Салочки на смерть.

Обезумевшим взглядом, окрашивающим мир в багровый, Дариус провожал взглядом улетающий вертолёт. Все варианты развития событий просчитать невозможно, как не старайся, названные фигуры появляются отовсюду, создают новые союзы, о которых неизвестно. На пылающие яростным пламенем лицо падали мелкие капли дождя, похожие больше на пыль, чем на воду, остужая разгоряченное сознание. Тошно. Страшно. Вокруг пустота, разбавленная серым светом, продуваемая холодным осенним ветром. Ошибочно. С каждой секундой ситуация четче прояснялась, насколько опрометчиво поведение Грейнджера, теперь придется кровью отрабатывать за оплошность. Мучитель был далеко, но юноша через толстые бетонные стены чувствовал ярость, исходящую от Дариуса, впереди виднелась только боль. Разбитый ужасом, журналист сидел на коленях, сердце выбивало прощальную мелодию, дрожь не желала отпускать, вокруг пыль и кровь, вытекающая бесконечной рекой из трупов. Мужчина, ведя за собой остатки отряда, спустился с крыши, заходя в ангар, где безвольной куклой Грейнджер ожидал своей участи, имея возможность спастись, он в очередной раз им не воспользовавшись. На юношу пал взгляд огненно-рубиновых глаз, полный презрения и ненависти, окончательно разрушая остатки нервной системы юноши. Дариус откидывал ногами трупы, валяющиеся под ногами, напрямик подходя к подчиненному, что нашел смелость предать его, не в силах сдерживать злость, мечтая задушить паренька собственными руками. И никакая жалость не способна подавить самые мерзкие чувства, что остались в сердце глав преступного синдиката, как бы он не хотел хорошо относиться к журналисту, тот умел испоганить абсолютно все, к чему привязался. — Прекрати смотреть на меня взглядом виноватой псины. — Злобно проговорил юноша. — Ты уже солгал. Думаешь, твой несчастный взгляд искупит вину? Из-за тебя я не добился своей цели. Грейнджер испуганно посмотрел на начальника, не в силах открыть рот, понимая, что оправдания лишь раззадорят Дариуса, получающего немереное удовольствия от эмоции других людей, особенно, от мольбы о прощении. Мужчина сжал журналисту челюсть приподнимая его лицо, вынуждая приподняться с колен, стоя на одних носочках. — Не смей молчать, когда я тебе задаю вопросы, сученок. Несчастные серые глаза действовали на молодого человека, как успокоительное, у него не хватало ненависти, чтобы оборвать хрупкую жизнь, вглядываясь в лицо Грейнджера, видя множество ужасных шрамов, врожденная жестокость уходила сама собой. Юноша слабо шевелил губами, что-то невнятно шепча, сухие глаза наполнились слезами. Черствое сердце дрогнуло и юноша отделался болезненно сведенной челюстью, Дариус отпустил подчинённого, бросив взгляд на убийц, знающих настроение босса слишком хорошо, поэтому отступили выполнять грязную работу по зачистке. Мужчина подхватил журналиста под мышкой, насильно толкая к выходу, последний следовал за поработителем на подкашивающихся ногах, не переставая дрожать от страха. Холод, исходящий от Дариуса пугал сильнее, чем его жестокость, ведь не знаешь, что ожидать от человека, подавляющего свои эмоции. Грейнджера упекли за переднее сиденье черной, тонированной машины, безмолвно оставляя его дрожать, пока преступник заводил двигатель. Злосчастный завод остался позади, мужчина, забывший про существование правил дорожного движения, ехал на огромной скоростью, выезжая на встречную полосу, подрезая медленно едущие машины впереди себя. Журналист вжался в кресло, обнимая себя руками, тишина пугала, от резких маневров водителя к сердцу подступал ужас, будто смерть подходит где-то с тыла, мечтая устроить автокатастрофу. Автомобиль резко затормозил на светофоре, Дариус крепко сжимал кожаную обивку руля, царапая ногтями кожу. Юноша перевел взгляд на подчиненного, сверкая рубиновыми глазами, полными желания. — Отсоси. — Сухо проговорил мужчина, нажав на педаль газа и машина резко сорвалась с места. — Что?.. — Обомлел Грейнджер, не решаясь пошевелиться. — Не делай вид, что не понял меня. Постарайся думать своей больной башкой, как закончить этот день менее болезненно. У меня нет желания избивать тебя до полусмерти, но ты делаешь все для этого. — Дариус одной рукой схватился за волосы юноши, притягивая к себе, параллельно смотря за дорогой. — Я сказал: отсоси. Журналист сглотнул плотный ком слюны, опускаясь ниже, покорно поддаваясь давлению начальника, дрожащими руками касаясь ширинки на штанах, медленно расстегивая медную молнию. Теплой рукой мужчина гладил растрепанные черные волосы, массируя кожу головы, на недовольном лице мелькнула одобрительная улыбка, когда юноша спустил брюки, добираясь до гладкой ткани трусов. Дариус резко повернул, от чего Грейнджер уперся лицом о член водителя, продолжая делать неуверенные движения, будто святая девственница в первую брачную ночь. Юноша глубоко вздохнул, когда горячими губами журналист коснулся головки, неумело причмокивая, в попытке полностью засунуть член в рот. Преступник продолжал успокаивающе гладить по голове, слегка надавливая, направляя подчиненного. Грейнджер, интуитивно вбирал член глубже в рот, язычком лаская дырочку, помогая себе руками, в этот момент нахлынули призраки прошлого, напоминая юноше, что за всю жизнь от обслужил не мало человек, от чего в глазах выступили слезы, а по телу пронеслась волна дрожи. Журналист сжался, прикусив чувствительную плоть, вынуждая Дариуса зашипеть, сильнее дергая за волосы. Убитый призраками, юноша продолжал грязную работу, давясь и задыхаясь, истекая липкой слюной, чувствуя, как по телу расплывается жгучая боль, он заглатывал член полностью, помогая себе языком и руками. Мужчина, поняв, Грейнджера опять атаковали приступы, отодвинул его от себя, потрепав по влажным волосам, рукой коснулся влажных щек, вытирая слезы. Автомобиль покинул город, за окнами тянулись бесконечные жухлые поля и облысевшие кустарники, накрапывал мелкий дождь, пылью оседая на стекле, всеобщая серость нагоняла печаль. Дариус остановился на обочине, убирая возбужденный член обратно в штаны, не в силах объяснить свою жалость к бесполезному мусору, вроде юноши, который молча сидел рядом, тяжело дыша. Раньше он бы никогда не позволил себе остаться неудовлетворенным, выставив эгоистичное желание на первое место, но невозможно было смотреть, как страдает Грейнджер, как каждая частичка его души разрывается от боли. Преступник и хотел помочь, и не мог преодолеть внутренние барьеры, заставляющие держать образ безжалостного убийцы настолько долго, что эмоции стали чужды, а испытать к кому-то эмпатию оказалось нереальным. В журналисте нашлось спасение, напомнившее Дариусу, что он всё ещё человек, что и мразь может о ком-то заботиться, пусть своеобразно, неумело и жестоко, но искреннее желание сделать другому лучше, пробудилось от долго сна. — Почему ты вечно доводишь меня? — Злобно шептал преступник. — Обдолбайся уже наркотой, чтобы не реветь на ровном месте. Я не прошу делать харакири, не прошу унижаться перед толпой людей. Я, сука, попросил тебя помочь мне расслабиться для твоего же блага. Картины в голове приобретали цвет, он видел злобные ухмылки на серых марионетках, подходящих к нему по очереди, от нехватки воздуха Грейнджер кашлял, давясь чем-то соленым и липким, не переставая ощущать на себе пристальные взгляды толпы, желавшей испробовать на вкус юношеское тело. Его били, из носа текла кровь, губы разбиты до мяса, но череда ударов продолжается, боль от которой обострилась от влияния наркотиков. Громкий смех, похожий на зловещий вой, отражался в голове, вызывая неистовый страх, когда вновь и вновь задыхаешься от нехватки кислорода, тонешь в море чужой похоти, выслушиваешь бесконечный поток грязных оскорблений. Не совладав с собой, позволяя воспоминаниям окончательно убить связь с реальностью, выдавая все темные моменты за действительность. Боль распространялась сильнее, приправленная непрекращающейся ломкой и страхом перед гневом Дариуса. Тоненький стержень лопнул от давления, реальный мир смешался с выдуманным, обрекая на вечные страдания. Грейнджер заревел, громко и пронзительно, сжавшись в комок, не зная, куда себя деть. В глазах сплошной туман, создавший грань между мирами, прорываясь сквозь эту пелену неминуемо теряешься. Преступник почувствовал страх, наверное, впервые за долгое время он переживал за кого-то другого, оказался полностью беззащитен перед обстоятельствами. Нечто забытое заставляло испытывать противоречивые чувства, какие бы юноша не совершал ошибки, Дариус был готов простить каждую из них. Журналист начал задыхаться, схватившись за грудь, его тело сильно трясло, из глаз лились реки соленых слов без остановки. Из страшного плена Грейнджера вырвал поцелуй, теплый и нежный, будто губ коснулась чашечка теплого со вкусом соли и стали, на тонкой кожице запекалась свежая кровь. Юноша бежал, отбиваясь от серых рук, разрывающих плоть, оставляющий за собой глубокие царапины, мир окунулся в алую жидкость, прибывающую отовсюду. Болезненно впивались под кожу ногти, жалящие словно острая игла. Мгла окутала мальчика, заботливо укрыв от боли, неправильная и ужасная, несущая свою боль, но бежать некуда, кроме сомнительной бездны. Вдалеке, спрятанная за марионетками сияла родная звезда, освещая безликий мир, как бы не хотелось ухватиться за неё, через собственную боль не пройти, а страхи не одолеть. Мрак забирает собой все пространство, обдавая спасительным теплом, исцеляющим ноющие шрамы. Интуитивно Грейнджер тянется к свету, но его не достать, его дорога лежит сквозь боль и страдания, которые нужно пройти, но куда проще затаится, чем сражаться с самим собой. Тепло пришлось по всему телу, влажные иссохшие губы щипало от поцелуя, очнулся журналист в тисках крепких рук, обнимающих его. Тяжело вздымалась чужая грудь, юноша слышал, как бьётся сердце Дариуса: взволновано и быстро, страшно взглянуть в злобные рубиновые глаза. Мужчина поглаживал слипшиеся от пота волосы, успокаивающе массируя кожу головы, лишь бы перестать чувствовать рваное дыхание подчинённого. Эгоистичная натура пробиралась в душу, подавляя резко проснувшееся желание помочь, выбивая остатки человеческих эмоций. Раньше Дариус радовался подобной способности, но сейчас, когда искренне хотел помочь кому-то — не мог. Проблема очевидна ему, но решить возможности нет, пришлось сдерживаться, чтобы не сломать мальчика окончательно, не утопить его в собственном гневе. — Успокоился? Грейнджер не мог ответить, открывать рот было страшно, ведь одно неосторожное слово чревато смертью, а тело ещё не отошло от приступа, продолжая гореть в агонии, вдобавок усилилась ломка, подталкивая к излюбленному обезболивающему. — Если тебе легче от сраных наркотиков, то закинься ими, не хватало, чтобы ты сдох у меня в машине. Мне надоело смотреть на твои припадки, хрен с тобой, хоть каждый день буду тебе выдавать, если без них не можешь сохранить остатки здравого рассудка. — Нет… Не надо, пожалуйста. — Взмолился юноша, уткнувшись мокрым лицом в белую рубашку. — Они убьют меня… — Кто они? Наркотики? — Я не знаю… Они в моей голове… Мне больно… — Рассказывай. Я не психолог и ничем тебе не помогу, однако, выбор у тебя не велик. — Я… Вы… — Замялся Грейнджер, ожидая рассказывать о наваждениях кому угодно, но никак не своему мучителю. — Хочешь купаться в своём дерьме — хорошо. Мне же легче, мне совершенно не интересно выслушивать твой бред. И перестань боятся меня, думаешь, я убью тебя за слезливый рассказ, который потребовал сам? — Спокойно ответил преступник, отстранившись от мальчика, чтобы завести двигатель. — Я… Они… — Тщетные попытки борьбы с призраками прошлого не приводили ни к чему, тело дрожало, с мерзкий холод расплывался по сосудам. Дариусу пришлось включить обогреватель на максимум, чтобы подчинённый перестал стучать зубами. — Я не знаю, кто они… Существуют ли они, жили они раньше или это просто плод моей больной фантазии и следствие наркотиков. Каждый день серые монстры пытаются сломать меня, я чувствую каждый удар, каждый ожог, что они нанесли мне… Они убивают меня, вернее, почти убили, я уже не различаю границу между мирами… Они… Они… Смеются надо мной, показывая при этом все презрение ко мне… Меня насиловали… Я не видел этого, но прекрасно понимаю, использовали, как проститутку… Нет, в качестве бесплатной шлюхи… Я всегда был под наркотиками и мало, что понимал, не больше, чем сейчас… Лишь эти серые монстры вокруг… — Серые глаза, покрасневшие от наркотиков и сухости, наполнились слезами. — Я закидывался, надеялся, что они уйдут, но сейчас это не помогает, они и мире фантазий нашли брешь, и проломили её. Я… Я… Я просто хочу жить, хоть на секунду избавиться от призраков и боли, преследующей меня всю жизнь… Я не хочу… Не хочу в дурдом, чтобы кто-то рылся в моей голове, лишил меня всего: остатков моей личности и этой боли. Ощущая её, я понимаю, что живой. Дариус тяжело вздохнул. Хотелось сказать, что все хорошо, однако, мужчина не давал ложных надежд, ведь хорошо не будет никогда, не с ним, он не в силах дать того, что требует разбитая на осколки душа. Человеческая любовь мужчине чужда, сочувствие и сострадание — проявление слабости, такую роскошь Дариус не мог себе позволить. Преступник не до конца понимал причину, почему позволяет мальчику столь много, не мог объяснить своеобразное проявление заботы и отголосков любви. Нужных слов не находилось, Грейнджеру достаточно было простого: все хорошо, но мужчина подарил лишь молчание и тяжёлый взгляд, переполненный смесью злобы и печали, сочувствия и презрения. Юноша мечтал о пустоте, но так хотел жить, наконец осознав, что не один и в огромном мире есть тот, кто спасёт, пусть не исцелит, но подарит тёплый взгляд и крепкие объятия. Из наваждения вырвал Дариус, чья душа окутана мраком, заточенная в самой глубине сознания, где никакой свет не доберётся до неё. Но журналист смог пробудить давно забытый трепет, возможно, становясь для другого человека путеводной звездой из тёмного мир, в который мужчину обреченно заточили, заставив возглавить армию головорезов и стать безжалостным палачом. В любом из раскладов Грейнджер погиб бы давно, ещё при первой дерзости, но преступник терпеливо прощал, охватывая все пространство вокруг чёрной тенью, как защитным барьером, который когда-нибудь отгородит мальчика от собственных страхов. Не сыскалось в мире абсолютно злой субстанции и Дариус, как бы он не сопротивлялся, не смог заглушить все, что присуще людям, оставив в душе место для человека, что способен разглядеть невидимое. Будучи грязной шлюхой на протяжении долгих лет, Грейнджер смог сохранить невинный взгляд, жаждущий своего единственного, стать наркоманом и не сойти с ума от этого, смог пережить то, от чего другие бы уже вздернулись. В жизни мальчика, не испытавшего счастье, осталось что-то таинственное, привлекающее Дариуса. Понимая, насколько много подчинённый страдал, юноша был не способен усиливать боль, как бы желание власти не давило на него, каждый день он сопротивлялся, пусть и уже причинил мальчику столько страха и страданий, продолжая пытаться помочь. — Скажи. — Отозвался преступник, вырвав журналиста из цепких лап серых марионеток. — Ты всё ещё хочешь работать на меня? Помниться, ты просил свободы, я могу тебя отпустить, если попросишь. — Отпустить — значит убить? — Неуверенно спросил юноша, сжимаясь от холода и страха. — Нет. Я уйду из твоей жизни, оставлю наедине с твоими демонами. И моя тирания для тебя закончиться, ты продолжишь жалкие скитания без моего участия. В голове пронеслись слова из давно забытого прошлого, где яркая звёздочка, ведущая за собой, покинула мальчика Грейнджера, обрекая на вечные муки, продолжающиеся до сих пор. Страх одиночества — сильнейший, заставляющий юношу, как забитую собаку, прибиваться к любому, кто взглянет на потерянного наркомана. Дариус — какой бы страх не вызывал, приютил мальчика, дал кров и шанс, пусть властный эгоист, но пытающийся помочь, журналист чувствовал отблески эмоций, просачивающихся лучиками через полотно мрака. Перебором страх и неуверенность, юноша коснулся свободной руки преступника, лежащей на коробке передач, просочился тонкими, ледяными пальцами между его. — Нет… Не оставляйте меня… Пожалуйста… — Раздавлено, всхлипывая от соплей и новой порции накативших слез. — Я не хочу больше оставаться один… Я сломаюсь без вашей помощи… Хоть избивайте меня, насилуйте, унижайте, но не дайте им захватить меня и убить, умоляю. Дариус в ответ обхватил руку мальчика, поглаживая сухую ладонь подушечкой большого пальца, одарив Грейнджера довольным взглядом, видимо, слова подчинённого здорово сыграли на огромном самолюбии, позволяя ему скакнуть до небес. — Как я и говорил, ты сам не захочешь уходить от меня. — Мужчина вернулся к привычному властному тону. — И я уже говорил, что не собираюсь причинять тебе вреда, по крайней мере, я стараюсь, а ты вечно пытаешься довести до этого. Включая твою провокационную фразу. — Я ведь не безразличен вам. — Неуверенно произнёс журналист, не понимая, задаёт он вопрос или констатирует факт. — Да, верно. У меня действительно к тебе особое отношение. — Ухмыльнулся преступник, удивляясь тому, как тонко чувствует подчинённый незначительные эмоции, тщательно скрытые от чужих глаз. — А ты умный мальчик, пусть и сумасшедший, но умеешь мыслить куда глубже, чем многие, кого я встречал. Автомобиль давно выехал за пределы города, на стекло опускались капли дождя, похожие на пыль, вьющие на прозрачной по паутину, никогда не заканчивая работу, сметенные дворниками. За окном проносились жухлые поля, покрытые голым кустарником, тянущиеся вечно серым полотном с редким узором чёрных стволов одиноких деревьев. Шоссе казалось совершенно пустым, в дождливый осенний день мало кто желал покинуть комфортный город, огни которого сияли вдали. Редко на противоположной стороне проезжали автомобили, мелкая тёмными птицами. Дариус свернул в коттеджный посёлок, уезжая в самую глубь множества нарядных домиков, останавливаясь у самого больного и самого мрачного дома, выполненного в черно-серых оттенках, словно древний готический замок. Автомобиль трясся на брусчатом въезде, отвозят пассажиров к большому крыльцу с навесом и каменной лестницей, открывая вид на огромную чёрную дверь с тяжёлым блеклым замком. Вдоль въезда тянулись лысые, разросшиеся кусты, которых давно не касалась опытная рука садовника, вдоль стен тянулись завявшие плющи, а на газоне бесполезно валялись забытые садовые принадлежности. Высокие окна, с широкими чёрными рамами покрыты толстым слоем многолетней пыли. Со скрипом открылась металлическая дверь, петли которой проржавели до основания, готовые треснуть в любой момент, обрушивая тяжёлую конструкцию на крыльцу. Внутри пыльно и темно, веет тёплым, спертым воздухом, значит, владелец дома регулярно платит за отопление и электричество, но казалось, что внутри несколько лет никто не бывал. Просторный холл осветился золотистым светом, поблескивая на багровых обоях, отражаясь на позолоченных цветах. В гостиной царила мрачная атмосфера, напротив камина стоял большой диван и пара кресел с деревянной резьбой, над потолком повисла мёртвым грузом огромная люстра, с восемью лампочками, одетыми в золотые колокольчики, висело множество портретов и картин, а над камином царствовал огромный портрет хмурого мужчины. Вдоль стен все украшено резьбой, а обои дополняли вырезанные вручную деревянные панели с цветочными узорами. Одиноко в углу стоял торшер, а за ним тянущиеся вдоль стены стеллажи с книгами, подсвеченные сверху маленькими лампочками. Дариус ступал по мягкому ковру, утратившему былую красоту, превратившись в выцветшее пыльное пятно. — Ненавижу это место. — Признался преступник, не отводя взгляд пот портрета. — Это ваш дом? — Скажем так, я вырос здесь. — Он печально улыбался, переживая не самые лучшие моменты своей жизни. Внутренние демоны находили себе место даже в самой чистой душе. — Я приезжаю сюда, чтобы стать еще безжалостнее, лишиться всех эмоций, которые всплывают у меня в голове. Это место до сих про пропитано страхом, в какой стене, в каждом углу слышатся отголоски ужаса, происходящего давным-давно. Но не в эту ночь. Можешь считать себя счастливчиком, ты — первый, кому я показал этот дом. Грейнджер глянул на Дариуса, не ожидая этого полуоткровения, не совсем понимая, как реагировать на слова мужчины. — Вас ведь тоже что-то беспокоит? — Нет, ничего. — Преступник пальцем провел по впалым скулам мальчика, казалось между костьми и кожей не существовало прослойки из мяса и жира, настолько худым был журналист. — Когда ты ел последний раз? Ты же понимаешь, что за ложь придется отработать. Я уже нашел применение твоим способностям, поэтому ты должен привести себя в порядок. — Он потрепал юношу по запутанным волосам, сжав между пальцами седой локон. — Выглядишь так, будто сбежал из морга. Внутренние страхи сковывали Грейнджера, сил на ответ не находилось, чудилось, что за любое неосторожное слово — убьют, не получалось говорить, пока Дариус не приказывал. Складывалось впечатление, что мужчина разговаривает лишь для того, чтобы развеять тишину, а есть у него собеседник или нет — плевать. Юноша с любопытством поглядывал на мучителя, пытаясь предчувствовать очередную болезненную выдумку, следил за эмоциями, едва заметно поблескивающими на лице. — Пойдём со мной. — Дариус ухватил юношу за запястье, проводя по мрачному коридору, договариваясь по телефону на счет еды. Задний двор встретил резким потом холодного ветра и мелкой моросью в лицо, небо потемнело, накрывая тяжёлым фиолетовым одеялом, испускающим бесконечный ливень. Около забора гнил небольшой сарай, используемый в качестве кладовой, до потолка набитый садовыми принадлежностями, проржавевшими сквозь, обреченными пожизненно ждать своего часа. Хлипкая дверь отворилась с ужасным, болезненным скрипом, открывая проход в узкое пространство, полностью укутанное тьмой. Дариус вел юношу, закрывая от множества вещей, преграждающих путь, на секунду Грейнджер подумал, что его ведут в камеру пыток, однако безумная мысль разбилась о тяжёлую охапку дров, которую мужчина сложил в руки мальчика. По стеклу бьёт ливень, наровясь пробить его, стекая по прозрачной поверхностью маленькими ручьями. Приятное тепло расползалось по помещению, языки пламени, раньше пугающие, казались прекрасными алыми танцорами, окрашивающими комнату в полумрак. Царила атмосфера викторианской эпохи, а коттедж напомнил поместье старых итальянских мафиози, Грейнджер впервые за долгое время почувствовал себя спокойно, пусть в борьбе с самим собой, но окружающий мир перестал быть таким болезненным. Тянулся к потолку едкий дым сигары, безжизненно тлеющей в человеческих руках. Дариус казался подозрительно молчаливым и спокойным, в такие моменты легко забыть, что он безжалостный убийца, сломавший жизни сотням людей. Он неотрывно глядел на проклятый портрет над камином, не испробовав набитый виски, лед в котором давно растаял. Внутри шла борьба со демонами, стремящимися захватить душу, никому не узнать, что таил в себе человек, не привыкший просить о помощи, не привыкший обсуждать психологические проблемы, равняя их с бесполезным занятием для слабых людишек, мечтающих найти оправдание своим неудачам. Ледяные руки оттаивали, Грейнджер и забыл, когда последний раз чувствовал тепло, из-за наркотиков начались проблемы с сердцем, сосуды отказывались переносить кровь по организму, согревая его, вены наверняка потеряли эластичность, если больше не сгорели из-за героина, которым пичкали юношу когда-то давно. Треск пламени и шум дождя действовал, как естественное снотворное, укутавшись в тепло огня, освежающий словно закат ночное небо, засыпал, аккуратно склонив голову на плечо Дариуса. Последний кинул тёплый взгляд на мальчика, откинувшись на спинку дивана, позволяя тому устроиться на коленях. Не верилось, что мужчина мог позволить кому-то вести себя так, как Грейнджер, за малейшую ошибку следовала смерть, однако, юноша, солгавший, сделавший ошибок столько, сколько не делали разом все подчинённые до сих пор жив и нежится на коленях у одного из влиятельнейших людей Европы, прощенный за все грехи и своеобразно любимый. Эгоистичная и властная натура неумолимо давила, пытаясь сломать остатки человечности, но стоило Дариусу взглянуть в несчастные серые глаза забитого мальчишки, рука опускалась, обостряя непрерывную борьбу реальности и забытых чувств. Душа трепетала, когда преступник смотрел на спящего журналиста, ощущая ровное дыхание и тепло, окутывающее вечно ледяное тело, он понимал, что подчинённому сейчас комфортно, его не разрывают вечные наваждения. Дариус стиснул зубы, сжал кулаки, изо всех сил борясь с желанием нарушить идиллию, выбить из Грейнджера остатки воли, полностью поработив его. Но наблюдать за игрушкой, способной восстановить себя оказалось куда интереснее, пусть и сложнее, будто вечно ожидаешь, как погибший цветок неожиданно зацветёт, подарив миру последний вздох своей красоты. Портрет с ненавистью глядел на молодого человека, желая уничтожить каждую счастливую эмоцию, что может испытать человек, казалось, что даже после смерти человек на картине продолжает отравлять этот мир. Дариус отхлебнул виски, прикрыв глаза, когда-то дом не был так ненавистен, а атмосфера в нем не чудилась мрачной, вся тьма ускользнула от детского сознания. В золотом свете ламп, тёплым весенним днем, когда на улице цвели розы, а лучи солнца игрались на земле. Мальчик бегал по огромной гостиной, в тех же черно-алых тонах, на его лице сияла улыбка, он весело смеялся, находя счастье в самых простых вещах, что можно было найти. Взор злобный рубиновых глаз пал на маленького Дариуса, осмелившегося показаться счастливым при отце. Мужчина был огромен, густые, сведенные вместе брови превращали зрачки в адские огоньки, испепеляющие все на своем пути. Мальчик не понимал, почему в доме нельзя смеяться и играть, почему нельзя дружить с кем-то и ходить в гости, как делали все сверстники, его полностью отрезали от светлого мира, постепенно убивая все человеческое. Он часто видел мужчин, приходящих к отцу, которых он пожирал взглядом, не в силах ничего противопоставить, лишь злиться и ненавидеть тех, кто его окружает. — Запомни, семья Ринцивилло — побочный продукт. — Эти слова засели в голове Дариуса, эхом отражаясь в голове на протяжении всей жизни. Отец всегда назвал сына побочным продуктом, говоря, что он жалкий, ни на что не способный ребенок, что умрет, не дожив до совершеннолетия, воспитывая в мальчике суровую ненависть, которая в будущем захлестнет весь преступный мир. Человек, заставляющий Дариуса не теряться в мире мрака, защищая светом от любой тьмы, что привносит глава семьи в дом, показывая действительность мира, в котором они живут. Выбора между светом и тенью у мальчика не было, он изначально родился в семье, живущей во тьме много поколений, без права выбрать собственную судьбу. Мать Дариуса красивая, её пепельные волосы сияли в золотых лучах, она наигрывала мелодию на скрипке, завлекая внимание оцепеневшего от восхищения сына. Печальная улыбка женщины помогала мальчику забыть весь ужас, что изо дня в день показывал отец, простой улыбки и тёплых объятий хватало, чтобы забыть все обиды. Наверное, мать — единственный человек, кого Дариус искренне любил, желал защитить, вырывать из лап тёмного мира, единственный человек — предавший мальчишку, что не успел понять простых человеческих истин, оберегая на вечную тьму. В тот день бушевала гроза, как и сегодня, играла в гостиной печальная песня, исполненная женщиной в последний раз. Ветер с силой выбил ставни, белоснежный свет молний озарял гостиную на секунду и обращал во мрак. Дариус, торопясь, бежал с занятий, надеясь застать мамину игру на скрипке, утонуть в её объятиях и бесконечных разговоров обо всём, пока не вернулся отец. Вымокший до нитки, мальчик вбежал в холл, широко улыбаясь, в нетерпение зажечь камин и поделиться школьными успехами. Тишина, свет везде погас, по ногам проносится влажный ветер, приносящий с собой дождевые капли. — Мама? — Испуганно лепечет Дариус, приближаясь к гостиной. — Мама! Это я! — Разрывает тишину мальчик надломленным голосом. Гремит гром, ребенок интуитивно шарахается, прикрыв лицо руками, как настаивал отец, защищаться, услышав громкий звук. Холодный свет от молнии освещает кроваво-красную комнату, открывая вид на картину, что не стереть из памяти, пробуждая эмоции, которые невозможно забыть, сея в душе зачатки эгоизма и ненависти. Стеклянными глазами Дариус глядит на мёртвое тело матери, истекающей кровью, спокойной лежащей на кресле, с опущенной вниз рукой, под которой валялся старый револьвер. Мальчик, не веря собственным глазам, продолжает звать маму, убеждая себя, что это лишь страшный сон, и единственный человек, которого так любишь все еще жив. Маленькими шагами, дрожа от страха, он подходит к бездыханному телу, продолжая летать единственное слово: мама. По щекам льются ручьи солёных слёз, пронзительный крик разносится по огромному дому, оставаясь никем не услышанным. Дариус касается обмякшей, ледяной руки, мечтая почувствовать в ней жизнь, падает на колени, понимая, что женщина не дышит, а по лицу стекает тонкая струйка алой крови. В руках мальчик находит лишь помятую записку, что гласит: прости меня, Дариус, прости, что не смогла… Вырасти хорошим человеком. Раздался гром, смешанный со скрипучим звоном старого дверного звонка. — Мама! — Вскрикивает мужчина, лопнув рукой стакан с виски, больно щиплющем разодранную от осколков руку. В свете молнии блеснул призрак прошлого, выбивая из души прежнее спокойствие, возвращая к пути ненависти. Он отчётливо видел труп, который не потерял ни миллиметра ярких оттенков, как все здание в целом, почувствовал забытую пустоту, что испытал много лет назад, всю боль, что скрылась за желанием власти. От неожиданного крика очнулся и Грейнджер, впервые застав начальника, чьи глаза горели адским пламенем, словно глядишь в отражение жуткого портрета. Его лицо выражало испуг и страдания, что были подавлены за долгие годы, но ни чуть не забытые, каждой клеткой ощутимые в точности, как в тот злосчастный день. Дариус тяжело дышал, глядя на кресло, захваченное призраком прошлого, не обращая внимание на истекающую кровью руку и торчащие из ладони прозрачные осколки. — Господин Дариус… — Прошептал журналист, едва касаясь напряжённого плеча. — Что вы видели? Раздался очередной звонок, приводящий преступника в равновесие, эмоции, что его терзают не должны касаться никого, особенно Грейнджера, что пробудил давно забытую любовь. Пережив смерть матери, вспомнив тот свет, что она отдавала маленькому мальчику, Дариус провёл параллель, призвав, что испытывает к мальчику схожие чувства. Не просто влечение, которым все ограничивалось долгие годы, а искреннее желание спасти кого-то другого, защитить и пригреть, как когда-то защищала мать, спасая собственной жертвой от тёмного мира. Не удалось женщине это, как и юноше не удастся защитить журналиста, ведь он возглавил преступный мир, впитывая всю ненависть окружающих в себя одного. Наперекор родителям, побочный продукт, пообещавший стать хорошим человеком, превратился в того, кто перешёл все ограничения, сломал все преграды, ведущие на пьедестал, встроенный из трупов, что даже итальянская мафия, что подняла под себя семью Дариуса, теперь считается с ним, обозначив соперником номер один. — Как ты меня назвал? — Властно спросил мужчина, отряхнув руку от стекла и пролитого виски. — Господин? Не ты ли кричал, что никогда не подчинишься моей воли? Грейнджер, поняв, что наговорил лишнего, грешил желанием ответить какой-нибудь колкостью, однако, Дариус не обратил должного внимание на молчание собеседника, отвлекаясь на дверной звонок. Лицо преступника приобрело привычную надменную манеру, подавляя прошлые воспоминания. Он уселся на диван, открыв большой пакет с едой, незнакомой журналисту, который питался стандартно, по-приютскому, да и толком не помнил, что приходилось есть. Пахло приятно, юноша с любопытством наблюдал, как Дариус вытаскивает множество белых контейнеров, пачкающихся в алых цветах, на стол, не смея произнести ни слова, толком не понимая, как себя вести в подобных ситуациях. Забавно наблюдать, как двадцатилетний парень заново учиться жить, медленно расцветая. — Я же вижу, ты хочешь что-то сказать. — Ваша рука. — Грейнджер указал на кровоточащую ладонь. — Может её обработать? — Надо же, какой ты, однако, заботливый. — Ухмыльнулся Дариус, исчезая во мраке коридоров, проходя по местам, знакомым ему одному. Журналист не решился испробовать манящую пищу, отвлекаясь на осмотре множества антикварных украшений, наполняющих комнату. Взглядом он зацепился за скрипку, выглядящую однозначно лучше, чем ее товарищи по декору, кремовая, с золотистой огранкой, корпус идеально гладкий, а струны натянуты туго и правильно, что удивило Грейнджера, он сразу понял значимость этой вещи. Внутренний музыкант не устоял перед соблазном, хоть из памяти стёрты былые умения, но руки помнили каждую мелодию, которую мальчик играл в далёком прошлом. Неуверенное движение смычком и гостиную напомнила мягкая, печальная мелодия, не похожая на те, что игрались раньше. Юноша уложил инструмент на плечо, подпирая подбородком, виртуозно водя смычком по тонким струнам, даже наваждения замерли от восхищения, не решаясь тревожить сознание. С каждой нотой мелодия становилась печальнее, изливая музыкой всю боль, таящуюся на душе, подозревая викторианскую атмосферу, в действительности перенося помещение на двести лет назад. Казалось, Грейнджер и скрипка — вещи, слившиеся в одно целое, обмениваясь печальными воспоминаниями друг с другом, юноша сумел пробудить у виолончели забытые способности. Он и не подозревал, что сам смог стать для кого-то путеводной звездой, проводя сквозь темную дорогу, не давая сбиться с пути, каждый день его бессмысленного существования подошёл к концу, теперь и он нашел прибежище в огромном мире, став кому-то нужным. Пусть человек неправильный, погубивший чужие судьбы, но спасший одну, терзаемую всю жизнь, а значит, уже не представляет из себя абсолютное зло, которым его окрестили. Дариус уперся плечом о дверной проем, наблюдая, как плавно скользит рука мальчика, наигрывая мрачную мелодию, идеально подходящую для этого вечера. С музыкой, похожей на прекрасный плач, преисполненный великолепием, чужие эмоции стали в один момент очевидными. Преступник отчётливо понимал, как сейчас страдает его подчинённый, как трепещет его душа, надеясь найти исцеление, как и Дариус, бегающий от призраков прошлого, но и заботясь о воспоминаниях, будто они имеют значение. Почувствовав на себе взгляд посторонних глаз, Грейнджер замер, ожидая чего угодно, но никак не аплодисментов, подаренных мучителем. Юношеское лицо покрылось румянцем и едва заметной улыбкой, показывающей всю важность чужого одобрения, напоминая о том, что мир не состоит из одной боли и этот вечер наглядное тому доказательство. — А ты не только умный, но и талантливый мальчик. — Улыбнулся Даруис, делая комплимент без привычного лукавства, хоть и в обоих версиях в правду тяжело поверить. — Спасибо, наверное… — Юноша виновато почесал голову. — Извините, эта вещь ведь важна для вас, а я просто взял её, не спросив. — Это — вещь. Я могу таких скрипок купить миллион. Без неё мои воспоминания никуда не денутся, не преувеличивай ценность безделушки, вроде этой. — Мужчина по-привычке хотел погладить мальчика по голове, но вспомнил про забинтованную руку, решив воздержаться. Раны неприятно жгло от того, что пришлось все расковырять до мяса, чтобы вытащить осколки. — Иди ешь, я же сказал, что не хочу, чтобы ты сдох. После еды Грейнджер ощутил тяжесть, он не привык к человеческой еде, удивляясь, что питаться можно вкусным мясом, приправленным специями, настолько нежным, что кусочки таят во рту. Лицо по-прежнему оставалось мертво-бледным и чтобы вернуть пареньку живой вид потребуются годы, если организм предательски не отвергнет полезные вещества. — Норма калорий для тебя пустые цифры? — С насмешкой спросил Дариус, наблюдая, как журналист давится куском сочного мяса. — Знаешь ли, с таким питанием ты быстро подохнешь от голода. — Я не могу больше. — Покраснел Грейнджер, отодвигая контейнер. — Мне этого достаточно. — Пошли. — Тяжело вздохнул мужчина. — Приведём тебя в порядок. Дариус привел юношу в большую ванную комнату, отделанную черным кафелем с позолотой, вдоль огранки зеркало, смежного с раковиной сияли лампы дневного света. В белой ванной лежал толстый слой пыли, кран выполнен из прочной стали, с вырезанными на переключателях розами. Мужчина включил воду, смывая застоявшуюся пыль, в мягком свете белая эмаль напоминала блестящая снежная пыль. Юноша взглянул на мучителя, покрываясь румянцем, понимая, что тот уходить не собирается, даже наоборот, собирается участвовать в помывке Грейнджера. — А… Вы… Может быть вы уйдете? — Чтобы ты словил галлюцинации у меня в ванной? Нет уж. Дариус обнял журналиста со спины, расстегивая молнию на черной куртке, стягивая её с напряженных плеч, горячими руками он залез под пушистый свитер, скрывающий изуродованное шрамами тело, по самый подбородок. Юноша задрожал от неожиданных прикосновений, вздрагивая, когда мужчина проводил подушечками пальцев по каждому из выпирающих на бледной коже алых шрамов. Преступник стянул свитер через голову, открывая худое тело, с выпирающими косточками, покрытое тонким слоем бледной кожи, едва ли защищающей выпирающие вены. Больше всего пострадали руки, покрытые практически черными синяками, являющимися следствием употребления героина, сыпью от сигаретных ожогов покрыты запястья. Спина украшена алыми, вспухшими на бледной коже, шрамами, тянущимися на лопатках и вдоль позвоночника. Журналист покрылся земляничной краской, когда его руки заботливо поглаживали тело, перемешивались удовольствие и страх очередного приступа боли, слишком тяжело отойти от страшных воспоминаний, не дававших нормально жить. Юноша задрожал, его тело, худощавое и сухое покрылось мурашками, когда Дариус опустился ниже, расстегивая ширинку джинсов. — Что вы делайте? — Испуганно шептал Грейнджер, пытаясь скрыть руками отвратительные шрамы. — Пожалуйста, нет… Не смотрите… — Успокойся. — Мужчина легонько поцеловал шею сзади. — Я же сказал, что не собираюсь делать больно. Мужчина стянул с мальчика мешающие штаны, а затем и трусы, толкая его в наполненную пенную ванну. Юноша опустился в воду, от непривычки он сжался, когда горячая вода взаимодействовала с холодной кожей, слегка пощипывая. Журналист свел ноги, максимально закрываясь от внешнего воздействия, обнял колени, кутаясь в клубок. Следом разделся преступник, присаживаясь на заботливо оставленное Грейнджером место позади него. Ванна оказалась настолько огромной, что с легкостью вмешала в себя двух взрослых человек. Журналист оказался зажат в горячих объятиях, не имея возможности никуда уйти от цепких рук, жадно исследующих просторы нового тела, даже с перебинтованной ладонью, Дариус не останавливался, проводя пальчиками по каждому шраму, обдавая шею горячим дыханием. Ощущение знакомо, он помнил все прикосновения грязных рук больных наркоманов, использовавших его, как шлюху, от чего наваждения начали брать своё, захватывая расслабленное сознание. Грейнджер дернулся вперед, наровясь вырваться из хватки, под властью серых марионеток, тяжело дыша, смотря пустым взглядом на воду, чувствуя как загораются новой болью шрамы. Мужчина повернулся журналиста лицом к себе, нежно поцеловав к губы, язычком проводя по каждой царапинке, свободной рукой поглаживая по щеке, вырвав мальчика и плена воспоминаний. Юноша приоткрыл серые глаза, встречаясь с ярко сияющими рубинами и властной улыбкой, что заставляет сердце трепетать от неизвестности, понимая непредсказуемость действий мучителя. Дариус провел влажной рукой провел по угольным волосам, смачивая их. — Не готов ещё? Только не строй из себя невинную деву, делая вид, что не понял, о чём я говорю. Образ мальчика, косящего под глупую девку не делает тебя привлекательнее. — Не уверен. — Прошептал Грейнджер, ему страшно расстраивать мужчину, кто знает, что случится, если не выполнить его желание. — Я помню эту боль. Ощущаю её до сих пор, будто внутри меня разлили расплавленную сталь. — Не беспокойся, просто получай удовольствие. Преступник опустил руку под воду, обхватив вялый член мальчика, сжав его в кулаке, медленно надрачивая, покрывая шею и спину серией легких поцелуев. От новых, приятных ощущений юноша вздрогнул, тяжело дыша, по телу расплывалось приятное тепло, когда горячие губы касались очередного шрама подолгу изучая изъяны влажным язычком. Грейнджер откинулся назад, растворяясь в руках Дариуса, полностью отдавая ему контроль над своим телом, тот ускорялся, подушечкой пальца лаская головку, от чего юноша сдавленно застонал, чувствуя, как от возбуждения набухает член. Удовольствие от секса являлось для журналиста недостижимым, никто никогда не думал о его комфорте, а уж тем более, заботясь о его желаниях. Поддавшись неожиданному удовольствию, журналист быстро кончил, не припоминая, что переживал подобное ранее, ведь плотские утехи стали ему чужды и подпускать кого-то к своему телу совершенно не хотелось. Сегодняшний день стал исключением, ведь выбора полностью лишили, а отдаться мужчине пришлось из-за страха, нежели чем из-за доверия. Ощутив в руке липкое семя, Дариус усмехнулся, ему пришлось стараться куда меньше, чем ожидалось, складывалось впечатление, что мужчина пытается соблазнить маленького мальчика, а не взрослого человека. Грейнджер тяжело дышал, боясь повернуться, щеки горели от смущения, от стыда хотелось провалиться под землю, навсегда забыть вечер, принесший столько новых ощущений, показав, что мир на страданиях не заканчивается, вырывая юношу из привычной пелены тьмы. — Больно? — Нет. — Прошептал журналист, пряча руками багровое лицо. — Хорошо. — Я жду от тебя отдачи, Грей. Знаешь ли, целоваться с тобой все равно, что со стенкой. Но для начала. — Забинтованной рукой Дариус потянулся за шампунем, налив его на угольную голову. — Приведём тебя в порядок. За предательство меня, тебе придётся предать и своих «друзей», которым ты так страстно захотел помочь. — Я не… Мужчина договорить не дал. — Ты — да. У тебя нет выбора. Твоя жизнь станет куда хуже, чем была до этого и насилие, которому тебя подвергли столько лет превратиться в лёгкую щекотку, поверь, ты будешь умолять меня о смерти каждый сраный день. Но ты будешь страдать, страдать, пока не найдёшь в себе силы сдохнуть, понимаешь? Грейнджера охватило отчаяние, выбивая из шаткого равновесия, новая боль станет куда страшнее, чем все воспоминания, удваиваясь с каждым днем. Преступник прекрасно понимал, куда давить, чтобы выбивать проснувшийся мальчишеский дух, идеально пользуясь методом кнута и пряника, учитывая, как журналист подвержен своим эмоциям, подчинять его, воспитывать под себя — занятие весьма увлекательное. С другой стороны, Дариус понимал, что больше не способен причинять вреда подчинённому, пусть тот откажется и станет обузой, мужчина не в силах противостоять желанию спасти Грейнджера, увидеть его рассвет и почувствовать наверняка самую искреннюю любовь, вымощенную из дерьма, обернувшегося хрупким самоцветом. Хаябуса приехал глубоким вечером, когда гроза взяла власть над Берлином, окуная город в бесконечный проливной дождь. Оставив машину у чёрного входа, он вошёл в просторный холл, где одиноко дремал охранник, где-то в отдалении шуршала медсестра. На голубой стене, беззвучно горел телевизор, висящий среди множества плакатов. В эфире новости, а главным героем стал Дариус, сумевший сориентироваться слишком быстро, не давая спасателям время на восстановление. Полицейский вбежал в палату Госсена, где дежурил Ланселот и невидимой тенью стоял Клауд, ревниво глядя на лучшего друга. — Новости. Сейчас же. Лейтенант включил настенную плазму, заставая момент с интервью Дариуса, которое в прямом эфире вел Грейнджер, выглядевший явно лучше, чем в недавней потасовке. Преступник, облаченный в классический костюм сидел на кожаном диване, хитро улыбаясь, будто уже выиграл игру. — Дариус Ринцивилло — ведущий специалист в IT-технологиях, генеральный директор крупнейшей в Европе IT-компании «Scharlachrote verbindungen"¹ — Провозгласил журналист, объявляя зрителям главного гостя. — Как вам известно, по всей Германии прошлась волна нераскрытых краж, поэтому мистер Ринцивилло любезно поделился с полицией сведениями о преступниках. Расскажите, как вы вышли на неуловимого Короля Воров? — Как вам известно, все входящие и исходящие звонки, покупки, история посещений сайтов в глобальной сети, пароли от аккаунтов — все сохраняется в огромной базе данных, поэтому скрыться в нашем времени достаточно проблематично. Преступники используют множество фальшивых документов, перемещаются с помощью нефиксированного транспорта, на личных автомобилях или же автостопом, однако, некоторые все же предпочитают первый вариант. Пришлось отсортировать множество информации, со стыкуя её с ограблениями, тогда мои специалисты вышли на Клауда Лайтнера — известного, как Король Воров. К сожалению, нам не удалось достать его фотографии. — Как вы думаете, удастся ли поймать его после раскрытия личности? И есть ли у вас доказательства его причастности к преступлению? — Разумеется. Долгие годы он работал на семью Бургшталлеров, поскольку, у них в распоряжении собственная юридическая компания, это позволяло Лайтнеру свободно проворачивать преступную деятельность. Не стоит упускать из внимания, что младший сын Йозефа Бургшталлера — никто иной, как неизвестный напарник Короля Воров. В течении многих лет он находился поблизости от мест кражи, заметая следы, поглядите на таблицу сравнения его поездок и мест преступления. На экране появилась таблица, где по годам были расписаны поездки Госсена, совпадающие с местами, где Клауд воровал. Это стало первым доказательством, а дальше пошла фальсификация информации. Дариус вставил фрагмент телефонного разговора, где отец юношу просил выкуп за сына, а преступник выдал это так, будто Йозеф собирался дать взятку, чтобы не обнародовали причастность их семьи к произошедшему. — Знаете, под воздействием страха люди способны на необдуманные поступки. — Печально произнес Дариус, строя из себя жертву. — Йозеф Бургшталлер был моим другом и партнёром, как не прискорбно это признать — он оказался преступником… — Удастся ли правосудию посадить всех, причастных к преступной деятельности людей, за решётку? — Нехотя говорил Грейнджер, но лица не терял, будто перед камерой юноша превращался в абсолютно другого человека, в душе которого пустота. — Разумеется. Но я думаю, пора переходить к печальным новостям. — Выдержал паузу мужчина. — За несколько минут до эфира полиция сообщила об убийстве всей четы Бургшталлеров, а Госсен Бургшталлер, видимо, являющийся заказчиком пропал без вести два дня назад. В эфире показали черно-белых кадры с квартиры студента, где безжизненно валялись трупы его родителей и братьев, собравшихся на семейном ужине. В отделении мелькнула черная тень с расплывчатым лицом неизвестного человека, напоминающего Хаябусу, скрывающаяся в неизвестном направлении. — Пропустив изображение через базу данных, полиция вышла на человека по имени Араи Хаябуса, служащего в Марбургской полиции, замешанного в убийстве японской принцессы Кагуры 10 лет назад. — Дариус показал фотографию с места преступления, где отчётливо блестели чёрные глаза полицейского, держащего в руке катану, а в его ногах лежал труп молодой девушки в кимоно. — Ему удалось избежать правосудия, потому что технологии того времени не позволяли так точно определять личность человека, однако, сейчас это стало намного проще. Этот человек — безжалостный убийца и должен быть арестован, поэтому призываю правоохранительные органы бросить все силы на поимку опасных преступников, а мы в свою очередь окажем следствию всестороннюю поддержку. — Заключил Дариус. — Дальше вы увидите полное расследование полиции в деле об убийстве Бургшталлеров, их комментарии, так же фотографии всех подозреваемых. — Юноша пожал преступника руку. — Благодарю за комментарии, мистер Ринцивилло. — Журналист повернулся лицом к камере. — Грейнджер Эберт, специально для телеканала ARD² Все обернулись на Госсена, терпеливо выслушавшего всю ложь, сказанную Дариусом, не позволяя себе разреветься на месте, он чувствовал, как ненависть разъедает его. Не хотелось верить, что родители действительно погибли, но квартира и трупы настоящие, юноша, как программист, легко отличал чудеса нейросети от реальной записи. Студент обхватил руками тяжёлую голову, задыхаясь от боли, полностью ощутив пустоту, когда теряешь близких. Не во сил сдержать слез, Госсен тихо всхлипывал, давясь соплями и слюнями, сжимаясь в комок, не в силах совладать с эмоциями. В глубине сознания он хотел испепелить убийцу родителей, поддаваясь распространяющейся ненависти и ярости, так и оставшейся навсегда внутри, юноша слишком слаб и бесполезен, чтобы предпринять активные действия, предпочитая закрыться от проблем. Кулачками парень сжимал белое покрывало, наровясь разорвать ткань, что вдруг стала ненавистной, хотелось уничтожить все вещи, находящиеся вокруг, но удавалось лишь молчаливо плакать. Остальные, шокированные слишком быстрым ответным ходом, не имели возможности успокаивать мальчика, в срочном порядке разрабатывая план отступления. Повисло тяжёлое молчание, разбавляемое плачем, Хаябуса и Ланселот переглядывались между собой, пытаясь понять мысли друг друга, в таких ситуациях слова бесполезны, необходима лишь точная координация. Лейтенант, увидев частичку прошлого товарища, не брал её в расчёт, понимая, что сейчас не то время, чтобы копаться в воспоминаниях и выбирать союзников. От средств связи пришлось мгновенно избавиться путём отключения, оставаясь без всего на войне против целого мира. Клауду в этот момент наплевать на все, пусть мировая армия приходит за его головой, слезы Госсена действовали, как токсин, пробуждая животные желания: уничтожить целый мир ради одной улыбки, той, ради которой юноша обрек свою жизнь на бесконечные метания между двумя мирами. Шатен, выйдя из тени, не обращая внимание на сложившиеся обстоятельства, обнял друга, прижав его голову к груди дрожащими руками. — Прости меня… Прости… — Непрерывно шептал Клауд, надеясь, что его признание что-то изменить. — Я виноват… Если так хочешь выплеснуть ярость, то на меня… Я подверг твою жизнь опасности. Информация не воспринималась, юноша думал лишь о собственной боли, захлестнувшей в один момент его сознание полностью, отрывая от выдуманного мира, где все хорошо, ударяя лбом об реальность, где смерть ходит за нами по пятам. Он толком не слышал слова друга, не видел обеспокоенных взглядов, желая всем сердцем уничтожить убийцу, не признавая факт природной доброты, которая не позволит Госсену причинить боль другим, даже если они заслуживают этого. — Искать правых и виноватых будете потом. — Строго сказал Хаябуса, без ноток сочувствия, абсолютно ледяным голосом. — Уходим. Немедленно. — Издеваешься?! — Злобно воскликнул Клауд. — Дай парню хоть продышаться! В отличие от тебя, Госсен — не бесчувственная мразь! — Заткнись. — Ядовито отзывался брюнет. — Хочешь сдохнуть — оставайся, мне плевать. Если не уйдём сейчас — потеряем последнее преимущество. Ланселот присел рядом с Лунным мальчиком, приподнимая голову за подбородок, нагло выдергивая из объятий лучшего друга. — Потерпи немного, ладно? — Улыбнулся он, находя в себе силы в критической ситуации поддерживать других. — Будет ещё время проливать слезы, обещаю. Сейчас правда нужно спешить. — Детский сад. — Фыркнул полицейский. — Ты так каждого плачущего в жопу поцелуй, вдруг поможет. Всю дорогу до машины шатен прожигал Хаябусу ненавистным взглядом, не отходя от Госсена ни на шаг, помогая ему идти, поддерживая за плечо. Ланселот молча завёл машину, закрывая очередную сигарету, соблазняя вора попросить успокоительного табака, что и было сделано. Хаябуса окинул обоих презрительным взглядом, но составил курящим компанию, только лейтенант знал, что его товарищ взволнован и переживает, раз пригубил к сигарете, долгое время забытый страх не мог пробить титановую брешь скрытого во тьме полицейского. Ночной город оставил беглецов, без проблем выпуская из бетонных джунглей, видимо, полиция ещё не успела должным образом среагировать, что дало возможность сбежать в покрове непрекращающегося дождя. Ехали долго, пролетали за окнами леса и поля, изредка виднелись огни небольших городков и посёлков. Госсен, выплакавший все слезы дремал на заднем сиденье, устроившись на плече у Клауда, тщетно борющегося со сном, ему совершенно не хотелось оказаться без сознания среди людей, которым он не доверяет, но природа взяла своё, отправляя в лёгкий сон, когда связь с реальностью пропадает не до конца. — Ничего не будешь спрашивать? — Прошептал Хаябуса еле слышно, стараясь не беспокоить измученных спутников. — А ты расскажешь? — Думаю, в текущей ситуации, тебе лучше знать, каким людям ты доверил свою жизнь: вору, глупому мальчишке и наемному убийце. Ланселот усмехнулся, ситуация оказалась печальнее некуда, что смех выбивал страх, не оставалось сил объективно просчитывать ходы, отдав жизнь в руки удачи, которая сыграет роль, куда более важные, нежели логика. — С нашей первой встречи ты убивал на законных основаниях. А что было в прошлом… Стоило арестовать тебя, но не обладаю полномочиями, да и не хочу этого делать. — Я работал на семью Ринцивилло, а после убийства Кагуры смог освободиться. До этого я убил многих, с самого детства я убивал и не сосчитаю тех, кто пал от моей руки. — А в полицию пошел, чтобы искупить грехи? — День назад я бы ответил — нет. Мне нравилось убивать, но сейчас я понял, что действительно хотел искупить все, что натворил, сократить популяцию убийц, став палачом, несущем бремя карателя. Но одному мне не пережить всей ненависти, что обрушится на меня. Я понял, что хочу убивать ради защиты, а не ради самого факта. К сожалению, слова Дариуса — правда, даже, если мы сможем победить в этой игре, тюрьмы мне не избежать. — Не думай об этом. Не для этого я был твоим напарником столько лет, я не отдам тебя в тюрьму. — Улыбнулся Ланселот, принимая прошлое товарища, как данность, не обрекая чувствовать вину за случившееся. Странная черта борца за справедливость, что сумел оправдать убийство, не обращая внимания на идеала. Человеческий фактор всегда брал верх, когда дело касалось близких, полицейский простит все дорогому человеку. — Не отнять у тебя фальшивой улыбки и чрезмерного романтизма. Мечта любой маленькой девочки. — Хаябуса замялся, не решаясь открывать тёмную душу. Он ощутил тепло дружественной души и Клауда, жадно подслушивающего разговор, вникающего в тонкости чужого прошлое, ведь общее одиночество способно объединить даже врагов. — Я сын Триады и Якудза³ — самые жестокие преступные кланы Азии, грызущиеся за каждый пуд влияния. Мой отец — из Триады, а мать — Якудза, а я — порождение их неправильной любви, за которую они и полегли. Я должен был умереть, однако, предыдущий глава Ринцивилло выкупил меня и я убивал для него. За год до его смерти, я смог выкупить себя, что и спасло меня, ведь ублюдок Дариус, займи он место главы раньше, не отпустил бы меня никогда. — Я рад, что ты нашёл способ разорвать этот порочный круг. — Ради моей свободы полегли люди, не сделавшие мне ничего, не заслужившие смерти. Каждый убитый мной человек становился очередной ступенькой к тому, чем я стал в итоге. Даже сейчас, рассказывая это, я ничего не ощущаю: ни печали, ни раскаяния. Я — ошибка двух влюблённых идиотов, породивших самого жестокого преступника двадцать первого века. — Не преувеличивай свои достижения. Я знаю одно: тюрьма не стала бы для тебя местом раскаяния, а лишь обострило желание убивать. Ты смог прийти к осознанию ошибок, погибших не вернуть, но можно спасти других. Хотя бы этих двоих. — Ланселот кивком указал на спящих напарников. — Победим Дариуса и многие, находившиеся под его влиянием — вздохнуть спокойно. — Почему с такой красивой лживой речью ты не стал политиком? Из тебя бы вышел отличный канцлер. Юноша усмехнулся, вспомнив и свои тайны, что хранит долгие годы, терзающие его по сей день. В каждом из нас сосредоточены демоны, ломающие изнутри, подталкивающие переступать через других, склоняя к смерти. Внутренняя борьба и ломка никогда не остановятся, будучи вечным бичом человечества. Гоняясь за идеалами непременно позвонишь демонами захватить их, вынуждающих творить ужасные вещи во имя внушенной лжи, которая когда-то сияла в душе путеводной звездой. Как на свету есть чёрные пятна, так и в темном мире гуляют отблески света, способные изменить оба мира, жаль, никому не выстоять в подобной войне. — Это уже история из моего прошлого. — Нехотя ответил Ланселот. — И я предпочту, чтобы она там и осталась.