаясь в серые борозды вдоль дорог и редкие плевки на жухлой траве. Я сижу на веранде, закутанная в вязаный плед. Пальцы обжигает стремительно остывающая чашка горячего чай с мелиссой. Взгляд лениво следит за редкими снежинками, падающими с крыши на землю. А печать осторожно поглощает лишние куски мокутона, позволяя больше не дрожать. Тренировки с Итачи помогают, делают меня тише и живее. Со временем мне удалось врастить печать в позвоночник — от осознания, что она действительно является частью меня, а не кляксой на коже, мне стало легче контролировать и отправлять ей на съедение излишние отростки мокутона, не оставляющего попытки покрыть корой мои предплечья или пустить молодые почки по моим волосам. Я все также чувствую дискомфорт, кости продолжают скрипеть, напоминая, что дерево никуда не делось. И зима, она тоже на месте, просто бушует не так, как в самом начале. Аскетичный сад Микото спит, несколько низких деревьев причудливой формы окончательно сбросили свою листву пару дней назад, кусты цветов накрыты защитными презентами, по небольшому пруду растянулась тонкая, еле заметная корка льда. И мертвая трава припорошена свежим снегом. Я подношу чашку к лицу и вдыхаю аромат лимонной травы, делаю медленный глоток. Вот бы тоже впасть в спячку до апреля. Где-то сбоку раздается мягкий, влажный звук. Кто-то совсем не грациозно приземляется на траву и по инерции вынужден сделать несколько шагов, прежде чем окончательно почувствовать землю под ногами. Я не оборачиваюсь. Мало, кто осмеливается так бесцеремонно врываться в личный сад Фугаку-сама. Слабая улыбка трогает мои губы раньше, чем в моем поле зрения оказывается Изуми. — Макото..? Ты что, решила врасти в эту веранду? — ее голос звучит хрипло, надломлено. В нем чувствуется бесконечная дорожная усталость, привкус осевшей на губах пустынной пыли. Она останавливается у ступеней чуть правее меня. И я скольжу взглядом по ее выцветшему под палящим солнцем страны Ветра плащу, загорелому лицу с пересушенной кожей, потрескавшимся губам и макушке, на которой волосы отдают слабым медным отливом. Она резко контрастирует на фоне бело-серой улицы, она словно обожженным солнцем врывается в эту тусклую реальность. Я замечаю порез на ее щеке ближе к уху. Он обработан и зашит, поверху тянется багровая запекшаяся корка. Края плаща испещрены мелкими прорезями, будто она атаковала раньше, чем успевала скинуть его с плеч. Миссия явно пошла не по плану, раз вместо трех недель их команда отсутствовала почти полтора месяца. Изуми легко запрыгивает на веранду и замирает, глядя на меня сверху-вниз. Ее взгляд, искрящийся радостью, мгновенно наполняется тревогой. — Ками, Макото… что с тобой? — она опускается на колени прямо на холодные доски и протягивает руки ко мне. — Ты… ты светишься холодом. Она помнит меня другой. Розовощекой, вечно не сидящей на месте. Должна была случится катастрофа, заперевшая меня в этих стенах, чтобы я тогдашняя проводила время на веранде родового дома. Но молчала я всегда, редко проявляла рвение к беседам, контакту с другими детьми Учиха. Да, возможно, от меня исходила детская энергия, теплая и активная, с ноткой самоуверенности и предупреждения. Сейчас же моя кожа побледнела на несколько тонов, стала прозрачнее. И мне удавалось этот месяц прятаться от чужих глаз и уходить от расспросов. Только Микото стала чаще спрашивать о моем состоянии и делах. И Саске. В нем проснулась пугающая забота и желание контролировать каждое мое действие: будь то прием пищи, прогулка или тренировка. И я на девяносто процентов уверена, что Итачи сыграл не последнюю роль в перемене отношения семьи ко мне. Ладонь Изуми, все еще хранящая жар пустыни, накрывает мои пальцы, в которых я держу чашку чая с мелиссой. Она вздрагивает, словно обжигается о лед. — Ты ледяная, — шепчет она, и в ее карих глазах отражается настоящий испуг. — Почему ты дрожишь? И что это… — она тянется к моим волосам, где среди золотистых прядей упрямо пробилась маленькая почка дикой вишни. — Это не украшение, Макото. Оно… оно живое? Я судорожно вздыхаю. И стараюсь мягко увести ее руку от своей головы, параллельно незаметно срывая почку. Я даже не морщусь от мимолетной боли, похожей на укол, и растираю её между пальцев. Печать протестующе отзывается, пускает легкие импульсы по позвоночнику. — Зима в этом году слишком ранняя, Изуми, вот и всё, — мой голос звучит тонко, как треснувший молодой лед. — Расскажи лучше про караван. Итачи говорил, что на границе с Ветром были стычки. Ты… ты ранена? Изуми не отвечает. Она продолжает смотреть на меня. В ее глазах образ светлой девочки разрушается, заменяется мной. Она уезжала в мир, где светит солнце и стоит жара, а вернулась в холодную Коноху и столкнулась с моим персональным леденящим адом, пропахнувшим деревом, страхом и кровью. — К черту караван, — Изуми резко притягивает меня к себе и обнимает так крепко, что я чувствую ее пальцы через плед. — Итачи… он что-то сделал? Пока меня не было, здесь что-то случилось. Макото, почему от тебя пахнет лесом и смертью? Я утыкаюсь носом в ее плечо, прячась в объятиях и ловя тепло. Но печать на спине быстро напоминает мне о себе, стремительно высасывая эти крупицы жизни, полученные от Изуми. Сёдзи за нашими спинами тихо разъезжается, желтоватый свет ламп ложится на наши плечи и вытягивается по ступеням и запорошенной траве. В нос ударяет запах имбиря, ладана и свежезаваренного чая. — Изуми-тян? — голос Микото звонкий, словно отполированный колокольчик, разрезает повисшую тишину между нами. Изуми резко дергается и отстраняется от меня. Я вижу, как она пытается стереть ужас со своего лица, но в глазах все еще читается явная тревога. Она прокашливается, нацепляет легкую улыбку на губы и поворачивается к дому. Микото стоит на пороге, кутается в шаль из тонкой пряжи. Ее волосы шелковистые, аккуратно собраны в простую прическу. Она смотрит на Изуми, и в ее глазах вспыхивает та самая мягкая материнская нежность, словно девочка становится единственным ярким и долгожданным событием наступившего декабря. — Я слышала голоса, и думала, что мне почудилось, — Микото улыбается. — С возвращением, милая. Ты совсем исхудала в этих песках. И шрам… — она касается своей щеки около уха и сочувственно качает головой. Пока Микото говорит, Изуми поднимается на ноги. И склоняется в вежливом поклоне. — Микото-сама… Прошу прощения, что пришла в таком виде. Миссия затянулась, я хотела лишь… заглянуть. — Глупости, — Микото мягко ступает на веранду и берет Изуми за руку, не обращая внимание на дорожную грязь ее плаща. — Идем в дом, я только заварила свежий чай. Саске вернулся с дораяки и моти, и Итачи скоро вернется из резиденции. Думаю, он будет очень рад видеть тебя дома. Живой и невредимой. Она смотрит на Изуми как на спасение. Как на ту, кто сможет удержать ее старшего сына от окончательного превращения в бесчувственный инструмент анбу. В ее глазах Изуми является будущим — тихим, семейным, наполненным детским смехом и покоем. — Макото, пойдем тоже, — она оборачивается ко мне, продолжая легонько сжимать шаль на плечах тонкими пальцами, — ты совсем посинела! Итачи говорит, что твои тренировки требуют выносливости, но нельзя же доводить себя до состояния ледяной статуи. Микото довольно кивает на мое «иду, матушка» и скрывается в доме, оставляя двери открытыми для нас. Я медленно поднимаюсь, чувствуя как вязанный плед тяжелым грузом тянет мои плечи вниз. Изуми бросает на меня короткий, пронзительный взгляд — в нем все: и страх, и мольба, и осознание, что за этим теплым приглашением на чай скрывается бездна, которую Микото упорно отказывается замечать. Первой переступаю порог, и зал встречает нас теплом. В доме пахнет миром, который постепенно рушится за пределами этих стен. Микото грациозными движениями хозяйки расставляет фарфоровые чашки, разглаживает белую скатерть. С кухни доносится свист чайника, а за окнами начинает падать мокрый снег. Я молча сажусь за низкий стол, плед бордовой лавиной накрывает круглую подушку и пол вокруг. Изуми аккуратно опускается рядом, в замешательстве наблюдая за Микото, чьи движения нарочито мягкие, выверенные, искусственные. А я вдыхаю через нос и утыкаюсь взглядом в фарфоровую чашку, стоящую ближе всех ко мне. Стол быстро наполняется разными сладкими закусками, в центре ставят глубокую тарелку с дораяки, запеченными боками источающие потрясающий запах. — Макото! Ты видела?! — в комнату врывается Саске, едва не задевая плечом раздвинутые сёдзи на кухню. К груди он прижимает бумажный сверток, пропитанный маслом. — В лавке у дяди Текки сегодня праздник. Он раздавал дораяки всем, кто идет в Академию этой весной! Он резко замирает, заметив Изуми. Его лицо в мгновении светлеет, возвращаясь к детской непосредственности. — Изуми-сан! С возвращением. Смотри, я купил еще, — он выкладывает сладости на стол, гордо расправляя плечи. — Текка-сан сказал, что скоро наш клан снова заставит говорить о себе. Что нам больше не нужно будет оглядываться на патрули анбу, когда мы гуляем в центре. Это правда? Саске сбрасывает с себя куртку, продолжая говорить, и плюхается рядом с Микото, поднимая полные радости глаза на нее. А она с ласковой улыбкой, касается его макушки ладонью. — Конечно, правда, милый. Твой отец очень воодушевлен последние дни. Говорит, что в ночь зимнего солнцестояния… — она запинается, быстро бросая взгляд на Изуми, — все встанет на свои места. Нам нужно просто немного терпения. Изуми-тян, ты ведь тоже так считаешь? Микото расправляет длинную юбку на коленях и тянется с изящным чайником, чтобы налить чая мне и Изуми. Она нарочито долго смотрит в ее глаза, стараясь найти поддержку и подтверждения своим словам. Ей нужно знать, что мир, который она строит, не рухнет завтра же. — Расскажи лучше… — чайник с тихим звоном возвращается на свое место, а Микото берет в руки чашку и слабо дует на поднимающийся пар, — Итачи совсем перестал делиться со мной своими планами. Он все время в резиденции, он всего себя посвящает службе. Это очень похвально, и как мать, я не могу не гордиться таким сыном. Но я очень хочу, чтобы в светлый день солнцестояния он был дома. Я так хочу, чтобы мы были вместе в этот день… Я вижу боковым зрением, как Изуми сглатывает. Ее пальцы судорожно сжимают чашку. В тринадцать она уже явно умеет различать запах грядущей грозы, и восторженный щебет Саске для нее сейчас — как погребальный звон. По языку разливается приторная бобовая начинка из дораяки, я гоняю кусочки от щеки к щеке, наблюдая за Изуми. Микото всем видом показывает, что не ждет молниеносного ответа, но то, как она откусывает моти и сжимает пальцами ручку чашки, выдает ее напряжение. — Итачи-кун… он сейчас там, где и должен быть, Микото-сама, — шепчет она, избегая моего взгляда. И в момент, пока она произносит эти слова, входная дверь бесшумно открывается. По коридору проносится сквозняк, заставляя пламя свечей тревожно метнуться в лампах. В дверном проеме возникает Итачи. На нем неизменная форма анбу. Металлический протектор с гербом деревне тускло блестит в свете ламп. На плече темнеет влажное пятно крови — он только вернулся с миссии, и похоже, что даже не заходил в резиденцию, чтобы оставить снаряжение. Он замирает, увидев Изуми. На долю секунды его взгляд — обычно пустой и выжженный службой — загорается. Я замечаю, как даже его лицо приображается. Но он быстро берет себя в руки, и снова надевает маску отстраненности. — С возвращением, Изуми, — произносит он. Его голос плоский и холодный, как лезвие куная. — Итачи! Дорогой, — голос Микото звонкий, инородный в повисшей тишине. Я накореняюсь назад, мне хочется спрятаться от тяжелого взгляда Итачи, который после Изуми смещается на меня и бордовый плед, его ноздри едва заметно раздуваются, губы сжимаются плотнее. Напротив меня Саске неудачно откусывает дораяки, и начинка с влажным «бульк» брызгает на белоснежную скатерть и детские руки. Я закусываю щеку. А свечи тихо извиваются в лампах, продолжая танцевать, не обращая внимания на повисшее напряжение. Саске охватывает оцепенение. Он глядит на свои испачканные в липкой пасте пальцы, и в его глазах вспыхивает мгновенный, почти животный стыд. Он боится разочаровать старшего брата даже в такой мелочи. Микото тянется к салфеткам, ее движения ломаные, лишенные былой грации. — Ничего страшного, милый. Сейчас мы все уберем, — лепечет она, но ее голос предательски дрожит. Она не смотрит на Итачи. Боится увидеть то, что четко вижу я — окончательный приговор этому вечеру. Итачи делает механический шаг внутрь зала. Запах металла, крови и пота перебивает домашние запахи чая и имбиря. Он не садится. Он возвышается над нами как монолит, и его тень накрывает стол, Изуми и мои спрятанные ноги под пледом. — Макото, — он не шепчет, он шелестит снегом за окном, но в его тоне столько силы, что опускающаяся на стол чашка из моих рук начинает едва слышно позвякивать. — Сбрось это. Плед не делает тебя сильнее. Он только приучает твое тело ждать тепла, которого не будет. Изуми резко вскидывает голову. Ее глаза блестят. — Итачи-кун, она всего лишь ребенок! Ей холодно, разве ты не видишь? Она бледная, как… — Она куноичи, — перебивает он ее, и этот холодный факт убивает любые последующие попытки на спор. Итачи наконец-то переводит взгляд на Изуми. Его челюсть сжимается настолько, что на скулах перекатываться желваки, — Изуми, тебе не стоило приходить. После долгой миссии следует встретить родных в своем доме. А в этом сегодня слишком много лишних чувств. Он медленно поворачивает голову к застывшей Микото, которая до этого усердно пыталась оттереть пасту со скатерти. Но сделала только хуже, потому что пятно стало в разы больше. — Прости, мама, ужина не будет. У меня сложный отчет для отца. Саске убери за собой и иди в свою комнату. Саске вскакивает, его лицо искажается от обиды. — Но я ждал тебя! Я принес дораяки… дядя Текка сказал… — Иди в комнату, Саске, — повторяет Итачи, и в его голосе появляется сталь анбу. Саске срывается с места и убегает, с грохотом сдвигая сёдзи. Микото тихо вздыхает. Идиллия ее вечера разрушена. А Итачи снова смотрит на меня. — Десять минут, Макото. В додзё. Если я увижу на тебе этот плед или хоть каплю этой бобовой пасты — мы будем тренироваться, пока не зайдет луна. Он исчезает тихо, также как и появился здесь минутами ранее. Оставляет нас в оглушительной тишине, пахнущей приторной пастой и загубленными надеждами на семейные посиделки. Изуми медленно встает, ее лицо кажется каменной маской. — Я провожу ее, — шепчет она Микото, которая не поднимает головы. — Простите за скатерть…

***

Утро зимнего солнцестояния тихое. Квартал будто спит долгим сном, набираясь сил перед решающим ходом. Сегодня Учиха наконец-то заявят о себе, покажут хокаге и деревне, что это было опрометчиво — игнорировать их на протяжении шести лет. Ведь Учиха стояли у истоков Конохагакуре, их предок был соратником Шондайме хокаге, и Сандайме обязан вернуть этот порядок, допустить Фугаку-сама в совет, дать настоящую власть — а не эти ошметки названного контроля в лице полиции. За последние месяцы рядовые шиноби ярко показывали, что ни во что не ставят представителей правопорядка. И гражданские пытались им подражать, влезая в постоянные споры и потасовки с Учиха. Чем делали только себе хуже. Но если первые отделывались гематомами и разбитыми лицами, то Фугаку получал частые выговоры от администрации резиденции и санкции: то сокращение количества членов патруля, то запрет на применение силы, то отказ в необходимом бюджете. Учиха словно перестают опасаться, что их подслушают и заставят отвечать за каждое слово сказанное против власти Сандайме хокаге. За последние недели, чем ближе была дата вылазки, тем бесстрашнее становились мужчины, особенно молодые. Нередко можно было услышать обсуждения готовящейся операции или обсуждения политики. Они высмеивали нынешний порядок, мечтали о будущем, когда во главе деревни встанет Фугаку-сама. Дети подхватывали их задор, разносили слова, радовались вместе с родителями. А я только стояла на улице или в парке, или дома и не находила сил даже сжать кулаки от несправедливости и глупости, когда слышала обрывки их разговоров. Они собственноручно закопали себя в могилу. И даже бог им не поможет выбраться из нее. Если утро тянется, словно вязкая паста, то день и вечер проносятся за одно мгновение. Я не выхожу из дома. Сижу заперевшись в своей комнате. Только Саске изредка пытается пробраться ко мне и поговорить. Его сильно задевает отношение Итачи, за последние недели ставшее настолько холодным и отстраненным, что можно это сравнить только с грязью под его ногтями. Хотя и здесь чувств бывает больше. Со мной Итачи контактировал всего трижды с того злополучного вечера. И каждая тренировка превращалась в безумие. Он погружал меня в гендзюцу, показывал смерти Фугаку и Микото, Саске, мою собственную, и хотел добиться от меня отсутствия эмоций. Но каждый раз я срывалась на крик, из моих глаз текли слезы, а печать в позвоночнике выжигала все остатки сознания, потому что мокутон пытался защитить, укрыть, спрятать. Ему даже удавалось прорываться сквозь мою кожу, но Итачи жестко пресекал огнем любые ростки, оставляя ожоги на моей коже. Он старался не показывать этого, но он был в отчаянии, его руки часто мелко подрагивали, а глаза метались в разные стороны. Он медленно начинал сходить с ума. А я сходила с ума от осознания, что ничего не могу сделать. И этот сумасшедший мир, где двенадцатилетка учит шестилетку скрывать чувства и переносить невыносимую боль с расслабленным лицом, перемалывал меня каждый день. В тот вечер, и в те отведенные на дорогу десять минут, я успела рассказать Изуми о своих страхах и подслушанном разговоре в старом кабинете Фугаку. Ее лицо тогда исказилось от безысходности, плечи опустились. Она разом сжалась и стала выглядеть меньше, хрупче, слабее. Изуми пыталась возразить, убедить меня, что это детское воображение, но она сама видела глаза Итачи в тот день. И сдалась. Когда наступает ночь, я сижу около открытого настежь окна, упершись лбом в деревянную раму. И наблюдаю, как вытянутые тени плывут к выходу из квартала. Я слышу, как щелкает входная дверь, как Микото что-то говорит Фугаку на прощание, как он отвечает. Но я не могу разобрать слов, их голоса врастают в общий гул редко шаркающих шагов, тихого ветра, сопения Саске за стенкой и ночной тишины. Вязаный плед слабо спасает от холода, но я не спешу закрывать окно. Я хочу это видеть. Видеть, как они вернутся домой: сами или под конвоем отряда анбу. Хочу знать все из первых рядов, а не довольствоваться информацией, прошедшей через цензуру власти и чужие уши. Печать кусается, она выплевывает мороз в каналы чакры, глушит неспокойный мокутон, готовящийся к чрезвычайным действиям. Я сильнее сжимаю пальцами предплечья. Интересно, а что будет со мной? Какую роль отвели мне, после гибели этого клана? Мне дадут жить спокойно, или снова втянут в сумасшествие? Внизу скрипит песок, в лицо ударяет волна воздуха и с другого края окна появляется Изуми. Она мягко проскальзывает в комнату, не спрашивая разрешения. Ее волосы убраны в тугой хвост на макушке, тело облачено в простой топ с широкими рукавами и зауженные брюки, на бедре поблескивает кунай. Я не задерживаю взгляд на ней долго, быстро возвращаюсь к крышам и улочкам передо мной. Благодаря холмистой местности и окраины, где расположен квартал, мне открывается вид практически на всю деревню. И я жадно впиваюсь глазами в темнеющие здания северного квартала, куда направляются сейчас Учиха. — Ты не спишь, — это не вопрос. Это звук, чтобы разбавить это ожидание. Изуми садится рядом, хватается пальцами за деревянную раму, высовывается головой наружу, словно так она будет видеть лучше. А после слегка поворачивается ко мне. — Моя мать уснула только час назад, — шепчет она и устало прикрывает глаза. — Она весь вечер перебирала свои старые медицинские записи. Те, что она делала еще до того, как… — Изуми запинается, и ее голос дрогает. — До того, как панические атаки стали сильнее ее воли. Она до сих пор думает, что если она будет усердно работать в архиве госпиталя, то ее снова допустят к пациентам. Изуми горько усмехается, глядя на свои ладони, освещенные луной. — Сегодня утром ее не пустили на смену, Макото. Сказали, что «в связи с проверкой безопасности» лицам из нашего квартала временно ограничен доступ к медикаментам. Она стояла перед госпиталем и извинялась перед охраной… перед мальчишками, которые ей в сыновья годятся. Она думала, это ошибка. А смотрела на нее и понимала — это приговор. Я перевожу взгляд на нее, а в голове живо рисуется отчаявшаяся женщина, стоящая на коленях и молящая помогать пациентам, пока посетители и работники госпитали проходят мимо нее, потому что эта система боится ее фамилии. Я глубоко вдыхаю, переводя взгляд на чернеющее небо. Звезд совсем не видно. Только луна вдалеке балует нас серебряным светом. Мгновение, и в вышине мелькает белое пятнышко. И еще одно, и еще пять, десять, двадцать. Небо извергается ледяным плачем, изящными снежинками опускаясь на серую землю. — Твоя мать ищет логику там, где остался только страх, Изуми, — мой голос звучит суше, чем я хочу это, — Коноха больше не лечит своих детей, она тихо избавляется от них. И то, что сейчас делает Фугаку-сама — это не борьба за ее право работать в госпитале. Это повод для того, чтобы завтра ей запретили даже пересекать порог резиденции. Изуми молча утыкается лбом в мои согнутые колени, накрытые пледом. Я чувствую, как она дрожит. И ее дрожь отдается импульсами в моей спине. — Итачи, — выдыхает она, — я видела его силуэт на крыше. Он не прятался. Я не знаю, кто он и на чьей стороне. Моя ладошка ложится на ее голову, и Изуми не отстраняется от холода моей кожи, а будто только сильнее прижимается, ища опоры. — Думаю, ты это уже сама поняла, — я смотрю за ворота клана, туда, где наверняка отряды анбу следят за триумфальным шествием глупых Учиха, — он выбрал сторону. И нам остается надеятся, что он останется и на нашей стороне тоже. В комнату задувает снежинки, они ложатся на плед и темные волосы Изуми, стремительно устилают землю внизу, укутывая своей холодной нежностью. А вдалеке, в северном квартале, раздается глухой хлопок сигнальной ракеты. Мы проводим часы в молчаливом напряжении. Изредка проваливаясь в дрему и резко дергаясь от сильного ветра, задувающего снег прямо в лицо. Я перестаю чувствовать ноги и руки, они деревенеют, кости утробно урчат скрипом молодых стволов, кожа покрывается тонкой коркой льда. Воздух из моего рта прозрачный, сливается с окружающим пространством, смеется надо мной — я потихоньку становлюсь одной температуры с ним. Небо на востоке постепенно светлеет, прогоняя ночной мрак. И в комнату заглядывают первые световые блики, тенями ложась на пол и стены. Касаются моих щек и глаз. Изуми дремлет, уткнувшись в мои коленки виском. Оконную раму покрывает невысокая шапка снега, а на полу блестит полурастаявшая лужица. Я втягиваю воздух через нос и слегка подаюсь вперед, а затем назад, спина жалобно трещит, тело онемело за целую ночь неудобной позы и отказывается подчинятся. Слышу как за стенкой ворочается Саске. Они должны были уже вернуться: поставить печати на свитках не так долго. Только если все пошло не по плану и их схватили… От мыслей меня отвлекает гул. Я резко дергаюсь. Тело отзывается тупой болью, а голова Изуми соскальзывает вниз, теряя опору, и девочка валится на пол, испуганно выставляя руки в последний момент перед собой, и ей требуется полсекунды, чтобы выровнять спину и выглянуть в окно. С главного входа в квартал появляются фигуры. И это не анбу. Это Учиха со вскинутыми руками и шатающейся походкой. Чем ближе они подходят, тем сильнее слышится их смех и радость. Я замираю, вцепившись пальцами в деревянную раму. Изуми рядом протяжно выдыхает. — Нам стоит оплакивать этот день, — шепчет Изуми. Она поднимается на ноги, и ее ведет в сторону. Бледными пальцами хватается за стену. — Макото, мне нужно идти. Я не хочу… столкнуться с ним. Не сегодня. Я только поджимаю губы, провожая ее взглядом. Она скрывается также быстро, как и появилась здесь ночью. Почему они не осознают веса своей ошибки. Заставляю себя подняться. Наблюдать за триумфом глупости у меня нет ни единого желания. Я сдвигаю оконную раму. И плетусь к футону, грузно заваливаясь на него и прячась с головой в пледе и одеяле, ища хоть какого-то тепла в промерзшей до гвоздей комнате. Меня бьет крупная судорога, внутренний контроль не спасает, мокутон стремится вырваться еще сильнее. Сердце отбивает больной ритм. Я лежу без движения какое-то время, замедляя дыхание и успокаивая ноющую боль. Их теперь не спасти. Все мои попытки ни к чему не приведут. Женщины счастливы за своих мужчин, дети в восторге от грядущего будущего. Этот клан уже погиб от своей слепоты. Подтягиваю ноги к груди, обнимаю себя за плечи. Под одеялом все так же холодно, дыхание не согревает, тело не вырабатывает и крупицы тепла. Остался только эшафот. Резня. Истребление всех прогнивших. Когда это случится? Завтра? Вечером? С ними не договориться. Если хокаге не слепец, то он осознает в какой ситуации находится. Если он не отреагирует — Учиха почувствуют свою безнаказанность, если отреагирует — будут следующие акции, и не факт, что они будут мирными, как сегодняшняя. Сёдзи резко с противным скрипом отодвигается в сторон, почти что бьется о стенку. По полу громко топают детские пятки, и я чувствую как на край футона кто-то садится, придавливая одеяло и слегка стягивая с меня. Плеч касаются маленькие руки и трясут. — Макото? Макото, ты спишь? — Саске сначала шепчет, потом говорит громче. Его голос пронизан скрытым восторгом. — Макото! Я задерживаю дыхание и убираю одеяло с головы, чтобы увидеть радостное лицо Саске. — Ты слышала? Папа вернулся! Они сделали это! Печати Учиха стоят в самом сердце архива. Он бесцеремонно приближается, хватает за плечи и пытается вытрясти мой разум из оцепенения. — Идем вниз. Мама готовит праздничный завтрак. Там дядя Текка и остальные, они рассказывают, как анбу даже не шелохнулись, когда наши проходили мимо. Мы победили, Макото! Теперь они обязаны нас слушать. Я смотрю на него устало, долго. В его глазах плещется детский восторг, резко резонирующий с удушающим отчаянием глаз Изуми этим утром. Для него это была простая игра в героев, одержавших победу. — Иди, Саске, — отвечаю глухо сквозь одеяло и поворачиваюсь на бок. — Я приду позже. Мне нужно одеться. — Поторапливайся. Сегодня великий день! Жду когда за ним закроются сёдзи. И откидываю одеяло в сторону, оголяя тело для холодного воздуха. Он уже не такой колючий, но все еще пробирающий до костей. Я быстро натягиваю мешковатую куртку, оставаясь в помятых брюках и толстовки, из которых не вылезаю со вчерашнего дня. И выхожу в коридор. С нижнего этажа слышатся голоса, много голосов. И среди них веселый детский смех. Я закусываю щеку. Идти туда нет никакого желания. Быть частью этого самообмана я не собираюсь. И поэтому тихо спускаюсь вниз по дальней лестнице и выскальзываю в сад. Только очутившись ногами в свежем снегу, понимаю, что не надела обувь. Но она и не нужна, ледяная кожа больше не чувствует холода. Мои шаги бесшумные, я не издаю и звука, пока иду к небольшому зданию, чернеющему среди покрытых снежными шапками деревьев, родового додзё. Бесшумно поднимаюсь на небольшую веранду и отодвигаю бумажные сёдзи. В зале стоит вакуумная тишина, слабый свет пробирается сквозь бумажные рамы, поэтому свет с улицы не кажется инородным здесь, как в других додзё, доступных всем соклановцам. Что-то справа привлекает мое внимание, и я поворачиваю голову. Там сидит Итачи. Сгорбленный, уткнувшийся головой в колени. Его плечи подрагивают, а руки безжизненно касаются пола. Я замираю. А он не замечает меня. Он сломался. Но он пытается себя починить. Сам. В одиночестве. Без чужих глаз. Ведь это путь гения клана и слишком рано повзрослевшего ребёнка. Я делаю шаг назад, закрываю сёдзи. Словно меня и не было в этом зале. Разворачиваюсь к саду, поднимаю голову к небу, серость которого снова разбавляют белоснежные хлопья снега, кружащегося и падающего на землю. Саваном укрывающими клан в последний мирный день.