Салочки на смерть.

Уединение — оно и спасает, и убивает. Но физическая эта вещь или все же духовная? Достаточно ли будет пустой комнаты, окутанной в тишину, чтобы его почувствовать? Душа не обретает покой, из каждого угла тянутся терзания, воздух до последней молекулы пропитан тревогой. И рядом никого, но ощущение, что отовсюду наблюдают тысячи глаз. Малиновый свет неоновых ламп вводил в странный транс, искажал реальность, почувствовать которую крайне проблематично. Еле слышно гулял воздух по вентиляции, наполняя небольшое помещение свежестью. Что за пределами стен — неизвестно, да и не нужно. Лишь белоснежный отблеск монитора успокаивал, эхом отражающиеся щелчки превратились в своеобразную композицию, заменяющую шум реального мира. Позади панель мониторов с черно-белыми записями. Лишь неприятный звон телефона напоминал о том, что реальный мир никуда не делся и демоны окружают не только внутренние. Грейнджера автономия не спасала, каждой клеткой он чувствовал цепкий взгляд начальника, находящегося на неизвестном расстоянии, но знающего каждый вздох журналиста. Пугающее ощущение не давало юноше сосредоточиться, он постоянно находился в страхе, а количество причин для этого лишь увеличилось. Все его внутренние демоны проснулись и теперь терзали душу, не говоря уже о страшной ломке. Бледные пальцы подрагивали, а внутри разгорался огонь, испепеляющий внутренности. Вещества — ключевая составляющая испорченной нервной системы. Грейнджер научился контролировать состояние наркотического опьянения, настраиваясь на нужные мысли, помогающие ему убегать от воспоминаний. Жизнь стала для него проклятием, он существовал в страхе и ужасе и не менее отвратительными вещами отгонял реальность, в которой для него существовала только боль. Юноша не понимал, каким образом сохранил силы на то, чтобы адекватно соображать и взаимодействовать с обществом, неведомое чудо не давало сойти с ума. Зависимость от наркотиков балансировала на грани между психологической и физической, качаясь из стороны в сторону, как и разум Грейнджера. За спиной журналист чувствовал прикосновения серых марионеток, как они пробираются в его сознания, вызывая новый приступ. Как не старайся — наваждение всегда побеждает. Юноша чувствовал, как туго пережали ему предплечье, холодная иголка вошла под кожу, болезненно проткнув вену. Эйфория, тело обмякло, но серый мир никуда не исчез, слышался громкий смех, отражающийся от невидимых стен. Одна из кукол, находящаяся ближе всех, заботливо воткнула шприц с наркотиками в невинного подростка, забывшего самого себя. Кто же это? Человек или такая же марионетка? В воспоминаниях никогда не было живых, а жив ли сам носитель памяти, не бред ли все это? И где гарантия, что кукольный мир — не настоящий. Тело не слушалось, ощущалось лишь иллюзорное тепло, оживляющее этот мир. Хотелось улыбаться от безликих, мирно выполняющих зацикленные действия, танцуя один и тот же танец. Чьи-то руки поглаживали едва сформировавшиеся тело Грейнджера. Прикосновения оставляли болезненные ожоги, красными пятками расцветающие не белой коже. Кукла подались вперёд, их пальцы причинили боль. По лицу, с маленьких царапин текла кровь. Подросток хотел закричать, но что-то большое оказалось в его рту, невидимое, скользкое от слюны, неприятное. Нечто проникало глубже, затрудняя дыхание, юноша начал задыхаться, чувствуя, как солёные слезы щипят мелкие раны. Грейнджера крепко держали, прожигая кожу, он чувствовал шквал ударов по спине, недавно введённый наркотик усиливал ощущения. Сводил с ума, заставляя думать, что боль — это нормально. Безликие глухо стонали, повернув головы на раздетого подростка, истекающего кровью. В серых глазах мелькнул отблеск желания. Резкая боль пронзила сзади, казалось по внутренним органам пустили разряд тока, что-то инородное растягивало изнутри. Послышались шлепки, смешанные с грубыми движениями, вызывающими агонию. Сквозь громкие стоны и ругательства, сквозь боль и удары, слышался чем-то голос, он не обещал помочь, не казался дружелюбным, но истощенный пытками ребенок подался на него. Грейнджер очнулся на полу с вытянутой вперед рукой, все его тело покрыто холодным потом, а внутри все ещё откликается забытая боль. Юноша приподнялся, подавляя новый приступ, внутри все неприятно скрутило, мир перед ним трясся. Он смотрел на пугающую пустоту через открытую дверь, сливающуюся в едино со стеной. Опираясь на косяк, стоял Даруис, скрестив руки на груди. Выглядел недовольно, будто перед ним кто-то разбросал мусор, который ему придётся убирать. — Жалкое зрелище. — С презрением сказал начальник. — Неужели ты настолько бесполезен, что не можешь справиться с воспоминаниями без дозы? — Вас это не касается. — Прорычал журналист. — Вы меня сюда притащили, сами виноваты в подборке кадров. — Мальчик. — Дариус присел на одно колено, приближаясь к чужому лицу непозволительно близко. — Думаешь, что я не смогу причинить тебе боль, зная о твоих проблемах? — Шептал юноша в приоткрытые губы Грейнджера. — Я упеку тебя так далеко, где ни одна человеческая душа не узнает о твоём существовании. И людишки там, мягко говоря, демоны, исследующие каждый миллиметр твоего больного мозга. — Чего вы хотите добиться? — Сжался юноша, отодвигаясь назад, но Дариус схватил парня за подбородок, удерживая на прежней дистанции. — Подчинить меня? Сделать куклой?! — Интересно наблюдать за сломанными людьми, смотреть, в какую сторону накренится чаша весов. Сможешь ли ты преодолеть внутренние барьеры или твоё прошлое все же доведёт тебя до ручки. Однако. — Юноша ослабил хватку, подушечками пальцев поглаживая сухую кожу на щеках журналиста. — Ты напрямую связан с людьми, которые мне необходимы, поэтому я склоню твою чашу в сторону жизни. Поднимайся, я привёз тебе подарок. Госсен мысленно считал каждую секунду ужасной поездке. Со всех сторон на него наседали, грубые мужские голоса въелись в память, говорили о чем-то приземленном: сексе, деньгах и выпивке. Вскользь упомянули о заказчике, которого никогда не видели. Машина остановилась, как и сердце юноши на мгновение, последние секунды относительной безопасности провалились в пропасть. От шагов разлеталось эхо, вероятнее всего, помещение огромное. Чувствовался аромат сырости и бетона, ноги проваливались в размякшую землю. Людей, оказавшихся рядом с Госсеном стало куда больше, будто в честь него организовали целый праздник. Вокруг темно, со стальных балок капает вода, вдалеке виднеются очертания многоярусной конструкции. Помещение похоже на огромный склад, высокое, длинное, пустое, с заколоченными окнами. Внутри могло спокойно поместиться несколько сотен легковых машин. Та, на которой привезли юношу фарами освещала мрачное здание. Госсена усадили на стул и сорвали мешок с головы, он глубоко вздохнул, поглощая долгожданный воздух, но никаких действий не предпринимал. Дорогу от места похищения он прекрасно представлял в голове, осталось найти способ связаться хоть с кем-то извне. Все силы уходили на то, чтобы поддерживать хладнокровие, чем сильнее страх, тем хуже будет в результате. Юноша неожиданно для себя обнаружил, что способен в критический момент рационально мыслить. Первым делом он огляделся вокруг в поисках потенциального убежища, просчитывал в голове варианты развития событий, смирившись с обстоятельствами. Вступать в открытый конфликт смысла не было, оставалось уповать на дипломатию. Сделать то, чего никогда ее умел: выдать ложь за истину. Из темноты вышел высокий мужчина в классическом костюме, рубиновые глаза сверкали в жёлтом свете, позади него стоял ещё один человек, мелко подрагивающий. Под глазами юноши фиолетовые мешки, сам он бледнее смерти, с впалыми скулами, алыми, пересохшими губами. Глаза наполнены болью, ощутимую до самых костей, неужели, ещё одна жертва. Но лицо показалось подозрительно знакомым, Госсен определённо знал этого человека, давным-давно, но тогда он был другим, в его глазах жила любовь, чистая и искренняя, похожая на ту, что испытывает сам студент. — Не хочешь представиться давнему другу? — Дариус вытолкнул Грейнджера в середину помещения. — Ведь именно он отнял у тебя твоего дорогого дружка-вора. Журналист взглянул в глаза Госсена, отшатнувшись назад. Где-то в памяти ещё жил этот взгляд, эта маленькая звёздочка, ярко сияющая рядом с его собственной, одна из тех, что освещает безликий мир. Юноша находился на грани, воспоминания огромным комом свалились на него, а рядом нет ничего, что смогло бы прекратить эти мучения. Тело ломало, требовало наркотиков, боль нарастала, каждый шрам, каждая царапина разгоралась волнами, пробивая организм. Серым мир, серая комната, серые марионетки, кругом тишина, что слышно, как по жилам течет кровь. Грейнджер бежит за звездой, пытается ухватиться за тёплое, спасательное пламя, утыкаясь в нечто иное. Слишком доброе и светлое, окружающее мальчика с сияющим лицом. Хоть лик его скрыт за белезной, но тот чувствует себя счастливым. Ветер кружит все вокруг, ломает хлипкие стены, сменяет картины одну за другой, а две звезды не замечают окружающего их шторма. Мальчика отталкивает назад, как не кричи — никто не слышит, собственный голос съедает проклятый мир. — Неужели тебе и правда так дорог этот богатенький выскочка? — Проносится у Грейнджера в голове. Перед собой он обнаруживает ту самую звезду, за которой столько лет безуспешно бегал. Это не мираж, человек, чей лик скрыт за сиянием — настоящий. — Он нужен мне, я — ему. — Отвечает неизвестный голос. — Ты справишься со всем и без меня, у тебя есть на это силы. Пробудил журналиста из пелены поразительный крик. Госсен вскинул голову к потолку и сдавленно мычал, переводя дыхание. В его руку вонзили нож, приковав ладонь к деревянному подлокотнику. Жгучая боль пронзила тело, лезвие вошло, задев тонкие кости и нервы, от чего все внутри пульсировало. Грязь болезненно щипала открытую рану, а маленькие кусочки дерева проникали в кровь. Грейнджер отошёл назад, пытаясь в собственных ногах, картина безжалостных пыток только усугубила ситуацию, стало настолько невыносимо, что юноша свалился на колени. Его выворачивало наизнанку от одного ощущения, что когда-то ему было так же больно, кровавые синяки не заживали никогда, а ран на теле не пересчитать. Журналист откашливался, выплевывая из себя остатки желчи, его трясло, он даже головы поднять не мог, до того внутренние демоны отравляли душу. — Хватит. — Поднял руку Дариус, кинув дрожащему подчиненному острую шпильку. — Теперь ты сам можешь причинять другим боль. Разве это не то, чего ты хотел? Можешь узнать у паренька, каково это быть одетым с иглы и увести единственного друга. Грейнджер поднял с земли шпильку, медленно подходя к Госсену, сияющие огоньки глаз которого медленно тлели. Так жизнь и выбивает все из добрых ребят, решивших пойти не подабающим путём. Никаким звёздам он осветить бескрайние космические просторы, тёмные, воинственные, злобные, уничтожающие любой свет. Чем ярче звезда, тем больше тьмы она привнесёт в этот мир. Юноша поднял бледное от страха и боли лицо, предвкушая новые порыв пыток. Похитители толком ничего не спрашивали, используя студента, как развлечение, нежели, как свидетеля. Истезали не только его, Госсен ясно видел, журналист находится на грани нервного срыва. А куча странных людей наблюдают за тем, как страдают невинные молодые люди, толком не попробовавшие настоящей жизни. — Грейнджер… — Едва слышно прошептал Лунный мальчик. — Так ведь тебя зовут? Это они тебя довели до такого? — Ну ты посмотри. — Ухмыльнулся Дариус. — Сама добродетель. Мать Тереза в мужском обличье. — Юноша схватил мальчика за серебряные волосы, поднимая голову вверх. — Ты не в том положении, чтобы помогать другим! А тем более тому, кому сломал жизнь. Что, разве не хочешь ударить его, Грей? Не хочешь посмотреть, как с красивой сытой мордочки потечёт кровь? Он весь твой. Журналист замахнулся шпилькой, но оставил удар в миллиметрах от лица Госсена. Острый наконечник слегка коснулся щеки, продавливая кожу, от чего брызнула струйка алой крови. Лезвие упало, рука юноши дрогнула, сердце наполнилось новой болью, а барьеры, разрывающие связь с реальностью только возросли. — Нет… — Грейнджер завалился на колени, противясь наваждению. — Больно… Ненавижу боль… — Тогда с дороги. — Дариус пнул подчиненного в живот, отталкивая подальше. — Ничтожество. Ты сам подписал ему смертный приговор. Журналист схватился за живот, сжимаясь в комок, пачкаясь на грязной земле. Серые, выцветшие глаза просили спасения, чтобы хоть один человек на земле оказался на его стороне. И секунды без тревоги хватит, чтобы юноша стал счастливым. Умереть без страха, без проклятых воспоминаний и наркотиков — лишь этого Грейнджер желал. — Сука! — Вскрикнул Госсен, привставая со стула, от чего нож в руке разрывал тонкую плоть, вызывая новую волну режущей боли. — Что ты творишь?! Больной совсем?! — Заткнись! — Удар начальника сильный, тяжёлый. Юноша мгновенно почувствовал, как с губ хлынула кровь и добрая их часть превратилась в разорванное мясо. — Вопросы здесь я задаю. И лучше бы тебя пытал этот ничтожный наркоман, нежели я. Но он слабак, такой же бесполезный, как и ты. Только один страдает от расстройства психики, а другого я отмудохаю так, что никакой врач не вернёт прежнего личика. А теперь начнём. — Дариус воткнул шпильку во вторую руку, наслаждаясь болезненными стонами, дрожью, которую мальчик изо всех сил старался подавить. — Кто такой Клауд Флейшман? — Не знаю. — Прорычал Госсен. Дариус печально покачал головой, подозвал подчинённого с газовой горелкой и достал толстую иголку. В темноте сильно заметно, как накаляется до красоты сталь, слегка дымясь. Эту страшную вещь начальник поднес к ногтю юноши, острием касаясь пластины. Студент стиснул зубы и зажмурился. Боль была настолько сильной, что предыдущие удары казались лёгким поглаживанием. Из глаз полились слезы, Госсен кричал, сжимаясь от агонии, рука полностью пульсировала. Запахло жареной плотью, от температуры палец кончик пальца сильно набух, готовясь вот-вот лопнуть. Юноша чувствовал, как внутри него закипает кровь, лопаются сосуды и подгорает мягкая плоть, превращаясь в чёрный уголёк. — Мне повторить вопрос или сам ответишь? — Дариус похлопал Госсена по щеке. Теперь это казалось неощутимым, кожа затвердела, становясь каменной. — Кусок говна… — Задыхаясь лепетал юноша надломленным голосом. — Тебе в кайф смотреть на страдания?! — Какой терпеливый. Раз уж ты к нас добренький, я знаю очень хороший способ развязать тебе язык. Другой мужчина подал молоток, Дариус поднял Грейнджера за подмышку и притащил к ногам студент. Одной рукой он схватил подчиненного за волосы, заставляя выпрямить спину, а второй рукой сжимал орудие пыток. — Как насчёт того, чтобы сломать ему позвоночник? — Ухмыльнулся начальник. — Доломаем игрушку окончательно. Юноша замахнулся, собираясь ударить беззащитного журналиста, дрожащего от страха и ломки. На душе Госсена стало так тошно, он никого ничего не мог защитить, не пытался понять проблемы других и помочь, хоть и громче всех кричал о добродетели. Смотря на забитого Грейнджера наворачивались слезы, нельзя позволить страдать кому-то еще и если есть шанс помочь, пусть и на мгновение — юноша сделает это. — Стой! — Взмолился студент. — Пожалуйста, не трогай его… Он не виноват… Дариус приподнял голову, победно улыбнулся, откидывая журналиста подальше. Ему и самому мало хотелось избивать несчастного наркомана, действительно не виноватого ни в чем. Остатки человеческих чувств сохранились внутри холодного, жестокого сосуда. — Что ж. Я тебя слушаю. В темном мире связь осуществлялся достаточно странным образом. Казалось, что преступники погрязли в эпохе индустриальной революции, когда технологии, которыми современный мир так балует людей, только развивались. Особенно это присуще высшему эшафоту, тем, кто положил начало обоим мирам и находится на грани. Воры высшего класса использовали примерно одинаковую систему связи с заказчиками, через прессу и шифры. В, на первый взгляд, обыкновенных статьях размещали заказы для преступников, назначали встречи. Такой способ безопасен и не подвергает обе стороны опасности, оставляя всех в тени, всю грязную работу выполняли подчинённые, толком ничего не знающие о реалиях тёмного мира, но грезили попасть в дальние его уголки. Но в конечном итоге заканчивали в тюрьме. Государство не влияло на преступный мир, скорее наоборот, обращалось к нему за помощью. А что делать офицерам полиции, имеющим за душой пистолет и жалование. Без света нет тьмы, порой оставляют малое, чтобы подобраться к улову крупнее или создают видимость закона, отправляя за решётку шестерок. Таков мир, прекрасен со всеми изъянами. Убив одного возможно спасти другого и каждый защищает то, что ему дорого. Клауд вернулся в старый номер, понимая, что второй раз его проверять не будут и здесь безопаснее всего. На душе пустота, невинного взгляда и тёплой улыбки не хватало. Юноша и не думал, что начнёт страдать столь скоро, ведь лучший друг в безопасности, под присмотром, а убегать от правительства — дело привычное. Да и Клауду ничего не грозило, ведь все следы оборвалась, пусть Госсен его и выдал, паспортов множество, денег — тоже. Шатен не последняя фигура в темном мире, покровитель найдётся запросто, стоит только слух пустить, что Король Воров — не мифический персонаж. Со своими навыками и знаниями, юноша исчезнет точно так же, как делал это всю жизнь, но стоило ли это потери друга. Определённо, нет. Свобода уже не казалась такой сладкой и нет истинной свободы, ведь эмоции ограничивают его, нужда в другом человеке окажется сильнее любого желания освободиться. Осознание пришло слишком поздно, сделано уже то, чего не исправить и прощения не получить. Предстоял самый тяжёлый выбор: убегать до конца жизни или стать свободным. Юноша слишком быстро пророчил себе победу, не подозревая, что игры продолжается и вывоз на следующий раунд уже сделан. Просматривая статьи в новом ноутбуке, Клауд наткнулся на предупреждение. Сердце замерло. Госсен, его звёздочка, дающая желание продолжать существовать — в плену. Страх усиливался, с новой силой ударяя по мозгу, без того напряжённому после бессонной ночи. Со злостью шатен захлопнул крышку и подскочил с кровати, проклиная весь свет за свою неосторожность. Одна ошибка стоила жизни лучшему другу. Все смешалось в бесконечную круговерть, где нет места промедлению. Ставки в игре выросли ещё сильнее, на кону оказалась не только светлое будущее. Клауда толстой цепью тянуло в пасть зверю, беспощадному, как весь преступный мир. Со всех сторон окружение, мечтающие заполучить жалкую воровскую душонку, вдруг ставшую невероятно ценной. Одиночество стало мёртвым грузом, кто бы Госсена не похитил — люди достаточно влиятельные, чтобы с такой лёгкостью подвергнуть опасности жизнь сыночка миллиардера. А у Клауда таких влиятельных союзников не оказалось, вернее, у он абсолютный одиночка, работающий на осторожность. Эшафот тёмного мира немедленно требует его голову. Юноше предстоит в полной мере осознать, что значит сражаться против целого мира. Ветер задувал в лицо, развивая спасательный шарф во все стороны, на небе сгущались тёмные тучи, а вчерашняя красота испарилась. Город утонул в мрачных серых оттенках, будто погиб, великолепие старых зданий утратило ценность, открывая настоящие мир. Не постоянный, скучный, тот, который мы каждый день видим, открывая глаза после блаженного сна. Машины пролетали одна за другой, сменялись здания и люди, пока Клауд наслаждался последними секундами спокойствия в салоне такси. Игра продолжается, в этой партии придётся играть в прятки со временем. Не найдёшь — погибнешь. Привычные детские забавы вылились в смертельную игру, а если в детстве умел выигрывать, значит в будущем мир покорится тебе. Не так далеко взрослые ушли от детей, взяв за основу самые привычные вещи, лишь оградив их темным барьером, скрывающим простую истину. Нет сложных ситуаций — есть неумение адаптироваться. Что вчера казалось невозможным — сегодня вошло в привычку. С учётом стремительно развивающегося мира, адаптация играет одну из первых ролей для выживания. Машина остановилась на одной из остановок, около пустыря, лишенного жизни. Деревья безвольно сгибались под порывом сильного ветра, впереди виднелся заброшенный склад, вылитый из стальных пластин, поржавевших от времени. Где-то внутри огромного помещения страдает невинная душа, доносятся крики, льётся кровь, показывая все ужасы мрака. Ад, развернувшийся на земле, находящийся в каждом углу, оживающий в безлунные ночи. Клауд шел бесшумно, повернувшись чуть боком, улавливая каждый звук, но впереди ничего, кроме тяжёлой тишины. Внутри темно, серый свет с улицы едва способен показать весь ужас склада. Ветер мерзко завывал в ушах, с тихим свистом проносясь между бетонных колонн, с верхних этажей капала вода, а на земле следы недавнего присутствия в этом месте. Посреди помещения, где свет с дырки в крыше опускается тонким лучом к земле, лежала небольшая коробочка, испачканная в крови. Все вокруг в следах ботинок и крови, в нос врезался резкий запах чьи-то рвотных выделений, но комфорт волновал мало. Руки предательски подрагивали, биение сердца разбавляло тишину, дышалось тяжело, воздух не мог пробить ком, затянувший горло. Это ли не истинный страх, когда лишаешься всякого рассудка, бежишь, подняв голову навстречу граду пуль. Когда изнывая то тревоги добровольно даёшь ей поглотить рассудок. Клауду плевать на все, всех, убить, пощадить — перед глазами лишь улыбка Госсена, утопающая в крови. Многолетний опыт оставался последним шансом, если рискнуть, то не одному. Любые, даже слабые союзники, преследующие одни цели с тобой — отличный расходный материал и гарантия свободы. Разложив на доске все фигуры, юноша заведомо строил выигрышную партию, где полицейские, преступники и жертва станут одним целым, которое потом по кусочкам будет уничтожено. Спасти Госсена, объединившись с полицией, помочь поймать влиятельного преступника в обмен на свободу. Идеальный расклад, идеальной исполнение, ошибка — смерть. Таков истинный Король Воров — осторожный и расчетливый, способный конкурировать с эталоном преступного мира, способный предавать, сбегать и использовать окружение в своих интересах. Плевать, что одна жизнь погубит многих, Клауд осуществит эгоистичное желание спасти друга, не ради справедливости и закона, исключительно, ради самого себя. Шатен поднял небольшую коробочку, приоткрыв крышку. Увиденное вызывало желание убивать, злость лилась через край, юноша никогда не был так сосредоточен, что в действительности готов объявить войну всему миру. Он сжал в кулаке пряди серебряно-багровых волос, утопая в ярости. На самом дне лежала свернутая записка. Инстинкты в один момент обострились настолько, что Клауд стал способен видеть сквозь любую темень, решить любую задачу, убить того, кого потребует ситуация. Прежнее терпение испарилось, разум отступил на второй план, позволяя юноше полностью довериться интуиции. Шатен убрал в карман плаща волосы и поджог ненавистную коробку, обещая такую же участь всем обидчикам его, практически, собственности. Слежку за собой Клауд распознал практически мгновенно, каждое клеточкой он ощущал знакомое присутствие. Юноша знал, человек, идущий за ним определённо связан нитью судьбы со всеми фигурами, заточенный против воли на тёмной стороне. Работал враг профессионально, держался на достаточном расстоянии, выбирал идеальные ракурсы, чтобы запечатлеть лицо Короля Воров. Но это один талант подавляется другим, одно желание рушит все, что долгими годами собиралось воедино. Клауд завернул за угол, уходя в тёмный переулок между широких улиц, затаиваясь в тени. В прятках ему не находилось равных, он пять долгих лет не существовал для мира, подстроил собственную смерть и жил под десятками имен, доверив истину лишь дважды. Правда и станет крахом в едва начавшейся жизни. Грейнджер, полный надежд и страха, прошмыгнул в темноту, сжимая в дрожащих руках большой фотоаппарат, он наконец смог увидеть звезду, в которой нуждался. Печально, судьба распределила их по разным мирам, обоим чуть не сломала жизнь. Клауд справился, журналист — нет. Долгожданное спокойствие так близко, но его не поймать, вновь и вновь свет ускользает от изломанного мальчика. Юноша вздрогнул, услышав забытый голос, все тот же оттенок наглости, погрубевший, взрослый, но родной, так долго желанный. — Ты по-прежнему выбираешь прекрасные ракурсы. — С ностальгией вспомнил Клауд былые деньки и первого друга с приюта. — Ты… — Простонал журналист, по ледяным щекам катились горячие слезы. — Ты ведь он, верно? — О чём ты? — Насторожился шатен, подходя ближе. Он коснулся вялого плеча и повернул Грейнджера лицом к себе. — Я столько лет искал тебя! — Воскликнул юноша, смахнув с плеча чужую руку. — Думал, что ты — мираж! А ты, ты! Говоришь со мной так, будто видел вчера! Господи, я даже не знаю, кто ты и не уверен, что мы когда-либо были знакомы! Клауд оценивающим взглядом прошёлся по старому знакомому, видя все того же, потерянного мальчика, повзрослевшего, потрепанного жизнью, утопающего на самом дне. Тёмные мешки под глазами, алеющие белки, тонкие пальцы, бледная кожа, скрывающая под одеждой кучу шмаров. Под глазом едва заметно виднелся продолговатый шрам, видимо, от ножа. — Нашёл. И что? От этого стало легче? — Пошел ты! Не желаю ничего слышать! Ты бросил меня! Я лишился всего, даже воспоминаний! Я бегал за грёбанным миражом, но… Не помню, я не помню тебя… Шатен коснулся ледяных рук, истерзанных ветром, кожа жилистая и сухая, как и сам парень. Аккуратными движениями он высвободил фотоаппарат, забирая себе. — Кажется, я говорил тебе, что исчезну. Не нужно обвинять меня в том, как сложилась твоя жизнь. Если ты ничего не помнишь, попробуй заново начать. У тебя есть талант, не трать его на глупости. — Какого хрена?! Почему ты такой беспечный?! Твоего друга… Я… — К горлу подступил тяжёлый ком, а ломка по-прежнему усиливалась. — Дай мне денег, прошу… Я хочу забыть все… Клауд разбил камеру о стену и схватил Грейнджера за руку, натянув рукав куртки по локоть, наблюдая за желтеющими синяками вдоль вен, посмотрел на шрамы на запястьях, оставленные окурками. — Явно не такой судьбы я желал тебе, когда исчез. — Юноша обхватил впалые щёки знакомого. — Дурак ты, Грей. Я пытался защитить тебя от тьмы, а не окунать туда с головой. Прости, но я не могу тебе помочь… И тогда не смог. Скажи мне, это сделали те же люди, что похитили Госсена? — Нет. Я не помню, кто это сделал. Лишь фрагменты серых кукол и боль. Ужасную боль. Тот человек… Он все знал… Он нашёл меня… Каждый мой шаг, он знает… Ему нужен ты, если я сыграю с тобой — он позволит мне все вновь забыть. Я… Я сраный наркоман и не могу без дозы, тогда они вновь приходят… Убивают меня… Ты сказал, что я найду тебя… Кто бы ты не был… — Клауд Лайтнер, что уж скрывать имя пропавшего без вести мальчика. Я сыграю с этим человеком. Передай, что это его последняя партия. И если найдёшь к себе силы, откажись от наркотиков. Я постараюсь исполнить свой долг перед тобой. А теперь, прости. — Юноша сжал две точки на шее Грейнджера и тот провалился в небытие. — Я не могу позволить тебе раскрыть ему карты. Бессонная ночь сказывалась не только на нервах Короля Воров. За окном небольшого отеля лил дождь, капли с грохотом разбивались о стекло, вызывая к полицейских, тщетно просматривающих бесчисленные записи с камер наблюдения, нервный тик. Ланселот за всю ночь не поспал и минуты, изучая хорошо защищённый ноутбук Госсена, который не удалось взломать никакими усилиями. Пришлось переключиться на более монотонную работу, оказавшуюся такой же безрезультатной. Юноша допивал энный стакан холодного кофе, надеясь вернуть капельку бодрости. Хаябуса, заинтересованный не меньше, что-то постоянно записывал, чертил понятные ему одному схемы, проведя бессонную ночь за звонками информаторам. Информация, предоставляемая шпионами чаще всего оказывалась устаревшей или совершенно базовой, преступники такого уровне не имели никакого доступа к эшалону, замешанному в деле Короля Воров. Не спать всю ночь для Хаябусы не в новинку, юноша прекрасно переносил сильные нагрузки на организм, с такой выносливостью и работоспособностью в BND — оторвали бы с руками, но и зависимость от начальства там куда выше, поэтому лейтенант успешного послал разведку, последовав за напарником в полицию. В офицерской иерархии Хаябуса превратился в мост между мирами, в добавок, отобрал у Роджера должность палача. Но мотивы преступников окончательно так и не прояснились, сколько бы логических цепочек юноша не построил, не желая взглянуть на ситуацию через призму эмоций, сыгравших в партии главную роль. Служители закона вновь остались с пустыми карманами, а нить, готовая свернуться в клубок, вновь покатилась в пучину огромного мира. И по паутинке, по капельке, придется добираться, но времени на этого не было. Госсена необходимо спасти ежеминутно, а Король Воров бесследно исчез и не появится в ближайшее время после пережитой вчера гонки. Впервые за всю жизнь, Хаябуса обрадовался, что его доводы оказались ошибочны. Влажный ветерок трепал угольные волосы, полицейский направил пистолет в сторону окна, где гордо восседал Клауд, одетый в полностью чёрный спецкостюм, скрыв лицо за балаклавой. Вор превзошёл все ожидания обоих полицейский, добровольно заявился, но при этом угрожает оружием, нацелившись в голову Хаябусе. — Ну-ну. — Проговорил шатен с усмешкой. — Разве так встречают желанного гостя? Ты же так страстно мечтал заполучить мою душонку. Встречай во всей красе: мерзкая и лицемерная. — Долго придумывал приветствие? — Облизнулся лейтенант, пожирая взглядом будущую жертву. — И что же заставило тебя снизойти к нам? — Желание спасти одного и того же человека. — Твои условия? — Безразлично спросил Ланселот. Все его мысли занимала безопасность мальчика. — А ты проницательный. Условия я поставил в самый конец своего плана, а ты спрашиваешь их, не поинтересовавшись о моем послужном списке. — Клауд пролез внутрь, не убирая пистолет. — Я выведу вас на того, кто в разы опаснее меня и угрожает обществу куда больше, чем я. В любом случае, вы не сможете обвинить меня, поэтому, оставьте меня в покое после того, как отправим похитителя куда подальше. — Какой наглый сопляк. — На лице Хаябусы поблескивала злобная полуулыбка. — Не слишком ли много ты берёшь на себя? Настолько страшно от того, правосудие тебя настигло? — Не буду лукавить, да, мне страшно. Я ни минуты своей жизни не собираюсь проводить в тюрьме. — Юноша убрал пистолет и скинул на пол чёрную сумку. — Я пришёл к вам с предложением помощи, а не угрозами. И готов за неё заплатить. — Гляжу, ты за свою свободу и жопу подставить можешь? — Могу, тем более такому симпатичному полицейскому. — Подмигнул Клауд, но в следующий момент его лицо изменилось. Его сформированный годами образ трещал по швам, настолько эмоции затуманили разум. — Вы хотите спасти Госсена, я — тоже. У вас никакой информации, я — её предоставлю. — Он прав. — Ланселот недоверчиво посмотрел на вора. — У нас нет выбора. — Учтите одно: этот человек контролирует всю Европу. Весь сбыт незаконной продукции проходит через его лапы. Выступать против него — все равно, что против целой армии. Я не могу предсказать последствий. Высока вероятность, что никто из нас не выживет. — Плевать. Говори все, что знаешь. Клауд молча протянул пучок серебряных локонов, испачканных в крови и записку. Напряжение в комнате давило на всех в ней находящихся. Ланселот провёл пальцами по липким, сохранившим остатки мягкости, волосам, перечитывал множество раз записку, будто надеясь найти скрытый смысл. На листе бумаги холодно написано место и время, никаких условий, очевидная ловушка, ведущая на смертную казнь. Неудивительно, что Клауд пересилил свою любовь к свободе и недоверие, с поставленной ситуацией, а одиночку не справится, как не пытайся. Юноша едва сдерживался, страх и ярость противоборствовали в сознании, выбивали волю, изламывали психику настолько, что он готов упасть на колени и реветь. Чувства, вероятно, схожие с чувствами полицейского, нашедшего в Госсене что-то интересное, которое не хотелось отпускать. И в душе Ланселота что-то тянуло к чистому и невинному, такому, что хочешь защищать, заполучить себе. От одной мысли, что преступники делают с мальчиком, ком в горле заставлял задыхаться. Внутри словно разразился пожар, что сжигает густые леса, уносит все живое, чего касались пугающие языки пламени. Юноша скомкал записку в руках, поднявшись с кровати, окинув ледяным взглядом помещение. — Что тебе ещё известно об этом человеке? — Я не интересуюсь биографией тех, кого граблю. — Фыркнул Клауд. — Его зовут Дариус, говорят, он настоящий демон. Даже среди моего круга боятся его, многие пали от рук этого человека. И, между прочим, он собирался продать секретную разработку нашей разведки другой стране. А я её украл. Сочтёте это как помощь государству? — Все пытаешься отшутиться. — Скептически произнёс Хаябуса. — Я насквозь вижу твою душонку, не так много в ней загадок. Слишком много напускной показухи. И можешь снять уродскую маску, мы уже знаем, как ты выглядишь. Надеюсь, хоть преступники не знают. — Не должны. Им не взломать телефон Госсена. Его ноутбук у вас? — Шатен стянул балаклаву, поправляя растрепанные волосы. — Я могу с него подключится к телефону, если его не выкинули, конечно. Ланселот указал на стол, где лежало разбитое вдребезги устройство. Клауд обречённо покачал головой, лишённый всякой надежды на благоприятный исход, присел на край кровати. — Придётся явиться туда. — Безразлично сказал Хаябуса. — У нас будет один шанс. Поэтому я пойду вместо тебя. Вы в это время попытаетесь бесшумно зачистить территорию, если будет такая возможность. — Думаешь, я допущу, чтобы псих спасал моего друга?! — С ревностью возразил Клауд. — Ты и его убьёшь, если выпадет такой шанс. — Успокойся и заткнись. — Голос полицейского въелся в уши стальной нитью. — Я единственный, кто не заинтересован в мальчишке и способен рассуждать здраво. У тебя нет опыта открытых переговоров, ты как подземная крыса, скрывающееся в дерьме. Одна провокация — ты труп. Не ты один связан с преступным миром. — Твое наплевательское отношение обнадёживает. — Саркастично отозвался юноша. — Но я разрушу гениальный план, там есть человек, знающий мой голос и меня лично. Дело прошлое, но я встретил его по дороге сюда, он пытался проследить за мной. — Мозгов хватило от него оторваться? — Надеюсь, тебя пристрелят первым. — Злился Клауд, ощущая как поддаётся давлению со стороны брюнета. Несколько его слова вызывали тревогу, один взгляд чёрных, пустых глаз доводил до морального истощения окончательно. — Как просто тебя спровоцировать. — Усмехнулся Хаябуса. — Молча делай, что говорят, тогда, может быть, я спасу и тебя. — Он прав. Ты слишком эмоционален, окажись ты перед похитителем — не выдержал бы давление, а оно окажется куда сильнее, чем оказывает на тебя мой напарник. Вы просто оба погибните напрасно, думаю, они и хотят этого. И что тебя сподвигло наступать на хвост Дариусу. Ни у одного офицера, даже федерального агента нет возможности как-то препятствовать деятельности этого человека. Тем более у двух лейтенантов, не имеющих ордера и полномочий. — Объяснил Ланселот. — У нас не тот уровень, чтобы получить хоть какие-то сведения. Хаябуса отвёл взгляд, незаметно поджав губы, желая скрыть отголосок из прошлого. Каждый скрывал в душе ужасные воспоминания, уничтожающие душу, из-за этого и сформировалось нездоровое отношение у миру. От желания убивать до бесконечной свободы. У лейтенанта страсть к убийствам тянулась из далёкого прошлого, прошедшего в кровавом царстве, их которого удалось вырваться. Но ощущение пустоты, когда глаза не видят, а вокруг бесконечная тьма и повсюду раздаются мольбы и стоны. Пережитого не забыть, от ужаса не избавиться, остается только подавлять и привыкать, как и к любой сильной эмоции, вызывающей дискомфорт. Холодно. Больно. Твердый бетон врезается в кости, болезненно надавливает. От нерушимой тишины тошно, эхом от пустых стен отражаются тихие стоны. Клокочит сердце, пульсилуют раны, организм борется с приближающейся смертью, сохраняя хозяина в сознании. Госсен чувствует, как от холода немеют пальцы, а остатки крови, затвердевшие на одежде царапают кожу. Ощущение холода немного приглушало режущую боль, но добавляла другую, не менее противную: тянущую, непрерывно разрастающуюся по всему телу. Серый пол и стены покрылись алыми пятнами, юноша приподнялся, упираясь спиной о металлическую дверь, улавливая, как сквозь щели в камеру проникает тёплый воздух извне. Любое движение вызывало кровотечение, сквозь тонкую плазму затянувшейся кожи брызгала кровь. Прощаясь с последними остатками тепла, Госсен стянул свитер, затем майку, параллельно пачкая все кровью. Стиснув зубы, юноша разодрал белую ткань, использовав её в качестве бинта, давая возможность затянуться ранам. Закутавшись обратно в тёплые вещи, подняв колени, Госсен продолжил бороться со слабостью. Он не помнил, когда последний раз ел, когда спал, каждая секунда превратилась в бесконечную череду адских пыток. Юноша, возможно, уже в Аду, момент смерти не обнаружить, как и момент сна: есть ли разница между этими двумя прекрасно-пугающими ощущениями, спасающими от реальности. Студент мог бы долго рассуждать над подобными вопросами, строить теорию, но желание выжить усиливалось. Госсен облокотился затылком о стальную дверь, в голове крутились бредовые мысли, переплетающиеся со сценами из старых боевиков, где главный герой выбирался из любой ситуации так, будто для него — это обычная бытовая проблема. В детстве любимые герои приравнивались к Божеству, хотелось стать таким же сильным и смелым. Искажение реальности до сих пор не покинуло сознание юноши, где-то в глубине души он воображал, как отбивает пули кухонным ножом и способен победить целый отряд хорошо обученных наёмников. Боль и пытки казались чем-то неощутимым, их сможет перетерпеть любой мальчик. Детская наивность разрушилась самым ужасным способом, а мечты о геройстве рухнули в бездну, не быть Госсену ни героем, ни гением, что спасает мир, не выходя из комнаты. Психологическое давление и боль так сильно травмировали, что юноша не заметил, как изливается горькими слезами, хрупкими руками сжимая больное тело в комочек, будто это защитит его. И Клауд, каким бы он не казался, не герой, ему не спасти студента, даже если тот превзойдёт все возможные человеческие пределы. Тишину развеял виноватый голос, едва слышимый через толстую дверь, кто-то неприятно скреб ногтями по металлу. Грейнджер мялся у закрытой камеры, прикусывал губу. Его тело до сих пор ломало, наваждения становились все сильнее, пусть он и нашёл свою звезду, организму не отвыкнуть от веществ, что так долго поддерживали жизнь. Поменьше противоречий и журналист смог бы остаться на правильной дороге, вся его жизнь стала противоречивой игрой с неизвестностью. Он знал, что ищет, но не знаю существует ли его цель. Хотел любви, но бросался в омут ненависти. Пытался стать жестоким, но превратился в половую тряпку. Мир стал для него чужим, как бы юноша не пытался отыскать в нем свое место. — Клауд хочет тебя спасти. — Сказал Грейнджер через дверь, вызвав у Госсена порыв радости и тревоги. — Странно, что я ненавижу тебя, но пытаюсь приободрить. — Ответа на слова журналиста не последовало. — Столько лет он был рядом с тобой, а сейчас готов отдать жизнь, которую ценит больше всех драгоценностей планеты. Когда мне дали ту шпильку… Я хотел убить тебя… Желал этого всем сердцем, но не смог. Как и я, ты выдал его человеку, готовому отдать все за его голову… Из-за чего? Меня спасти хотел? — Хотел… — Сиплым голосом отозвался юноша. — Ты страдал по моей вине. Я ошибся, теперь из-за меня будут страдать очень дорогие мне люди. — Нахрена?! Я пропащий человек! Ты сдал и моего близкого друга тоже! Зачем?! Я не просил тебя об этом! Тупой идиот! Ты не умеешь расставлять приоритеты. Не ставь мое существование выше жизнь Клауда! — Никто не должен страдать от чужих ошибок. — Госсен прикусил губу, давясь слезами. Голос дрожал, превращать в трагичную мелодию, сопровождаемую всхлипами. — Я, как и ты, нуждаюсь в помощи. Мы не способны на что-то в одиночку, особенно сейчас. Я просто не могу позволить, чтобы на моих глазах мучили человека… Не заслужившего подобное участи. — Замолчи! — Вскрикнул Грейнджер. — Почему ты говоришь такое вещи?! Ты не страдал! Никогда! Не тебе говорить о том, кто чего заслуживает! Ты — источник проблем для всех. Маленький, глупый ребенок, не видящий дальше розовых очков! — Знаю. Но… Не могу я по-другому. Все будет хорошо. — Улыбнулся юноша, находя в себе силы утешить другого. Чувствуя боль других — собственная имеет свойство притупляться. — У тебя развязаны руки, беги отсюда подальше. — Чтобы выжить… — Признался Грейнджер, сползая по двери на колени. — Я должен быть здесь… Я не хочу умирать… — А ты правильно все понимаешь. — От властного голоса у юноши внутри все свело. Сердце забилось, предвкушая новую порцию страха и боли. Сознание металось, мир вдруг стал сплошной болезненной иллюзией. — У меня в заложниках твоя жизнь. Грейнджер уткнулся лбом в дверь, боясь обернуться, взглянуть в рубиновые от бесконечно проливаемой крови глаза. Позади лапы смерти уже обвивали его тело, сокращая спасительное расстояние до минимума. Каждое прикосновение сопровождалось ужасной болью, пришедшей из серого мира, напоминающего о страшных картинах из забытого прошлого. — Ты сделал то, что я тебя попросил? — Шептал Дариус на ухо. — Я не вижу фотоаппарата. Неужели, твой талант фотографа настолько преувеличен? — Я встретился лично с ним. — Сдавленно выпалил журналист едва различимые слова. — Клауд сказал, что это ваша последняя партия. — Ну чего же? Боишься взглянуть мне в глаза? — Руки мужчины горячие, но боли от касаний не ощущалось, Дариус для убийцы обходился со своей игрушкой достаточно нежно. Он, ухватившись за подбородок, повернул Грейнджера лицом к себе. — Думаешь я буду тебя ругать за то, что ты разбил бесполезный фотоаппарат? Годами моя сломанная игрушка гонялась за этим Клаудом, иы оба почти достигли своих целей. — Я не игрушка. — Остатки какой-то надуманной гордости заставляли юношу сопротивляться чужому давлению. — Зачем эта фальшивая борьба? Ты же умный мальчик, все великолепно понимаешь, не смотря на твою независимость и поехавшую напрочь психику. В такие моменты мне хочется лишить тебя заслуженной награды. — Преступник достал из кармана пакетик белого порошка. Серые глаза блеснули, Грейнджер готов был отдать последнее за грамм наркотиков, но недавние слова друга заставили юношу собрать остатки своей воли. Возможно, его жизнь не такая и потерянная, дорога на свет не до конца погрязла в пучине тяжёлой зависимости. Юноша притупил взгляд, не зная извиняется от за что-то или страх самого себя окончательно сломал его. — Нет. — Прошептал журналист. — Отпустите меня. Наркотики уже ничего не исправят, дайте мне свободу. Вы нашли свою цель, зачем дальше продолжать держать меня здесь? — Нет? — Дариус покачал головой, игнорируя просьбу подчиненного. — Проблеск в сознании или очередная попытка сопротивления? В любом случае, тебе придётся получить награду, которую я хочу подарить. Кокаин не устраивает, получишь кое-что получше. — Обойдусь я. — Фыркнул Грейнджер, интуитивно пытаясь увеличить расстояние между ними, однако за спиной подло врезалась металлическая дверь, зажавшая в тиски. — Оставьте меня в покое. — Какой недотрога. — Дариус провёл пальцем по алым от трещин губам. — Я же не забираю твой первый поцелуй. Хотя, кто знает. Ты ведь не чувствовал нежности от другого человека? Не думал о том, что прикосновения могут быть приятными? В такие, редкие моменты, рождающиеся из ничего, глава преступного синдиката производил впечатление приятного человека, умеющего заботиться о других, пусть и по прихоти своего эгоизма. Светлая сторона у этого мира тоже существовала, Дариус с его интересом к забитому наркоману был тому примером. В какой-то степени ограничение наркотиков — первые шаги к помощи страдающему юноше. Дариус подался вперед, сократив расстояние между губами до пары сантиметров. Журналист чувствовал влажное, горячее дыхание, каждой клеткой ощущая неведомый страх неизвестных ему ощущений. Он затрепетал, ожидая очередного порыва жгучей боли. Грейнджер почувствовал жар, боль за ним не последовала, от чего юноша замер от изумления. Вкус поцелуя был ему знаком, но всегда сопровождался стальным привкусом собственной крови. Действие преступника оказалось на редкость безобидным, приятным и влажным, сохранив в теле остатки жара, принесённого чужими губами. На языке остался сладковато-спиртовой вкус дорого виски, разбавленный табаком. Журналист, широко раскрыв глаза, изумленно смотрел на мучителя, ожидая болезненного удара. Ранки на обветренных губах пощипывало от влаги, Грейнджер мог бы вечно продолжать немую сцену, анализируя, выискивая, в каком моменте упустил подвох. Дариус смотрел беззлобно, изучая реакцию своей игрушки, за преданным всеми щенком интересно наблюдать, появлялось ощущение давно забытых тёплых эмоций, которые испытывал каждый человек. Умирающий цветок может зацвести, украшая своей красотой мрачный мир, стоит только дать растению немного заботы и света. И Грейнджер, привыкший к боли, по-тихоньку учится принимать забытое тепло, становясь тем самым цветком, что так страстно желали спасти. — Что? — Спокойно спросил мужчина, будто секунду назад не было проявления нежной любови. — Больно тебе что ли? Губы надо бальзамом обрабатывать, чтобы не трескались. Я уже объяснил, что ты получишь награду за хорошую работу. Знаешь ли, мой поцелуй стоит дороже всех наркотиков. Я подарил его тебе, считай, за пару часов нудной слежки. Журналист, позабыв родную речь, продолжал сверлить ошарашенным взглядом дырку во лбу Дариуса. По телу пробежала приятная волна, вызвавшая мурашки, ново ощутимое тепло оказалось куда приятнее наркотиков, в момент слияния даже наваждение отпустило. Жар настоящий, приятный, ласкающий своим теплом заледеневшую душу, заставляя сердце стучать от чего-то странного, непознанного. Во мраке хватаешься за любую иллюзию света, легко поддаешься приятному, на редкие мгновения забывая ощущения из прошлого. — Не больно. — Сухо ответил Грейнджер, касаясь своих губ подушечками пальцев. — Странно. — Странно? — Изогнул бровь преступник, на ожидая услышать такую благодарность за награду. — Ты странный. А это — лучшее, что ты ощущал в своей бесполезной жизни. Захочешь повторить — так просто уже не получишь. Будет тебе наказанием за неблагодарность. Отойди. — Дариус вернулся е первоначальному властному тону. Юноша покорно выполнил приказ. Подчинение стало не таким противным, ведь Грейнджера в действительности впервые наградили, пусть и своеобразной, но неболезненной форме. Мужчина открыл дверь в бетонную камеру, заставая там ослепленного Госсена, все ещё пытающегося сопротивляться уготованной ему участи. В изумрудных глазах сияло пламя надежды, пусть детское и наивное, но юноша верил в добро до самого конца. Дариус схватил парня за подмышку, выталкивая из комнаты. Журналист виновато взглянул на мальчика, чувствуя страх, сколько крови ещё должно быть пролито, сколько людей пострадает из-за эгоизма влиятельного демоненка, положившего кучу дерьма на общепринятые законы, на мораль. Мир игрушка для него и люди, что не обладают весом в обществе — пешки для удовлетворения чьих-то интересом. В таком, реальном мире, оказался Госсен, лишённый всякого опыта и знаний, чтобы противостоять сопернику посильнее. — Пришёл твой смертный час. — Улыбнулся Дариус. — Помни каждую секунду, пока я медленно буду убивать твоего друга, добровольно решившего спасти такой мусор. И папочка тебе не поможет, маленький Бургшталлер. Он скорее добровольно посмотрит на твою смерть, чем попытается мне противостоять. — Заткнись. — Твёрдо произнёс студент. — Скоро и тебя скинут с пьедестала почёта. Мир не подчинится тебе одному, запомни это, ублюдок. — Мир — нет. А парочка глупеньких бизнесменов, желающих деньги — с большой радостью. — Преступник прижал Госсена к стене, сжимая за подбородок. — Открой глаза, твои законы, утверждённые никчёмным канцлером — не работают в моём мире. Есть две вещи, нужные для выживания: влияние и деньги. Помолись за дружка, которого ты обрек на смерть.