Салочки на смерть.

В ночной пелене тянулись яркие огоньки неспящих поселений, отражаясь в оконном стекле, чередуясь с завесой ночных лесов и полей, окунающих несущийся автомобиль в безопасную темень. Мягкое дорожное полотно закончилось, как и любой свет проникающий извне, машина, черным призраком, исчезла в заросшей лесной дороге, подскакивая на глубоких ухабах и кочках. Ланселот выключил фары, из памяти не стереть ненавистную дорогу, помня каждую яму, предательски незаметные изгибы и повороты, вымощенные стволами деревьев. Автомобиль трясло, словно на мир обрушилось землетрясение, с грохотом подлетая на выбоинах, выводя пассажиров из полудрема. Забытая дорога обросла кустарником, из-за чего передвижение стало проблематичным, колеса застревали в глубоких лужах, переполненных липкой грязью, рёв механического двигателя разрывал гложущую тишину ночного леса. Железный конь с треском поддавался на умелые манипуляции водителя с коробкой передач, колеса с усердием преодолевали грязь, облепившую со всех сторон. Даже полный привод не спасал положение и проехать сквозь размытую дорогу оказалось достаточно проблематично, как бы Ланселот не старался, машину бросало туда-сюда, однако, полицейский не имел права сдаться, выжимая из уставшего двигателя последние силы, преодолевая очередное препятствие. Опасное путешествие не могло остаться незамеченным для пассажиров, укатанных в сладкую дремоту, что так легко развеять, очнувшись во мраке, Клауд подумал, что уже погиб. Перед глазами он слабо различал очертания того же скучного салона, с лёгкой дымкой, кружащей под потолком. В стекла упирались мелкие веточки кустарника, ударяя при каждом движении, слышался глухой скрежет, когда подвеска сталкивалась с очередным опасным препятствием, а из света осталась лишь луна и горящие огни на датчиках и коробке передач. — Что вы творите?! — Испуганно спросил вор, поняв, что они едут по лесной дороге без фар, наплевав на технику безопасности. — Что за дурная привычка: везде вставлять свое слово? — Ядовито отозвался Хаябуса, сверкая глазами. — А тебя не смущает, что мы едем без света по хер пойми чему?! Мозги отшибло напрочь?! — Перестань орать. Возьми пример со своего товарища, который понимает, что лучше помалкивать. Клауд недовольно фыркнул, покосившись на Госсена, похожего на фарфоровую куклу: холодный и бледный, его лицо лишилось былой радости, а горящие небесным пламенем глаза застыли непробиваемым арктическим льдом. В душе мальчика бескрайняя пустота, темнее окутавшей мир ночи, после пережитого уже плевать, как они перемещаются, пусть хоть по пылающему озеру, Госсен оставался безразличен. — Может потому, что он пережил ужасные вещи, а вы, полицейские, что должны быть голосом разума — устроили для нас групповое самоубийство! — Злился юноша, покрепче прижимая к себе замерзшего паренька. — Пусть мы сбежали от Дариуса, но это не делает вас всесильными! Ты-то понятно — ненормальный, а ты, Ланселот, почему ты позволяешь подобное?! Почему я должен быть голосом разума?! — Может мне занять твой ротик чем-то более полезным? — Ухмыльнулся брюнет, оскалив, сияющие светом звёзд, зубы. — Довольствуйся влажными фантазиями! — Не переживай. — Отозвался наконец лейтенант, не нужно смотреть на его лицо, чтобы увидеть слащавую улыбку, пропитанную ложью, понять сколько фальши таится в бархатном голосе, в котором скрывались нотка чистой власти. — Мы скоро доберёмся, ничего не произойдёт, обещаю. — Я не Госсен, на меня подобные фокусы не сработают. Не пытайся обмануть меня иллюзорной безопасностью. — Раз ты все понимаешь, то к чему этот детский сад? — Намеревался Хаябуса обрызгать очередной едкостью. — Хватит баловать друга иллюзией, он не в том положении, чтобы носить розовые очки. — Хватит! — Измученно отозвался студент. — Почему вы это говорите?! Зачем эти унижения?! — Тебе пора понять: из-за твоей тупости мы оказались здесь, из-за того, что ты поддался эмоциям и у тебя не хватило мозгов, чтобы понять последствия, к которым привели твои действия. — Ты сам говорил, что не время искать правых и виноватых! — Заступился Клауд, — Но сам обвиняешь других! — Констатация очевидного и обвинения — разные вещи. Не пытайся обвинять в грехах других, когда грешишь сам. Шатен сжал кулаки до хруста костей, едва сдерживаясь, чтобы не отправить полицейского в Ад, он с ненавистью смотреть в осколки бездушных глаз, не, а силах сдержать ярость. Расчетливость, присущая вору, не позволяла ему необдуманно действовать, он прекрасно осознавал, что два полицейских — его единственные союзники, отдавшие свои жизни для спасения Госсена, прекрасно понимая, чем это обернётся. У Клауда не осталось выбора, он по рукам и ногам связан обязательствами, договором, что нарушать не привык, да и разрывать его — бессмысленно, в одиночку он не в состоянии никого защитить, оказывая ничуть не лучше паразита, живущего за счет других, более сильных особей. Весь тёмный мир вращается вокруг синдиката, а юноша и здесь оказался белой вороной, так и не нашедшей своего прибежища, а когда его личность обнародовали — связи в миг оборвались. Даже в одиночку он бы не смог покинуть город, не говоря уже о Европе, которую обвили цепкие щупальца Дариуса, ставшего серым кардиналом обоих миров и у простого вора нет ни шанса в битве с чёрным монстром. — Ты перегибаешь! — Голос звучал, как сломанная музыкальная шкатулка, пытающаяся показать хозяину, что ещё способна на что-то. Всем очевидна слабость Клауда, которую он старательно скрывал за маской, давно уже рассыпавшейся в пыль, однако, сам носитель не хотел признавать этого. — Тебе наплевать на чувства других! Урод! — И что? — Слова Хаябусы, как ледяной кол, впились в сердце, заставляя кровь в жилах стынуть. Весь мир утонул в вечной мерзлоте, бездушной, где нет места ничему кроме безразличия. — Может тебе стоит признаться? Ты сильнее смерти боишься одиночества. И твоя показная защита. Ланселот оборвал товарища на половине фразы, понимая, что лишние психологические расстройства не нужны никому, а брюнет, как вампир, питался страхом людей, обнажая все пороки чужих душ, наслаждаясь ненавистью в глазах. — Достаточно. Ты действительно перегибаешь. Старший лейтенант действовал на убийцу, как успокоительное, мало в мире существовало людей, бывший морально сильнее, чем Хаябуса, умеющих одним лишь словом подавить эмоции человека. От скрытой за черной вуалью истинной натуры Ланселота — бросало в дрожь, лицо и голос пропитаны непоколебимой властью, противостоять которой невозможно, настоящий облик забытого короля. — И ты собираешься играть в детский сад? — Дело не в этом. — Улыбнулся юноша, оглядываясь назад, заставляя сердца пассажиров замереть в ожидании. — Нас осталось четверо, брошенных, лишённых опоры, в одиночку — вы погибните, волей неволей, через неприязнь каждый из вас самый надёжный союзник для другого, ведь мы связаны общим горем. Хая, тебе не ли не знать, каково это: лишиться всего и остаться одному в грязном мире. Ты лучше всех должен понимать, чувства Клауда, ваши судьбы слишком похожи — обреченные искать во тьме нить света. — Машина остановилась. — Приехали. Ланселот покинул пропахший табаком салон, вдыхая снежный хвойный воздух, вокруг изумрудными защитниками возвышались ели и сосны, обступившие заросшую кустарником поляну, завершившую смертельную дорогу. Между деревьев медленно гнил небольшой лесной домик, забывших хозяйскую любовь, некогда подаренную каждому бревну. На веранде, украшавшей крыльцо вырезаны розовые кусты, сейчас покрытые сырым мхом, а некогда светлые доски выцвели, став безлико-серыми, не сохранив множество узоров, нарисованных заботливой рукой. Заколоченные ставни и дверь давно прохудились, дрожали на ветру ондулиновые листья, служившие материалом для треугольной крыши. Полицейский вступил на скрипучие ступеньки, готовые предательски сломаться от веса, но до конца исполнили долг бывших хозяев, подарив некогда забытому охотничьему дому вторую жизнь. На ветру развивались золотые волосы, а в болотных глазах отразилась забытая печаль, Ланселот несколько секунд заморожено простоял около двери, погруженный в нечто тёмное, известное ему одному. Хаябуса протянул выцветший стальной ключ, сияющий когда-то ярче серебра, заржавевший замок долго не поддавался, болезненно щёлкнув конструкция поддалась, неслышно упав на пол. Затхлый, пыльный воздух вырвался на долгожданную свободу, все так же, как много лет назад, будто и не было долгой разлуки, а чужие руки не повредили не пылинки в лесном домике. Пламя зажигалки осветило небольшую комнату, встречающую гостей простейшим убранством, не было запутанных прихожих, таящих в себе лабиринт дверей. Одиноко стояла на столе древняя керосиновая лампа, стекло которой от частого использования пожелтело, в углу дремала старая кирпичная печь, одетая в стальную раму. Диван и кресла, стоявшие напротив, прохудились, обивка потрескалась, покрывшись бисером дыр, фотографии на деревянных полках опущены, а вместо привычной раковины — покрытый паутиной рукомойник, скрылись в древнем шкафу газовые баллоны, подсоединенные к небольшой плитке толстыми проводами. Белые шторы с цветочным узором, служащие входом во вторую комнату, колыхались на ветру, та была не менее пуста: лишь двуспальная кровать и комод с аналогичной керосиновой лампой. Несмотря на отсутствие благ цивилизации, привычных каждому, из старого домика тянуло уютом, в его досчатых стенах сохранилась былая любовь. Мечтой каждого подростка был отдалённый от всех домик, в котором можно абстрагироваться от мира, не боясь быть потревоженным. Подобные места часто способны развеять самые запутанные мысли, проливая свет истины на скучные бытовые проблемы, возведенные на эшафот, давая понять, что большинство проблем не более, чем самоедство и все в мире решаемо, если приложить усилия. Клауд глядел в спины товарищам, погрузившимся во мраке временного укрытия, юноша с опаской осматривал окрестности, но кажется, они единственные гости хвойного леса, на много миль растянулась их уединенность. Вор поспешил последовать внутрь, но запястье ухватила влажная, перебинтованная рука. — Клауд… — Раздался в ночь еле слышимый, надломленный голос. — Давай уйдём. — Взмолил Госсен, когда понял, что его никто не услышит. — Я… Они ведь ненавидят меня, из-за меня это случилось, я лишил этих людей работы, жизни, обрек своей глупостью других на страдания… Сколько должно пострадать из-за моей тупости, к кому бы я не приходил — они страдали… Я больше не могу причинять боль другим, мои родители, ты, Ланселот, Хаябуса — вы все лишились всего по моей вине. Я убил родителей. — Юноша поднял окровавленные руки. — Этими руками. Меня защищают… Постоянно, я не заслужил этого, я не хочу, чтобы кто-то жертвовал ради меня. — Юноша вцепился больными руками в плащ Клауда, пачкая жесткий материал алой кровью, он не чувствовал физической боли. Уткнувшись в тёплую шею друга, юноша заплакал, думалось, что кровь вытекает из ярких глаз. — Мне больно… Как же больно… А я не могу ничего сделать, не могу никого спасти. Пожалуйста, давай уйдём. Шатен понимал чувства юноши, но никакой любви не хватит, чтобы поглотить боль, нет и способа её разделить между двумя сердцами. Все, что мог Клауд — подарить объятия, он не находил нужных слов, чтобы банально поддержать, чтобы вновь увидеть улыбку на лице дорогого человека, ведь он и сам лишился всего. Как бы страстно вор не желал спасти Госсена, закрыть его от мрачного мира — не мог, ни в одиночку, Клауд и сам — сломанная игрушка, нуждающаяся в защите, сколько бы ненависти он не испытал — против целого мира не устоит. — Прости. — Печально признался вор. — Мы не можем уйти, мне не спасти тебя в одиночку. — Но… Тогда, пожалуйста, позволь мне уйти одному… Я должен расплатиться за содеянное. — Куда я тебя отпущу?! Совсем дурак?! Ни тебе, ни мне, даже полиции не справиться с этим! — Иди в дом. — Ланселот неслышно подошёл сзади, коснувшись плеча Клауда. — Не лучшая идея орать ночью в лесу. — Мы разговариваем. — Фыркнул вор, не желая отдавать Госсена во власть другого человека. — Лучше отдохни, ночь слишком тихая, чтобы тратить её на разговоры, такие отныне редки. — Юноша улыбнулся, взяв напряжённые кулаки Госсена. — Не напрягай так руки, иначе швы разойдутся. — Идём. — Клауд кивнул растерявшемуся студенту, явно не спешившему укрываться в доме. — Хочешь прогуляться? — Мягко спросил лейтенант, на что получил слабый кивок. Едва заметная тропинка освещалась тусклым пламенем зажигалки, Ланселот глядел в лунное небо, затягиваясь горькой сигаретой, а Госсен, подавленный и запутавшийся, не решался нарушать тишину. Он с благоговением поглядывал на лейтенанта из-под неровной, грубо отрезанной бандитами, чёлки, ему казалось, что он попавшая в беду принцесса и детских сказок. Но кто знал, что судьба жертвы окажется настолько тяжёлой, что любимые в детстве сказки на деле болезненные, пропитанные страхом, а герои в них — всего лишь люди со своими грехами и изъянами. Невольно вспомнилось сказание о принцессе, которую родители добровольно отдали заложницей гнить в башню, под надзором страшного дракона, где спасла её вовсе не королевская армия, а случайный герой, и где же искать оправдание этому поступку? Госсена могли спасти родители, но посчитали, что деловые связи куда важнее жизни собственного ребенка, они поплатились за это, но искупление лишь ранило сильнее. Как нелепо любить случайных героев, сказочная любовь — дань уважения своему спасителю, благодарность ослепляет, юноша не в силах различить грязь, скрытую под бриллиантовой оболочкой. Тропа спускается ниже, студент неосторожно спотыкается о корни, скользит на влажной земле, цепляясь за стволы деревьев. Вдали блестит луна на черной воде, застывшей гладким полотном, минуя все препятствия под заботливым крылом, Госсен замирает от изумления, когда перед ним открывается удивительно лесное озеро. Невинное и чистое, сокрытое от людей, вода искрится серебром от лунного света, под ногами мягкий песок, похожий на одеяло. На небольшом пляже поблескивают песчинки, качаются на ветру камыши, Ланселот садится на толстый ствол упавшего дерева, покрытое толстым слоем мха, что мягче любого бархата. Он хлопает рукой, предлагая изумленному гостю присесть рядом, казалось, в естественном великолепии увядает боль, а вода смывает всю грязь, что накопилась в душе. Полицейский смял в руках пустую пачку сигарет, убирая её обратно в карман, печально улыбаясь, не той улыбкой, что пробивает брешь в самой тёмной душе, в простой, слишком человеческой. — Сколько раз я уже пытался покурить здесь, но никогда не удавалось. — Развеял успокаивающую тишину юноша. — Прекрасная луна. — Да, наверное. — Неловко ответил Госсен. — Ты похож на неё. — Ланселот коснулся мягких волос, поглаживая подушечками пальцев непослушные локоны. — Печаль тебе не к лицу. Мальчик покрылся багровой краской, прикусил от смущения больные губы, покрытые множеством мелких ран, не успевшие зажить от недавних побоев, по подбородку потекла струйка крови и тут же была убрана мягкой рукой. От действий лейтенанта студент сжался, не в силах принять заботу, конечно, в его сладких грезах они утопали друг в друге в уединенных местах, подобных этому, но и это не могло исцелить боль в душе, когда желанные прикосновения не выбивают страшные мысли. Труднее всего совладать с собственными эмоциями, а Госсен совершенно не умел сдерживаться, из-за врождённой мягкости он оказался слишком чувствительным, умея быть абсолютно счастливым, но в тоже время убитым горем, всю жизнь он падал из крайности в крайность. Становление в мире слишком тяжёлое бремя: из Эдема в бездну, из света во тьму, лишь одно осталось неизменным — доброта, которую у юноши не сумели отнять страшными пытками, он не умел ненавидеть, оставаясь даже в грязи кристальной звездой. — Простите… — Студент выдавил из себя улыбку, когда хрусталем катились по щекам слезы. — Вы ведь тоже считаете, что я виноват во всём. Но почему, почему не говорите? Мой мир разбит, без толку жалеть меня и делать вид, что все в порядке. — На тебя так повлияли слова Хаябусы? Это было нашим решением спасти тебя, никто к этому не принуждал. Пусть он и выразился грубо, но он действительно хотел спасти тебя, этот человек такого типа, что не показывает эмоций, но понимает их лучше любого психолога. Не думай, что кто-то из нас тебя ненавидит, уж тем более Хаябуса, не только мягкость делает людей сильнее. Если чьи-то слова повлияли на тебя — ты уже изменился. — Я слишком слабый, бесполезный… Я вашу карьеру погубил! Ланселот засмеялся, зарываясь рукой в чужие волосы, находя в мальчике нечто привлекательное, недоступное ему самому: чистые, лишённые фальши слова, искренние боль и радость, любовь, которую Госсен способен подарить другому человеку. Любовь стала ненавистью — причиной презирать мир, причиной бросить идеалы и окунуться в озеро крови, позволить чувствам, находящимся под запретом затуманить разум и сделать вещи, которые невозможно простить. Юноша ненавидел проклятое озеро, именно здесь он впервые почувствовал любовь, поверил, что истинная чистота существует, а затем опорочил её, открылись старые раны, а прошлое превратилось в настоящее. В ту осень, когда из охотничьего домика исходила любовь и радость, каждый оставил внутри частичку своей души, это место, сокрытое ото всех, когда-то было эпицентром счастья. Луна сияла так же прекрасно, двое влюблённых любовались красотой озера, скрывшись от чужих глаз, казалось вода отразила воспоминания, на этом кристальном полотне лежал призрак прошлого. Искренняя улыбка, сияющие глаза и звонкий голосок, Ланселот помнил каждую секунду той ночи, помнил: долгий и тёплый поцелуй, и счастливые слёзы, блестящий серебром рубин, что надел на тонкий палец. В тот миг он ещё был счастлив и наивен, пока его мир не окрасила проклятая алая кровь, лепестками роз распавшаяся по ветру. Лейтенант ненавидел розы, это место и любовь, а Госсен, такой же чистый и добрый, стал сладким напоминанием о прошлом, что юноша поклялся забыть. Драгоценный камень, что так хотелось защитить, слабый, но в тоже время сильный, ставший для полицейского всем, погубленный слепой верой в справедливость. — Ты даже не представляешь, какой ты сильный. — Повторил Ланселот слова многолетней давности, приняв истинную причину, почему он защищает мальчика. Чистоту, что он не смог когда-то спасти — он спасёт сейчас. Серебряный снег медленно падал на водяную гладь, искрясь в воздухе волшебной пылью. — Чудесная ночь. Не теряй этой силы, Госсен. Никогда. — О чём вы? — Изумленно вопросил юноша, совершенно запутавшись в закромах чужой души. — Я же ведь… — Добро — не значит слабость, как и множество чувств, которые переполняют тебя. — Лейтенант коснулся холодной руки студента. — Пойдём, иначе простудишься. Клауд, обиженный на весь мир, недовольно вошёл в холодный дом, поглядывая на Хаябусу, его взгляд в огненном свете казался демоническим. Юноша сел на диван, тут же прогнувшийся под его весом, стараясь отсесть от убийцы, расположившегося на кресле, как можно дальше. Несколько минут вор смотрел в угольные глаза с неприкрытой ненавистью, мысленно расчленяя китайского ублюдка, представляя, как каменное лицо искривляется от ужаса, как из грязного рта доносятся мольбы, а не оскорбления. — Что? — Отозвался офицер, устав находится под пристальным взглядом. — Ничего! — Убить меня хочешь? — Хаябуса швырнул юноше нож. — Попробуй, если не боишься. Здесь никого нет, вокруг лес, мы преступники, ничто не мешает тебе убить меня. — Совсем больной? Руки о тебя марать. — Боишься. — Процедил убийца. — К чему тогда ненавистный взгляд? Я ведь разрешил убить меня, дал тебе шанс. Ты колебался, когда мог убить Дариуса, колеблешься сейчас. Зачем слабому мусору корчить из себя сильного? — Я не бездушная мразь. — Как лицемерно. — Хаябуса театрально раскинул руки. — Скольких на самом деле ты погубил ради своей свободы? — Юноша поднялся, минуя короткое расстояние, взял нож и провёл лезвием по щеке. — Грязная, трусливая крыса. Воровал, воровал, воровал — все, что ты делал, не задумываясь о том, что причиняешь страдания другим. Лгал себе и окружающим, скрыл свой страх за надменностью. Ты правильно все рассчитал, попросив нашей помощи, зная, чем это обернётся, думал, лишил меня должности — избежишь кары? — Заткнись! — Клауд ударил полицейского по руке, выбив оружие. — Ты — убийца! Я все знаю! Брошенный всеми сыночек мафии, обиженная на жизнь бездомная шавка, у которой отобрали титул! Ты лишь скрывал за маской полицейского свою истинную натуру! — Ты ошибся в одном: я не обижен жизнь. Мне просто нравится смотреть на то, как мальчики с синдромом Бога ломаются о реальность. — Хаябуса сдавил юноше щеки, приподнимая голову. — А ты уже почти сломан. Сейчас ты нужен живым, но потом, обещаю устроить тебе сладкую пытку. Пока Ланселот нянчиться с твоим другом, скажи мне: кто может достать нам документы? — Отпусти меня. — Пробубнил Клауд, к его удивлению убийца послушал, возвращаясь обратно на кресло. — Дариус контролирует всю преступную деятельность, ничего в Европе не остается без его ведома. Теперь он раскрыл мою личность, а, значит, связей у меня больше нет. — И каким образом ты собираешься компенсировать свою бесполезность? — Я дал тебе деньги. — Напомнил вор про чёрную сумку с деньгами. — Распоряжайся ими, как хочешь. Меня нет в базах данных, я легко скроюсь, но… Госсен. А Госсен удалит из них вас. — Клауд и думать забыл про талант лучшего друга, способного легко взломать базу данных немецкой разведки. — И толку? Без документов нам не выехать из страны. — А тот парень, который вытащил нас, он не может достать паспорта? — Линг? Он простой сержант, ни к чему ему ввязываться в это, он и так рисковал. — Раз выбора нет. — Хаябуса поджал губы. — Полетим в Китай первыми. Остальных заберём позже. — И угодим в плен к Триаде? — Раз ты знаешь о моем происхождении, то без толку умалчивать. — Хаябуса приподнял куртку, где на бледной коже вытатуированы иероглифы. — Я не просто сын двух враждующих семей, я принадлежу верховной касте. Грубо говоря, мой отец занимал высокий пост, а я унаследовал его. Группировка, которой я принадлежал — самая жестокая из всех существующих, Доу-му¹. Там есть традиция избирать главаря в сражении на смерть, показывая, что будущий лидер способен управлять чужими жизнями. Только принадлежащие верховной касте имеют право бросить вызов лидеру, не важно, клеймили их или нет, кровь решит, кто прав: босс или тот, кого подло осудили. — Ужасно. — Голос Клауда дрогнул от волнения, пусть он и ненавидел убийцу, но ещё больше он не хотел, чтобы тот вновь проливал кровь. — Мы найдём другой способ. — Нет другого способа. С влиянием Триады мы противостоим Дариусу и его Синдикату. Кто-то должен впитать всю ненависть, никому не под силу утонуть в крови и не потерять душу, кроме меня. Меня с рождения готовили к этому. Я уничтожу и Триаду, и Синдикат, только так я смогу искупить грехи. Те, кто пали от моей руки — обретут покой. — Хаябуса. — Юноша виновато посмотрел в пустые глаза, надеясь разглядеть в них осколки скорби. — Прости… Я не должен был тебе говорить. — Вор замер, наблюдая за тем, как уголки губ незаметно поднимаются вверх. — Такие мерзкие вещи про твою жизнь. Никто не заслужил все потерять, тем более, дважды. Ты только обрёл товарищей, ты всю жизнь был один, неужели хочешь повторить это?! — В нашем мире нет места счастью. Ланселот, который для меня, как для тебя Госсен, мы существуем в разных мирах. Мразь всегда тянется к свету, верно? Но мрази никогда на свету не выжить, ты прекрасно это понимаешь, но боишься признаться себе в этом. Ты и я — обречены на одиночество. Клауд поник, он столько лет убегал от пути, на который взошёл по собственной воле, боялся потерять то, что гордо окрестил «свобода», будучи заложником собственных страхов. Рядом с Лунным мальчиком царил свет, в мелкие паразиты, живущие в ночи следуют за ним, но никогда не смогут выжить в нём. Самая яркая звезда имеет свойство гаснуть, образуя за собой пустоту, настолько мрачную и темную, способную искривить свет, поглотить его и уничтожить. Что если звёзды тоже живые, а чёрные дыры — их печаль, обратившая яркое пламя во мрак, уничтожила собой все, что они дарили вселенной. Свет солнца подарил жизнь, а его тьма — забирает её, вся его яркая поверхность покрыта чёрными пятнами, напоминающими о боли. — Не хочу, чтобы все закончилось так. — Мотал головой юноша. — Не хочу смотреть на то, как ты в одиночку тонешь в крови, взяв на себя одного бремя палача. Я не защитил своего друга, не уберег от своей деятельности. Верно, мразь погибнет на свету, но может найти упокоение рядом с другой мразью. — Интересный способ признания в симпатии. Мы не умеем любить, ты ведь почувствовал? — Утонем в дерьме вместе: презирая и любя. — Улыбнулся шатен. — Но один мальчик научил меня: все можно изменить, он когда-то сказал, что хочет построить свою судьбу сам. Он верил в добро, знал, что можно помочь каждому, глупый и наивный, но он шёл к своей цели, надеясь сделать мир лучше. Я верю в это. Убийца покосился на полку со старыми фотографиями, прекрасно понимая, кого вор имеет ввиду. — Он так похож на неё. — На кого? — Невесту Ланселота. Для всех нас она была воплощением света, рядом с ней даже я почти поверил, что тьма может развеяться, поэтому умолчал о своем происхождении и целях, наивно полагая, что смогу свернуть с кровавой дорожки и уйти от настоящего себя. Как жаль, но люди, живущие в розовых очках погибают слишком рано. Летнее солнце пробивалось сквозь решетчатые окна, радуя своим теплом уставших рабочих Гамбургского полицейского участка. Прошедшая неделя оказалась непростой, каждый работал на износ, чтобы накрыть банду наркоторговцев, орудующих в городе почти год. Все с любопытством наблюдали за дверью комиссара, где двое новичков готовились получить первые награды, тогда все было по-другому. Ланселот, совсем зелёный, с искренней улыбкой и золотыми волосами, выбивающимися из короткого хвостика, стоял перед комиссаром, на мгновение строгим, а затем растворившимся в похвалах. Хаябуса наблюдал за счастливым лицом своего товарища, обреченный вечно скитаться во тьме, тогда у юноши было все — любимая женщина, счастье и работа, приносившая удовольствие, а убийца так и остался брошенной игрушкой, пытающийся найти свою звезду. — Отличная работа, сержант Ратценберг, младший сержант Араи. — Комиссар по очереди пожал новичкам руку. — Провести столь сложную операцию, не имея за плечами опыта — невероятно. Думаю, вы заслуживаете повышения, я гарантию вам прекрасную карьеру с таким упорством и талантом. — Спасибо, комиссар. — Блондин почесал голову и покраснел, нелепо улыбаясь. — Кстати, я скоро женюсь, вот, подумал, что приглашу вас на свадьбу. Слухи, как пыль разошлись по участку, каждый, видевший Ланселота имел привычку выразить свои поздравления, пожать руку и посмеяться о том, во что может превратится семейная жизнь в будущем, но юноше, окрыленному счастьем наплевать на все шуточки, любовь ослепила его. Его преданность идеалам сыграла злую шутку, став хранителем двух миров могут лишь те, кто не обременен принципами, знающий своё места, обрекая себя быть пешкой на шахматной доске, взращивая путь до короля на костях и крови. Законы не властны над теми, кто выше по титулу, убив важную фигуру — готовься быть отомщенным, простая пешка не противостоит королю в реальном мире. Ланселот, не до конца осознав положение, решил, что способен победить тех, кто могущественнее, забыв о последствиях. Зло полицейский победил, но никакая победа не достаётся без жертв. Освещал широкую улицу закат, новенький джип остановился у небольшого многоквартирного дома, все казалось слишком обычным, работа-дом, отличные новости и верный товарищ, приехавший отметить повышение. В светлой квартире красавица-невеста наверняка приготовила шикарный ужин. Ланселот опьянен счастьем, он вышел из машины, держа в руках букет алых роз, рядом тенью шел Хаябуса, довольствуясь светом его звезды. Юноша замер, коснувшись золотистой ручки, дверь бесшумно открылась: внутри все разгромлено, на полу свежие следы крови и царапины, оставленные ногтями. — Одетта?! — Обронив букет, полицейский вбежал в пустую квартиру, наставляя пистолет в пустоту. Под ногами хрустело битое стекло, развивались голубые шторы, окутывая квартиру адскими лучами заходящего солнца. Все, что Ланселот так любил уничтожено, каждый уголок квартиры, каждая тарелочка — разрушено все, окрашена обивка кремового дивана алой кровью. Шелестела прибитая к стене записка, вся испачканная багровой, засохшей в лучах солнца, кровью, с ненавистью юноша смял её в кулаке и бросился к выходу, проигнорировав вопросы напарника. Ночь — время тварей, время страданий, когда казнят ради прихоти невинную жертву, мир рушится, окрашиваясь адскими красками. Ланселот остановился у заброшенного ангара, больной жёлтый свет фонарей придавал болотным глазам демонический блеск, в этот момент юноша не был человеком, он желал лишь одного — покарать грешников. Он слышал надменное хихиканье бандитов, как крысы, наполнивших ангар, окутанный в алые тона. Золотистые волосы развивались на ветру, в ночи блистала шпага, казалось, что с неба спустился ангел, карающий грешников, безразличный и непоколебимый. На стене висел труп, прибитый к стальным листам толстыми кольями, по мёртвому женскому телу, полностью обнаженному, стекала холодная кровь. На щеках ещё блестели дорожки слез, голубые глаза померкли, девушка ладонями прибитая к стене, безвольно висела, не дождавшись своего принца. Все тело покрыто мелкими порезами и синяками, вперемешку с засосами и укусами, по бёдрам стекала кровь, перемешанная с семенем, от сосков остались лишь кровоточащие дырки. Ланселот стиснул зубы, не доставляя удовольствия мразям насладиться его болью, пока те с интересом наблюдали за реакцией полицейского. Мир рухнул, на сердце пустота, а душа, что связана с возлюбленной, отправилась за ней в Рай, юноша поднял взгляд на преступников, этого было достаточно, чтобы свет в комнате погас. Ветер, ставший верным союзником, в мгновение потушил разведённый костёр, окутывая помещение во мрак, луна осветила зловещий оскал и лезвие шаги, что покрывалась кровью, теряя былое сияние. Остались лишь болезненные крики, хлюпающих звук, когда обездушенный человек падал в адские врата. Ланселот вопросов не задавал, плевать, кто виноват, а кто — нет, юноша молча убивал всех, неудачно попавших под лезвие, когда жертвы кончились, плененный яростью, полицейский четвертовал во тьме трупы, уродовал их, протыкал внутренние органы, слушая глухой кашель и стоны тех, кто выжил от первой атаки. Его тело окрасилось в бордовый: одежда, лицо, шпага, он весь истекал красным, похожий на так любимые им алые роз, ухмыляясь как демон, облизывая губы со вкусом стали, юноша обернулся на свет фонаря. — Ланселот… — Испуганно прошептал Хаябуса, пришедший слишком поздно. Перед ним стоял настоящий Дьявол, с безумными глазами, окружённый изуродованными трупами, от одного подкашивались ноги, даже убийца не мог противостоять властному взгляду, лишенному всякой жалости. — Остановись! Что… Что ты делаешь? — Самосуд, разве не видно? — Юноша шел по луже крови, оставляя на сером асфальте алые следы. — С дороги. Или отправишься туда же. — Нет. Не смей сворачивать на тёмную дорогу! — Ха. Забавно. Каратель пытается остановить карателя. — Не твоя работа головы рубить, Ланселот. Не твоя, бремя тьмы на моих плечах, я его тебе ее отдам. Не ради меня остановись, ради неё. — Одетта. — Полицейский отбросил меч, со звоном ударившийся о твёрдый асфальт, а затем сам свалился на колени, смотря на окровавленные руки. — Что я… Что я наделал… Она ненавидела кровь, ненавидела насилие… А я не смог уберечь её, я стал тем, кого она ненавидит. Хаябуса опустился рядом, вытирая тканью чёрного свитера кровь с красивого лица. — Она была твоей драгоценностью, но ты сам можешь ей стать для другого. Не смей отворачиваться от чувств. Я стану твоим мечом, убью всех, чтобы не дать тебе утонуть в крови. Ты обещал сделать мир лучше, отныне: ты — свет, а я — тень. Клауд смотрел в угольные глаза рассказчика, наконец заметив отблеск чувств в пучине пустоты, чужие судьбы такие разные, но такие похожие, наполненные счастьем и болью. Потерять все — страшно, но лишиться эмоций куда страшнее, не будет больше страданий, но и живым ты перестанешь быть, пока люди страдают и радуются — они живут. Счастье обрести возможно, полюбить через боль тяжело, но чем сильнее мучения, тем сильнее будет любовь, подаренная двумя разбитыми сердцами, преодолеть её сложно, ведь внутренние демоны не дремлют, пробуждая мерзкие желания отомстить за страдания, а те, кто поборол их — сможет и полюбить. Осколки света во тьме — как звезды в небе, кажется, они ничтожны, но мощь и поражает, если мир утонет в крови, осколки света не пропадут, добро, как бы его не уничтожали, останется. Люди не могут друг без друга, они нуждаются в тепле и заботе и пока есть хоть кто-то, способный добро подарить, два мира будут существовать. — Значит, вот причина, почему Ланселот так хочет защитить Госсена? Он напоминает о потерянном счастье? — Нет. Он сможет подарить новое, немногим дано пробудить в честолюбивом лейтенанте подобные чувства. — Но почему ты мне рассказал это? — Чтобы ты отпустил своего друга. Как я и говорил, мразь не выживет на свету, ты слишком привязан к нему, боишься, что он будет принадлежать кому-то другому. Не в твоих силах подарить этому мальчику любовь, в которой он сейчас так нуждается, потерявший все, ребенок света, обреченный утонуть в тёмном мире. Тебе его не вытащить со дна, ты и себе помочь не можешь. — Ты ненавидишь Госсена, считаешь идиотом, с чего вдруг забота? — Я забыл, что такое ненависть. Он станет сильнее или погибнет, такие правила в преступном мире. Выйти из мира грёз — не значит стать мразью. Идиллия закончилась для всех, Ланселот со студентом вошли в холодный дом, застав убийцу и вора за откровенным и весьма приятным разговором, полицейский одобрительно улыбнулся, а Госсен хлопал глазами, удивляясь, как эти двое не разнесли весь дом. Ненависть испарилась, оставляя за собой тихую ночь и гармонию, как лейтенант сказал, каждый из них — самый надёжный союзник для другого, общая боль их связала, а общая любовь сохранит вместе. — Останемся на сегодня без плана действий? — Спросил Ланселот, усаживаясь на старый диван. — У нас с этим. — Брюнет кивком указал на Клауда. — Фальшивые паспорта, мы отправимся в Китай, оттуда отправим документы и вам, единственная сфера, которой еще не завладеть Дариус — мелкие приспешники Триады, живущие в Европе. — Уверен, что это безопасно? Ты ведь… — Они не видели меня тринадцать лет, думаешь, меня так легко обнаружить? Продержишься неделю? — Придётся. — Юноша устало зевнул. — Нужно отдохнуть, мы столько ночей без сна. — Ланселот указал на вторую комнату. — Спите там, мы с Хаей останемся здесь и будем оберегать покой. — Но… Вы ведь тоже устали. — Вмешался Госсен. — Я могу подежурить, я ведь спал в машине. — Наступит ещё твоя очередь, иди. И ты, Клауд, присмотри за своим другом. Ланселот уселся на диван, пребывая в глубокой задумчивости, призраки прошлого нехотя возвращались, напоминая юноше, с какой целью построен домик. Скрываться в мира, лишённые полномочий и свободы в обители забытой любви — печальный исход, лапы тьмы захлопнули капкан, впереди только смерть. Керосиновая лампа потухла, лишь серебро освещало пыльную комнатку, в которой тщетно четверо брошенных детей пытались скрыть отчаяние. Люди — не герои, мир — не изменить, к чему тогда сопротивление, неужели желание жить в человеческих сердцах настолько сильно? Немых переговоров оказалось недостаточно, осколки света и тьмы теряли между собой связь, стремясь к своим стихиям. Серый — цвет границы между мирами, именно там существует правосудие — скучное и безликое, сохраняющее баланс, но никак не сражающееся за одну из сторон. — С каких пор ты стал бояться за чужие чувства? — Спросил Ланселот, прочитав напарника, как открытую книгу. — Ты бы не вернулся в Китай, зная, что у тебя не осталось там связей. Что ты задумал? — Чтобы я не решил — не останавливай меня. — Хаябуса откинулся на спинку кресла, подняв голову к потолку. — Я возглавлю группировку Доу-му и брошу вызов Синдикату. Избавлюсь от него и полностью возьму вину на себя. Не отговаривай меня, такова судьба тех, кто рождён преступником. — Ты понимаешь, сколько людей погибнет, если начнется война между мафиозными кланами? — Знаю. Я обещал, что буду палачом, чтобы сделать мир немного лучше, я готов впитать в себя ненависть, стать единственным виновным. — Эгоистично пренебрегаешь союзниками, похоже на тебя. Но почему ты решил пойти на твой риск? Ради чего? — Чтобы закончить это кровопролитие. Все фигуры вернутся на свои места, мы и так достаточно набегались. Никто из вас не в состоянии пожертвовать другими ради себя, необходимо пожертвовать пешками, чтобы убить короля. — Есть и другой способ. — Противился Ланселот. — Не только у тебя фамилия и связи. Я попрошу убежище у Испанской короны. Мы слишком много потеряли, чтобы вновь стать одинокими. Если не получится, то найдём выход, я не позволю тебе окунуться туда, откуда с таким трудом вытаскивал. — Простите, старший лейтенант, но я не подчинюсь. Все уже решено. — Хаябуса вытащил из-под рукава шприц со снотворным и резким движением воткнул напарнику в шею. — Позаботьтесь обо всём. — Идиот, что ты… — Юноша сполз по груди убийцы, провалившись в забвение и рухнул на пол. Полицейский печально взглянул на Ланселота, а затем на вторую комнату, где мирно спали уставшие жертвы, хотелось закурить, но как назло, сигарет не нашлось, с тяжёлым сердцем он прощался с людьми, в миг ставшими дороже всего мира. Улица встретила мелким снегом в лицо и сильным ветром, природа тоже страдала, капает в чёрное озеро белые бриллианты, но мрак не очистить. Госсен, услышавший в гостиной движение, поспешил на разведку, обнаружив лейтенанта без сознания и гложущую тишину, юноша окончательно перестал понимать, что происходит, какие мотивы преследуют его союзники. Студент выбежал во двор, увидев чёрную тень Хаябусы, подходящего к машине, сердце бешено билось, неужели убийца решил бросить остальных на произвол судьбы, лишить последней надежды на спасения, все слова Ланселота обернулись ложью. — Хаябуса! — Окликнул Госсен, кутаясь от ветра. — Что вы делайте?! Это ведь из-за меня? — Как ты много о себе возомнил. — Не оборачиваясь ответил юноша. — Передай другу от меня прощальный поцелуй. — Постойте! — Мальчик сбежал с крыльца, проскальзывая по замерзшей земле — Не уходите! Прошу! Хаябуса не желал слышать мольбы студента, людские чувства неведомы карателю, тот, кто окрестил себя Богом Смерти любить не должен, внутри воцарилась пустота, тянущая и печальная не такая, как раньше. Юноша в последний раз взглянул на беспомощного Госсена, в лунном свете мерцали покрасневшие от усталости и слёз глаза, его забавляли нелепые попытки помочь, как человек падает, но все равно находит в себе силы подняться. Яркий свет фар ослеплял, шумел в ночи двигатель, снежинки кружили в прощальном, медленном танце, вскоре автомобиль скрылся между деревьев, а Хаябуса, облаченный в траур, направился встречать свою смерть. Следом выбежал Клауд, наблюдая друга в гордом одиночестве, виновато смотрящего на тёмную дорогу. — Что происходит? Ланселот без сознания, где Хаябуса? — Уехал. Он передавал тебе прощальный поцелуй… — Сука. — Стиснул зубы вор. — Он солгал мне, решил в одиночку отдаться на смерть. — Что нам теперь делать? Я уже ничего не понимаю… Вместе мы бы смогли найти решение. — Он знал, что мы попытаемся остановить его, но. — Шатен сжал кулаки, болезненно простонав, когда швы на раненной руке начали расходиться. — Я ненавижу его, ненавижу… И не дам сдохнуть от чьей-то руки. План остается прежним, в Китай полечу я один. — И ты туда же?! Нас же переловят по одиночке! И куда ты пойдёшь, у нас транспорта нет! Ничего нет! — Тебе ведь под силу взломать любую базу данных? Они начали информационную войну, если все правильно сделать, то возможно обвинить их в фальсификации. Или обнародовать чёрные документы Синдиката? Если остановить Дариуса до того, как Хаябуса вернётся в Триаду, то мы сможем избежать ненужных жертв. — Не любую. Дариус владеет IT-компанией… Он был тем, кто смог создать абсолютную защиту, работающую автономно, её программный код, сколько лет я пытался повторить её — безуспешно. К его серверу не подключится извне, он полностью отключён от внешней сети. Вернее сказать, его не существует. — Это как? — Задумчиво почесал голову Клауд. — Откуда мне знать?! Могу лишь предположить, что он использует технологию старых компьютеров, только усовершенствованную. Когда ещё не было спутников и интернета. Но в ней хранится не только чёрная документация, вся его компания использует этот протокол защиты. — Если нельзя подключиться извне, то можно просто украсть. — Как ты украдешь программу? Нужно добраться до главного устройства, а мы даже не можем вычислить, где он находится. Проблема в том, что у этого компьютера нет Ip-адреса. Я поэтому и пошёл на специалиста по информационной безопасности, когда впервые услышал о бизнесе Дариуса, который мгновенно пошёл в гору благодаря этой технологии. Насколько мне известно, он продал её немецкой разведке, а после этого стал контролировать ситуацию в стране. Кстати, все не было времени спросить: что ты украл у него, раз он охотился на тебя столько лет? — Данные о разработке нового оружия массового поражения. Насколько я помню, Дариус собирался продать это в Африку, чтобы развязать там войну. Честно, я не знаю подробностей, мне хорошо заплатили и просили не задавать лишних вопросов. Чтобы это ни было — его не используют во зло. — Меня окружают монстры, а не люди. Украсть оружие массового поражения?! Ты думал головой, когда делал это?! Хоть знаешь, кто заказчик?! — Я работаю… работал анонимно. Помню лишь, что акцент у заказчика итальянский. Скорее всего, кто-то из их департамента гос безопасности. Я тебя удивлю, но BND и другие подобные организации часто обращаются за помощью к преступникам. — Юноша потрепал Госсена по волосам. — Ладно, ни к чему тебе знать о подобном. Сейчас есть заботы поважнее, я отправлюсь спасать Хаябусу, а вы попробуйте узнать побольше о нашем враге.