Салочки на смерть.

Боролось со смогом ослабевшее осеннее солнце, проникая сквозь серую пелену, отражаясь на стеклянных панелях небоскрёбов. Небо несравнимо близко, стоит протянуть ладонь, касаясь мягких облаков, но получается сжать только влажный и холодный обрывок воздуха. Жизнь зарождается так, где есть смерть и с высоты глядеть спокойно на мирскую суету; спешащих людей, реку автомобилей, застрявших на широкой автостраде без течения, за тем, как все существуют, не видя тьмы, сгущающейся клубами в межнебесье, где Бог не видит, а человек не в силах дотянуться. Просыпаться в холоде и пустоте вдруг стало непривычно, кажется, что темный мир так легко покинуть, но его путы навечно связывают душу со злом. Порывистый ветер трепал влажные волосы, а в лёгкие ударил едва ощутимый привкус смолы: вокруг серо и лишь безмолвные шпили напоминают — ты ещё жив. Приоткрыв заплывшие от усталости глаза, Клауд столкнулся с угрюмым небом, на широкой крыше ещё остались следы ночного дождя, вокруг уныло и промозгло, будто душа имела свойство матерелизоваться. Юноша откинул алый плед, заботливо принесённый тем, кто и оставил шатена на пустой и холодной крыше, в сторону, растирая заледеневшие руки. На лице блеснула болезненная улыбка: «ты ведь знал, что с смогу выбраться, поэтому и оставил здесь», воспоминания о ночном разговоре проедали душу, от чего уголки губ поднимались. С недавних пор реальность Клаудом воспринималась слишком болезненно, птица будто впервые решила долететь до края сети, сковавшей её, попавшись в колючую проволоку, которая изорвала тело в колья. Принимай душа форму у Короля Воров она бы выглядела именно так: запутавшаяся в собственной лжи, грезившая о свободе так сильно, что не заметила клетки, в которой сама заточена. Юноша пошарил по карманам, находя не выкуренную пачку сигарет с зажигалкой внутри, наверное, Хаябуса понимал, что Клауду она сейчас нужнее. Тело медленно расслаблялось по мере того, как вор вдыхал в лёгкие едкий и горький дым, сознание медленно мутнело, а реальность не отталкивала так, как несколько секунд назад. По холоду на лице, юноша понял, что плачет, стекали в губам ледяные солёные дорожки, смешиваясь с горечью табака. Он мало понимал, почему ревёт, становится от этого легче, пустота затмевала собой всё, не разглядеть в ней ничего: ни плана действий, ни способа закончить всё это, лишь нарастающее чувство вины торжественно встречало после пустоты. — Госсен, — Прошептал Клауд сквозь слезы, продолжая нездорово улыбаться, ухватившись рукой за собственные лицо. — Это ведь я виноват… Винишь ли ты меня? — Он усмехнулся своему предположению. — Конечно, нет. Ты всегда был хорошим. А я… Привязался, хоть и обещал себе не делать этого. Глупый-глупый воришка. Не могу вспомнить родителей, — Юноша подошёл в краю крыши, докуривая сигарету. — Ах, точно, у меня их нет. Госсен, ты — все, что есть у меня, а я отнял все, что было у тебя. Сквозь густой туман пробивались тени, украшенные золотым светом, такие чистые и счастливые, и лишь одну украшал серый панцирь, те, кем они были и те, кем они стали. Ничего уже не вернуть, остается броситься вслед за иллюзиями навстречу безжалостному небу. Клауд снова закурил, горький вкус терзал нежные стенки горла, но боль не ощущалась, как и холод, вокруг непроглядная пустота. В тени дни одиночество было вечным спутником, не было нужды ни в ком, лишь юноша и его мечты раствориться в огромном мире, получив абсолютную свободу, где никто не знает тебя. Тысячи имен и лиц, один человек и никакого страха, бесконечно льющиеся руки денег. — Познакомьтесь дети, наш новый ученик, Клауд Флейшман, с сегодняшнего дня будет учиться с вами. Постарайтесь не обижать новенького. — Юноша не мог вспомнить лица и голоса учителя, однако, её слова достоверно всплыли в памяти. — Может, расскажешь нам что-нибудь о себе? Подросток с интересом глядел на одиноко сидящего паренька, его волосы, как и в детстве, отливали серебром, глаза, губы, весь он — такой же, как и тогда. Далёкий, но прекрасный. Госсен, похоже, узнав давнего друга из сотен других, глянул в ответ, но тут же притупил взгляд, не желая гневить одноклассников, с интересом рассматривающих новенького, ожидая, что он скажет. — Я хочу сесть с ним. — Клауд указал пальцем на Лунного мальчика. Учительница улыбнулась, надеясь, что у одинокого и забитого Госсена наконец-то появится друг. Она одобрительно кивнула, позволяя школьнику сесть. За спиной у новенького слышались насмешки, он сразу осознал: Госсена в школе не жалуют. С их последней встречи юноша подрос, а блеск в его изумрудных не угас, сколько же мальчику пришлось страдать без сильного плеча Клауда. Столько лет подросток искал возможности сблизиться с тем, кто забрался в его душу в далёком детстве, единственный, к кому вор позволил себе привязаться. Юноша рассматривал голубые стены и пластиковые окна, то и дело заостряя взгляд на подросшем друге, с увлечением слушающим урок. Он совсем не изменился, ему чужды радости подростков, первая любовь и первая сигарета, украденная у родителей. Прозвенел звонок, в классе, витающем где-то в отдельном мире, где смутные обрывки деталей и размытые лица что-то говорят, и лишь один человек в этом мире имеет значение. Клауд, увидев на лице Госсена ту самую лучезарную улыбку, уже мечтал выслушивать почти потерянного друга, утопая в его бесконечных рассказах о том, что подростку неизвестно. — Эй, новенький, Клауд, да? — Послышался расплывчатый хриплый голос кого-то из одноклассников, имена которых позабыты в день вручения аттестата. В ответ школьник безразлично кивнул. — Не советую тебе общаться с этим додиком. — Почему это? — С ухмылкой вопросил Клауд. — Ну ты посмотри на него, инопланетянин какой-то, сидит как овощ, у него мозгов даже нет. У него лицо педика. — А что? Предложишь мне вступить в клуб жертв пубертатного периода? — Ты за словами-то следи. Только пришёл, а уже понты крутит. — Раздался голос второго паренька. — Неудачная попытка самоутвердиться за мой счет. — Умный самый что ли?! — Самый умный сидит у меня за спиной. — Не, ну вы посмотрите, пацаны, у нашего додика Госсена появился защитник! — Воскликнул одноклассник. Клауд смутно помнил хохот и дрожащую руку друга, схватившую его за плечо, умоляющий взгляд прекратить конфликт. — Мусор. — Голос подростка звучал твёрже стали. — Мусор, которой не может дотянуться до света всегда стремится его погасить. — Больной. Такой же придурок странный, как и твой сосед-подстилка. — Фыркнул парень. — Посмотрим, через сколько подстроиться ты. Госсен виновато смотрел на Клауде, его глаза сияли ярче всех бриллиантов, но, кажется, насмешки других мало его волновали. Он не любил конфликты и позволял издеваться над собой, слишком мягкий и отдалённый, чтобы всерьёз принимать слова других, будто зная, что найдётся человек, готовый разделить его ношу отброса. — Я думал, что никогда тебя не увижу… — Слова благодарности скрывались с уст Госсена. — Прости, что не попрощался тогда, мы с семьей так неожиданно переехали. — Я уже говорил, что никогда не оставлю тебя. Ты больше не один. Клауд и сам не понимал, почему так стремиться находиться рядом с мальчиком, наблюдая за сияющей осколком из темноты, чётко наблюдаешь широкую пропасть между мирами, всеми усилиями подросток хотел заполнить её. Госсен полностью озарял собой тьму, с ним забывались все совершенные грехи: деньги, продукты, украденные Клаудом не имели значения, как и то, что он навсегда перестал быть собой, стер прошлое и стал на место другого человека. Приветливо ласкали лица лучи заходящего солнца, две души не могли насладиться разговорами друг с другом, сидя на посеревшей от воспоминании площадке около здания школы. Госсен с удовольствием уплетал сладости, принесённые вором, не подозревая каким способом они ему достались, глядел с каштановые глаза, полные уверенности с неподдельным восхищением. В бурной подростковой фантазии четырнадцатилетнего мальчика, Клауд виделся настоящим героем, тем, кого часто показывают в фильмах, кого все обожают, но он находит что-то в неприметном отбросе, защищая его наперекор всем правилам. Вдалеке слышались голоса и группа теней быстро приближалась к двум школьникам, их смех для будущего Короля Воров, будто вырезанный из плохой комедии, невыносимо раздражал. — Чего не ржешь, зассал?! — Прикрикнул один из одноклассников. — Мусор только ты, Клауд и сейчас ты убедишься в этом! Что притих, нечего ответить?! Слышь, Госсен, думаешь, я боюсь, что ты пожалуешься папочке?! Срать я хотел на запрет трогать тебя, сегодня ты узнаешь, что значит меня злить, мразь! — Он тебе и слова не сказал. — Спокойно говорил подросток, не ведая страха перед группой озлобленных школьников. — Ты хочешь, чтобы я за базар пояснил? Что ж, поговорим на твоем языке. — А ты не ахерел?! Строишь из себя интеллигента, а сам за базар готов пояснять, лицемер! — По-другому ты не поймёшь. И как-то не по понятиям идти разбираться со мной, приводя с собой толпу. — По-пацански захотел разобраться?! Да ты хоть знаешь, кто я такой?! — Мне плевать. — Клауд поднялся под испуганный взгляд Госсена. — Думаешь, меня пугает охреневший в край школьник? — Клауд, не надо… — Мальчик ухватился за край куртки лучшего друга. — Он занимался боксом… — И что? — Школьник улыбнулся, повернувшись к однокласснику. — Не бойся, все будет хорошо. Парень принял стойку, прикрыв одной рукой лицо, а второй собирался наносить удар, удивляясь, почему жертва так спокойна, почему в глазах Клауда тёмная и непроглядная пустота. Подросток увернулся, вознося ногу в бок, чтобы ударить противника и тот, увидев, куда последует удар прикрылся блоком, но в ту же секунду, Клауд поменял стойку, схватив обидчика за голову и в тот же момент ударил коленом в нос. Кровь струёй брызнула, испачкав мальчику штаны, а несчастный схватился за сломанный нос, злобно рыча. Остальные накинулись ежесекундно, пытаясь выцепить ловкого Клауда, избегающего неумелых попыток напасть. Когда кто-то схватил его за руках куртки, тот с лёгкостью вынырнул из нее, обмотав руку обидчика, потянул на себя, ударив в нос кулаком. Школьник раскидывал оставшихся нападающих, будто не напрягаясь вовсе, ему не в первой делать ужасные вещи, видя, как на глазах мальчиков появляются первые слезинки и потаенная обида, он не испытывал ничего. — Отпусти меня! Сквозь мат и крики Клауд распознал голос Госсена. Первый нападавший сжимал в тисках мальчика, уже готовясь нанести удар. — Тронешь его хоть пальцем, я сломаю тебе жизнь. — Проскочив мимо всех, юноша сжал руку одноклассника, отдернув от Госсена. В глазах Клауда блеснула первая эмоция, столько презрения во взгляде парень не увидел ни у кого, одноклассник смотрел так, будто не видел в нападавшем человека. Холодно, высокомерно, его губы расползлись в едва заметной ухмылке, что становилось страшно. Люди так друг на друга не смотрят. — Все хорошо? — Клауд улыбнулся, зарывшись в густые волосы мальчика. — Не бойся, теперь я буду тебя защищать. — Клауд… Я не хочу, чтобы у тебя из-за меня были проблемы… Если будешь со мной дружить, весь класс будет и тебя травить. — Глупый. — Юноша начал медленно гладить друга по голове. — Затравить меня — невозможно. Один твой отказ им в помощи на контрольной и у них начнутся проблемы. А уж поверь, сломать носы парочке идиотов, которые не понимают с первого раза я всегда смогу. — Я не могу даже отблагодарить тебя… Прости, наверное, стоило купить бинты. — Госсен виновато посмотрел на разбитые до крови костяшки друга. — Но родители рассчитывают мои карманные деньги до копейки… Прости… Ты и угостил меня, и защитил. — Не извиняйся. Мне достаточное того, чтобы ты улыбаешься. Придет время и ты обязательно поможешь мне, а сейчас мой черёд быть твоей опорой и поддержкой. Клауд открыл глаза, сигарета, крепко сжатая меж пальцем давно потухла, тени в тумане испарились, возвращая юношу в болезненную реальность. Тело подошло насквозь от сильного ветра, ещё шаг и мучения закончатся, в либо на мгновение ударит воздух, адская боль мимолётно вспыхнет, тут же угасая в цепких лапах смерти. — Госсен… — Рвано протянул вор, давясь слезами. — Смогу ли я вновь быть твоей опорой… Смогу ли я заслужить твоего прощения? — Медленно Клауд припал на колени, ударяясь о бетон. — Я так и не сумел никого спасти, не сумел защитить того, кто дороже всех ценностей в этом мире. И почему мне вдруг так одиноко? — Юноша усмехнулся собственной истерике. — Та ли это свобода, о которой я мечтал: быть тем, кто отрезан от мира, меняет имена и носит маски? Госсен… Гамбург утопал в апельсиновых лучах заходящего солнца, на улицах струилась жизнь, потоки уставших после работы людей устремлялись к домам. В маленькой уютной квартире тихо и спокойно, тени медленно захватывает комнату, а тишина успокаивает, кажется, страдания отпускают, нашептывая иллюзорную безопасность. Госсен свернулся комочком на мягком диване, закутавшись в плед, на разговоры не осталось сил, хотелось лишь, чтобы тишину никто не нарушал. Юноша с интересом наблюдал за Ланселотом, просматривающем что-то за хозяйским ноутбуком, он улавливал каждое движение, испытывая наслаждение от одной мысли, что находится рядом с тем, в кого по нелепости влюбился. Жизнь медленно возвращалась в юношеское тело, щеки покрыл алый румянец, пробуждая воспоминания о недавнем поцелуе. Губы полицейского тёплые и мягкие, пусть и испорченные сухостью и вкусом сигарет, но чувствовать их на своих — непревзойдённый восторг. В глубине своей фантазии Госсен мечтал о повторении акта любви. Студент почувствовал пустоту, обычно, укутавшись в одеяло, рядом сидел Клауд, пока юноша занимался чем-то за ноутбуком, вечно спрашивал что-то, разговаривал не умолкая и улыбался. Он всегда улыбался. И дня не вспомнить, чтобы Король Воров не улыбнулся, каждый раз, видя слезы Госсена, он трепал его по волосам, освещая мир своей улыбкой. Госсен всегда плакал. Пусть рядом находился Ланселот, юноша все равно нуждался в друге, особенно сейчас, будто ощущая ту же пустоту, что и сам Клауд. Студент поджал колени к груди, его изумрудный глаза налились слезами, тогда тёплая рука вора касалась его головы, аккуратно поглаживая волосы. Дыра внутри словно Госсену не принадлежала, ему казалось, что он плывёт в дегтевом океане чужой души, безмерно страдающей, будто кто-то просил поддержки юношу, звал его, но голос не доносился. Ещё раз увидеть его улыбку — студент молил об этом, ещё раз ощутить тепло и спокойствие, что он приносит, дать коснуться себя. В тот день лучи солнца сияли так же ярко, как сегодня, а воздух был чище лесного, хотелось дышать, жить. В тот день непреодолимое чувство одиночества испарилось, сильная рука выдернула из бездны, давая насладиться несчастному последним теплом осеннего солнца. Журчала вода, ударяясь маленькими волнами о гранитную набережную, раскинулись серым полотном старинные каменные домики, сгорающие в огненных лучах. Рыжие фигуры танцевали на водной ряби и свежий ветерок ласкал волосы, мрачная жизнь наполнялась яркими красками. — Чего делаешь? — Госсен услышал родной звонкий голос, оборачиваясь он встретился с лучезарной улыбкой Клауда, он выглядел счастливым, но был ли счастлив на самом деле. — Смотри, я сделал игру! — Мальчик повернул другу экран ноутбука и на синем экране вдруг появились две пиксельные фигуры, перепрыгивающие через разные препятствия. — Это мы. Два человечка, на фоне длинного школьного коридора, столкнулись с монстрами, один из них достал сияющий меч и поразил врага. А когда человечки попали на новый уровень на экране появилась мини-игра, которую надо было проходить за второго человечка. — Смотри, это ты. — Госсен начал увлечённо рассказывать о своем изобретении. — Ты убиваешь всех моих монстров, а я решаю загадки и собираю звёздочки. И мы с тобой проходим этот нелёгкий путь… — А что будет в конце? — Мир. Мы победим всех злодеев, разгадаем все их планы и не будет больше преступников. — Радостно объявил юноша, затем печально улыбнулся. — Пусть хоть в игре, но где-то будет хорошо. Клауд рассмеялся, привычно потрепав друга по мягким волосам. — Ты ни капли не изменился. Впрочем, я рад этому, всегда оставайся таким же добрым и зло не настигнет тебя. Госсен никогда не умел скрывать эмоций, в его глазах очевидно проблескивалась печаль, которую тот тщетно пытался скрыть. — Ну? Ты чего? Я же все вижу, даже не пытайся утаить от меня то, что тревожит тебя. — Через неделю будет день, который я ненавижу… В этот день я всегда понимаю, насколько одинок… Клауд настойчиво уволил Госсена на газон, высаженный на пологом спуске к реке и начал щекотать, зная, какой его друг чувствительный. И, подарив юноше счастье и спокойствие, исчез. Без лучшего друга будни в школе превратились в кошмар, пусть три года, что они с Клаудом учились, никто не смел трогать Лунного мальчика. В его отсутствие, осмелевшие обидчики изо дня в день стремились задеть паренька, но трогать не смели, зная, во что им это выльется, узнай об это Король Воров. Портить репутацию в выпускном классе — не лучшая идея, поэтому в перерывах между издевательствами, большинство одноклассников пытались сосредоточиться на учёбе. Госсен часто брал Клауда с собой, когда родители уезжали куда-то по делам, забирая юношу с собой. Им плевать, с кем водится их сын, главное, чтобы не оставался один дома и мог выступить в качестве товара, когда Йозеф Бургшталлер встречался со своими коллегами, а вездесущий вор — стал удовлетворением скуки несчастного ребенка. Когда друзья находились порознь — Клауд практически не отвечал на сообщения и не брал трубку, будто исчезая из мира. Его часто можно застать спящим и уставшим, но юноша слишком хорошо умел заговаривать зубы, не давая Госсену возможности узнать о истинной деятельности мифического Короля Воров, недавно получившего свой титул. Юноша лежал на парте, уткнувшись лицом в деревянный стол, отстранившись от всего происходящего вокруг. Чувство одиночества разрывало грудь, а лучший друг пропал именно тогда, когда Госсен нуждался в нём больше всего. День Рождения — день, о котором юноша не сообщил даже Клауду, единственная вещь, что удалось скрывать так долго. Хотелось, чтобы наступила долгожданная ночь и боль забылась в крепком сне, где властвует фантазия, где можно построить собственный счастливый мир. С неожиданным уходом Клауда — сон стал единственным, что успокаивало встревоженную душу. Друг часто говорил: «даже если я исчезну, то обязательно вернусь, помни об этом. Я не оставлю тебя одного», тогда он впервые исчез и неделя тянулась вечностью, казалось, что теперь вся жизнь будет протекать серо, без Клауда её не существовало. На розовые щеки упал первый снег, но и искрящиеся в свете фонарей снежинки не радовали, все вокруг в миг лишилось красок. Госсен, кутаясь в безразмерную куртку, шел, желая, чтобы дорога никогда не заканчивалась, а ноги отнялись от усталости, тогда паренёк упадёт, проваливаясь в спасительное забвение в надежде не покидать мир собственных грёз. На улице, освещенной болезненным жёлтым, стояла тень, та самая, что защищает собой от всех бед, та самая, в которой нуждаешься больше всего. — Клауд! — Юноша облегчённо вздохнул, алея от холода, не успел он заплакать от радости, как тёплая рука коснулась головы. — Прости-прости. Король Воров выглядел как-никогда блестяще, за время отсутствия он успел закупиться дорогой одеждой, его привычный запах смешался с духами, запах которых Госсен ни с чем не спутает. Юноша и подозревать не мог, что его друг оказывается довольно обеспечен, благодаря маминой любви к моде, то сразу узнал коллекцию, едва ли сошедшую с ткацкого станка, презентованную во всех домах моды. — Где ты был?! — Возмущённо спрашивал Госсен. — Мог бы предупредить, что уезжаешь! — Под впечатлением я забываю обо всем. — Клауд виновато улыбнулся. — Не волнуйся, я не забыл о дне, который ты так ненавидишь. Подумал, ты уже большой мальчик, чтобы носить ужасные безразмерные куртки. — Юноша протянул большую коробку, где лежало новенькое черное пальто и нефритовый шарф. — Э-это… За что? — Госсен залился земляничной краской. — У тебя ведь День Рождения. Как я мог не поздравить лучшего друга. — Я же не говорил! — Каждый год в этот день ты ходишь, будто обожрался чего-то кислого. Любой бы догадался. — Спасибо… — Юноша кинулся обнимать Клауд, повиснув в него на шее. В те дни жизнь переполняли краски, желание уснуть и не проснуться постепенно пропадало, ведь рядом появился человек, ради которого хотелось жить. Госсен ощутил слабость по всему телу, пустота пробиралась глубже в душу, на границе миров жизнь превращалась в бесцветное скитание, где все дороги закрыты и крепкие тиски сомкнулись, лишая любой возможности двигаться дальше. Студент достал из кармана штанов помятый, перепачканный в засохшей крови нефритовый шарф, подаренный Клаудом в этот день, два года назад. Ненависть к дню собственного рождения, ставшего для Госсена приговором, обрекающим жить в мире, где счастье неведомо, начинала иссякать, но судьба-шутница преподнесла очередной кошмарный сюрприз, заставляя юношу залиться новой порцией ненависти к себе. Он поджал колени к груди, прижимая шарфик к себе, не в силах и подумать о том, что ужасам настанет конец, за которыми приходится безмолвно наблюдать, прячась за спинами защищающих его людей. Студент уткнулся лицом в колени, не желая даже представлять, как измученно он выглядит; налившиеся от слез красные глаза, растрепанные грязные волосы, испуганные до крови губы и страшные синяки, рассыпавшиеся по всему телу. Сколько обреченных на провал попыток подавить страх и тревогу заканчивались ничем, Госсену не хватало сил противостоять душевным терзаниям, с невероятным трудом удавалось сдерживать слезы, предательски смачивающих болезненные глаза. Вероятно, юноша очень сильно напоминал потерянного наркомана, но никак не студента-отличника из богатой семьи, да и все, что имелось у мальчика насильно вырвано. И другим непросто давалось произошедшее, но никто не смел и дрогнуть перед страданиями, и подумать о том, чтобы сдаться и перестать бороться. Чужая слабость придаёт другим сил, невольно желаешь не становиться таким жалким, стараясь идти наперекор обстоятельствам, постепенно забывая, что значит плакать. Ланселот поглядел на мальчика, забившегося в комочек, молча ждущего поддержки, такого слабого и подавленного, что сердце сжималось. Ни сил, ни желания обвинять Госсена не было. Он напоминал неприметный бутон экзотического цветка, скрывающегося за толстым слоем лепестков, в будущем превратившийся в самый прекрасный цветок, переливающийся всеми цветами. Полицейский осторожно коснулся влажных волос, медленно расчесывая перепутанные пряди, ощущая мелкую дрожь, не прекращающуюся со дня их встречи. — Не переживай, надолго мы здесь не задержимся. Или ты беспокоишься о чем-то другом? — Я… Я не знаю. — Виновато отозвался студент. — Клауд, я хочу верить, что у него всё хорошо. Но это невозможно. Родители… — Госсен прикусил губу. — В тот день, когда все произошло, я должен был поехать на семейный ужин… Если бы я послушал маму и приехал, как делал всегда, этого бы не произошло. — Не утверждай так, будто знаешь. — Ланселот печально вздохнул. — Могло быть ещё хуже, Дариуса не оставили связи твоего отца, любой ценой он бы добрался до тебя. Мне жаль, но никакими слезами не вернуть утраченное. Без толку искать виноватых, находясь на тонущем корабле. Сейчас самое время проявить слабость, кто знает, что нас ждёт впереди. — Все, что я делаю — плачу и прячусь за вашими спинами. Я не могу больше позволять себе реветь. — Госсен приподнял голову, опухшие глаза поблескивали от слез. — Какое право я имею жаловаться, когда все вокруг меня не смеют и заикнуться о своих страданиях. — Мы свои страдания уже пережили. То, что ты держишь в себе — сломает тебя. Я не хочу видеть, как ты медленно умираешь у меня на глазах, пытаясь сохранить лицо. — Лейтенант перевёл взгляд на шарф, которой юноша крепко сжимал в руках, будто пытаясь уловить в вещи нечто важное. — Драгоценный подарок? От родителей? — Нет. Клауд подарил, когда мы ещё учились в школе. — Студент слабо улыбнулся. — Уже два года прошло. Это мой первый подарок от другого человека. А ваши родители… Они, наверняка, переживают. — Возможно, но я много лет не виделся с ними. Не думаю, что они радуются моему выбору жизненного пути и такой позор в лице меня — им не нужен. Нет желания тревожить их после того, как я некрасиво отказался от семьи. — Но почему? — Удивился Госсен, загораясь интересом узнать побольше о своём возлюбленным. — Скажем так: у нас слишком разное представление о истинах этого мира. Думаю, ты поймёшь ситуацию, когда родители предрешили всё за тебя и ты обязан следовать неуклонным правилам, устоявшихся веками. — И они не хотели пойти вам на уступки? Отец, конечно, был против того, чтобы я учился на специалиста по информационной безопасности… Но позволил мне делать, как считаю нужным. — Может и хотели, только вот не имели права. — Ланселот холодно улыбнулся, углубляясь в предыдущую жизнь, где он являлся совершенно другим человеком. — Поэтому мне поставили выбор: отказаться от титула и фамилии, либо же добросовестно исполнять свой долг. И я покинул семью. — Кем же являлись ваши родители, если всё настолько строго? — Юноша на одном дыхании вымолвил вопрос, перемяная в руках мягкую ткань шарфика. — Боюсь, ты мне не поверишь. Я родился в королевской семье Испании и до совершеннолетия являлся наследным принцем. Госсен с восхищением смотрел на товарища, все больше ощущая себя принцессой из сказки, не той, что рассказывают детям на ночь — ужасной, отвратительной сказки, описывающей все реалии и истины заложников правящих династий, где нет места любви, а жестокость правит миром. Ещё при первой встрече в студенческом городке, юноша заметил благородные черты в лице Ланселота, так привлекающие девушек, мечтающих о своем рыцаре со всем преданным. Любовь людей, выросших во лжи, наблюдавших с рождения на мерзкую борьбу за власть, утопающих в напускных улыбках и идеально прикрытом лицемерии, заслужить практически невозможно. Студент, бывший по обе стороны от власти мог понять чувства лейтенанта и его нежелание следовать долгу семьи, он и сам всю жизнь боролся с отцом, погрязшем в деньгах и лжи. Сквозь иллюзию влюблённости, Госсен не замечал эгоизма полицейского, на поводу у которого он оставил страну без будущего правителя, привязал к себе юношу, делая все ради каких-то надуманных идеалов. Люди Ланселоту нравились мягкие, из-за вбитой в голову мысли о том, что он чуть ли не хозяин целой страны, ему требовались те, кто зависит от него. Люди, не способные и помыслить о том, что его душа не такая чистая, как им кажется, а сам принц — отнюдь не великодушный человек, думающих о всех кроме себя. Юноша, наперекор ожиданиям, не имел привычки думать о других, удовлетворяя лишь собственные чувства, скрытые за идеально выполненной маской прекрасного человека. — И что теперь будет с королевской семьёй? — Дрожащим голосом произнёс Госсен. — Вы бы стали прекрасным правителем, я так думаю… — Вполне вероятно. Забавно, что ты переживаешь за наследие Испании. У меня есть сестра, которая выйдет замуж, родит наследника и ничего ужасного не случиться. Монархия, какая бы она не была — устаревшая форма правления, но есть в ней и хорошая сторона: она не позволяет слишком много свобод, которые переполняют наш мир, где каждый кричит о своих особенностях, по факту не представляя из себя ничего и кучка таких идиот просто переполняет общество. — Ланселот говорил это с такой злости, что даже приятный тембр бархатного голоса на помог скрыть его презрение ко многим вещам. — Я ненавижу людей, кричащих каждому встречному о том, кто они, куда ходят срать и кому свою дырку подставляют. — Заметив нотку испуга в глазах студента, лейтенант мягко улыбнулся. — Не воспринимай это всерьёз, а уж тем более, на свой счет. Госсен не нашёл, что ответить, молча смотря из-под чёлки на Ланселота, с перепутанными в голове мыслями трудно вести диалог. — Я всегда ненавидел этот день. — Госсен посмотрел на календарь, висящий на стене и в замешательстве выпалил. — В этот день, девятнадцать лет назад, я появился на свет. — Так у тебя День Рождения? — Юноша печально вздохнул. — Не лучшая обстановка, чтобы праздновать. Когда все закончится мы обязательно отметим его все вместе. — Если закончится. Сколько бы вариантов я не рассматривал — ни в одном не вижу благополучного исхода. — Честно сказал студент. — Ради вашей веры в хорошее, я не сдаюсь и пойду до конца. Лейтенант отложил ноутбук в сторону, полностью повернувшись к мальчику, проникая взглядом под кожу. Во взгляде мелькнула тень недовольства, тут же испаряясь, винить человека, потерявшего все, не имело смысла, единственное, что мог и делал полицейский — пичкал Госсена ложными надеждами. — Рядом с тобой люди не самые глупые, не самые потерянные. Если найти это проклятое оружие, с которого всё и началось — фигуры на доске перевернуться и в выигрыше окажемся уже мы. Мы знаем, что Клауд продал их Италии — это уже что-то. Если он смог сделать это один раз — сделает ещё раз, тогда мы и потребуем у Дариуса опровержение всему тому, что он рассказал. Дверной звонок щёлкнул, послышались тихие шаги и в комнату вошёл Эстес с большими пакетами. Из кармана куртки мужчина достал пачку сигарет и новенькие ключи от машины, кинув бывшему ученику. — Ты не бросил, верно? — Как видишь. — Лейтенант довольно улыбнулся. — Спасибо тебе за помощь. Кстати, что полиция спрашивала? — Все по-стандарту. Про прошлое, знакомых, отношения между нами, где ты можешь скрываться и всё в таком душе. Я бы и рад помочь, если не твое стремление к порядку и справедливости, но толком даже я о тебе ничего не знаю. — Эстес огорченно вздохнул. — В этой ситуации моё незнание для тебя к лучшему. — Пожалуй. Мы приведём себя в порядок и покинем тебя, если не против. Лишний риск ни к чему, поскольку, я сам служу в полиции, знаю точно: просто так тебя не оставят. — Кстати, я купил краску для волос, твой друг с его причудливым цветом волос очень выделяется. И да, на вас объявили облаву на дорогах, поэтому тебе выезжать через город слишком опасно. — Если ты уедешь куда-то — это будет слишком подозрительно, тем более, под вечер. Покупая машину ты слишком рисковал, а полиция не верит совпадением. Не сомневаюсь, что они и слежку уже подыскивают, если уже этого не сделали. Поэтому, на счету каждая секунда. Я могу покурить у тебя в ванной? — Да, конечно. Там все равно вентиляция. Эстес проводил взглядом ученика, уводящего Госсена в ванную с упаковкой черной краски и свежими бинтами, раздумывая над тем, правильно ли он поступил. Умение втираться в доверие, лгать так, чтобы самые хорошие психологи не могли выявить истину — заложено у Ланселота с рождения. Находясь во паутине лжи, невольно начинаешь ткать её сам, перенимая лучшее у лучших, научившись говорить так, что речь для окружающих станет сладким бальзамом. Студент сжимался и краснел, в очередной раз обнажаясь перед возлюбленным, показывая всю прелесть невинного тела. Старые бинты, оставшиеся в больницы слабо пропитались кровью и потемнели от грязи. Хрупкие плечи Госсена дрожали от прикосновений, когда Ланселот стягивал прилипшие к коже бинты, а затем поливал рану чем-то холодными. Лейтенант опустился на колени, влажным полотенцем проходясь по опухшему лицу, вытирая мелкие капельки крови с искусанных и сухих губ. Юноша невольно почувствовал себя жалким, от смущения бросило в жар, дышать становилось тяжело, никакой ледяной воды не хватит, чтобы остудить разгоряченное тело. Студент сильнее свёл ноги, когда рука Ланселота скользнула ниже, дергался от, успевшего остыть, влажного полотенца. Шум воды успокаивал, горячие струи стекали по обнажённой спине, пощипывая мелкие царапины. В нос ударил аромат цветочного шампуня, пока Госсен в постыдной позе намывал голову под краном. Закончив, юноша уселся на стул, обмотавшись черным полотенцем, чувствуя сзади тёплое дыхание возлюбленного. Полицейский ловко зарылся во влажные волосы, не просто покрывая краской, а ещё и массируя кожу головы, вынуждая студента немо молить о продолжении. Разум затуманили нежные прикосновения, Госсен не мог думать ни о чем, кроме горячих пальцев, ласкающих его волосы. С трудом удавалось сдерживать томные вздохи, если мозгом юноша и понимал, что нельзя, но его тело требовало большого. Живот скрутило в тугой клубок, внизу сладко тянуло, пока студент кое-как пытался скрестить ноги, чтобы не выдать неправильную реакцию его организма. Одна мысль о том, что Ланселот заметит возбуждение и захочет большего, приводила в восторг. Помышлять о подобном Госсену никогда не приходилось, плотские утехи, так влияющие на тело — для него в новинку, а сдерживать рвущееся наружу возбуждение оказалось куда сложнее, чем он мог представить. Естественно, от Ланселота подобную реакцию не утаить, он и сам не знал, что думать о чувствах мальчика, ситуация к чистой любви не располагала. Для студента взаимность — глоток целебного воздуха, способная немного смягчить произошедшее, полицейский не мог подарить ему свою любовь, не зная, будет ли она такой же искренней, как чувства Госсена. Он не смел позволять себе напрасно обнадеживать человека, а потом разрушать, пусть он и лгал всем вокруг, но не и было и случая, когда Ланселот не оправдал чьих-то ожиданий. Полицейский игрался с мокрыми чёрными прядями, зарывался руками в волосы, несильно оттягивая их, наблюдая за рубиновым юношей. Сейчас у мальчика не было возможности спрятать глаза, когда лейтенант встал напротив, занимаясь густой чёлкой. Госсен стыдливо прятал влюблённый взгляд, сжимался сильнее, обнаружив, что Ланселот с улыбкой смотрит на него. В юноше виделась та самая искренность, к которой принц так стремился, которую так любил, эти чувства хотелось ухватить и никогда не отпускать. Полицейский натянул на голову студента специальную целлофановую шапочку, оставляя серебряную прядку одиноко липнуть ко лбу. От чего-то лейтенант не мог полностью покрыть волосы, так напоминающие о прекрасной луне, о их ночном разговоре на озере. Та ночь до мельчайших подробностей сохранилось в памяти, оставляя сладкое ощущение неудовлетворённости, когда желаемое так близко, но получить его не представляется возможным. Тяжелая истома пробиралась в душу, Госсен так близко, беззащитный и доступный, но не заслуживший в любовники эгоиста-принца. Салфеткой он стёр с лица и шеи остатки краски, ощущая тепло и дрожь, исходящую от мальчика. Ланселот замер на несколько секунд, заглядываясь на выпирающие ключицы, на плавно изгибающуюся талию, невольно думая о том, что не прочь подарить мальчику любовь, о которой он так грезит. На губах ещё сохранился стальной привкус крови от поцелуя, полицейский с жадностью облизнулся, замирая от собственным фантазий, благо, неопытный Госсен не мог их распознать. — Я закончил, можешь одеваться и ждать меня. — Слова дались тяжко, ведь любоваться юным телом можно было вечно, изучая каждый изъян. — Мне тоже желательно привести себя в порядок. Неизвестно, когда мы доберёмся до следующего убежища. — И куда мы теперь? — Вопросил студент, тяжело дыша. — В Кёльн. Когда Госсен покинул ванную, лейтенант глубоко вздохнул, скидывая с себя одежду, достав из пачки долгожданную сигарету. Горький вкус табака врезался в горло, расслабляя напряженные мышцы, подарив лёгкое головокружение, хоть немного скрашивая мучительный день. Ланселот погрузился в горячую воду, затягиваясь сигаретой, позволяя себе несколько минут спокойствия. Образ студента не желал покидать воображение, хрупкие плечи, румянец и алые губы, боязливо поджатые, наталкивали на грязные мысли. Юноша чувствовал, как от воспоминаний крутит в животе, а внизу все наливается кровью, Госсен так рядом, его так хотелось привязать к себе, наслаждаясь чистотой чужой души. Взращивать в юноше мерзкие, грязные семена, погружая его в тёмный мир человеческого извращения. Закончив курить, Ланселот встал под холодную струю воды, надеясь избавиться от навязчивого желания удовлетворить свои потребности, но возбуждение неохотно сдавало позиции. После непродолжительной борьбы, полицейский все-таки отдался во власть фантазии, прикрыв глаза, позволяя сладкой пульсации растечься по телу, руками он скользнул под воду, не веря, что вытворяет подобное. Госсен виновато смотрел на Эстеса, чувствуя себя очень неудобно, хотелось спрятаться где-нибудь в тёмном месте, как в детстве и давиться от нелепой обиды. Юноша не имел представления как вести себя с человеком, которого встречаешь первый раз, будучи преступником, не в силах отблагодарить за кров и помощь. Укутавшись полотенцем, он расположился на самом краешке дивана, стараясь слиться с окружающей мебелью, лишь бы не попадаться на глаза хозяину квартиры. Минуты тянулись вечностью, студент желал лишь поскорее увидеть Ланселота и больше не беспокоить Эстеса своим присутствием. Последний, чувствуя тревогу гостя, подошёл ближе, заботливо спрашивая. — Может, выпьешь что-нибудь горячее? Ты весь дрожишь. — Эм… — От неожиданности Госсен вздрогнул. — Не хочу напрягать вас. Мы и так в неоплатном долгу перед вами. — Я же не по принуждению помогаю вам. Твое неизменное чувство вины ко всему происходящему — не лучшая линия поведения. Так ты делаешь хуже себе. Не зажимайся так, будто виноват передо мной в чем-то ужасном. — Простите. — Юноша виновато глянул на Эстеса. — Я заварю травяной чай. — Мужчина улыбнулся. — Ланселот надёжный человек, раз уж ты оказался с ним рядом — он никогда тебя не бросит. Горячий напиток и правда успокаивал изрядно потрепанные нервы, обстановка в комнате больше не накалялась от напряжения. Госсен внимательно слушал непринужденные рассказы Эстеса о его буднях на работе, о студентах, не дающих покоя и о прочих вполне обыденных мелочах. После чая юноша почувствовал лёгкую слабость, его мозг медленно склонялся ко сну, естественное тепло разливалось по телу, окончательно возвращая здоровый вид — Рад, что вы нашли общий язык. — Ланселот внимательно посмотрел на товарища. — Прости, что отрываю от отдыха, но нам пора. Думаю, краска уже впиталась, иди в ванную. Госсен послушно выполнил приказ и через несколько минут они уже прощались с Эстесом, уходя в вечерний сумрак. Блестящие снежинки пылинками ложились на землю, холодный ветер напоминал о предстоящих трудностях, холодных ночах и бесконечной борьбой с пределами организма. Фонари болезненным светом освещали пустующий двор, выдавая одиноких ночных скитальцев с головой. Отдалённые разговоры были единственным напоминанием, что город не опустел, а жизнь идет своим чередом, мир продолжает существовать, пока его обитатели медленно умирают. Чувство постоянной тревоги — превратилось в обыденность, каждую секунду казалось, что жизнь оборвется. Не различить в ужасе истины, а сердце бешено стучит не просто так, оповещая о грядущей опасности. Не разглядеть в густом тумане подсказки интуиции, не спасти человека, которого спасти можно, оставляя на верную смерть в гордом одиночестве. Машина с беглецами исчезла в темноте ночных дорог, оставляя позади тёплое пристанище, выезжая навстречу новым мучениям. Пассажиров терзало непрекращающееся чувство страха, но привычное настолько, что на сердечные порывы перестаешь обращать внимание, принимая опасность как данность. Дистанция между фигурами стремительно сократилась, вездесущие щупальца Дариуса обволакивали шею, грозясь в любой момент сжаться удушающей петлёй. В одиноким темным улицам шел вприпрыжку мальчик, радостно напевая мрачные песни, довольно улыбаясь грядущей встречи с добычей. Позади него остановилось несколько чёрных машин, наличие которых явно кричит об опасности, что юную жизнь вот-вот оборвут, если бы ребёнок не являлся повелителем той самой опасности. Харит завернул во дворик, разглядывая небольшие домики с треугольными крышами, оказавшись будто в старой сказке. Только вот герои сказок не возглавляют смерть, следующую тенью по пятам. Мальчик прошмыгнул в подъезд, ярко освещенный лампочки, такой светлый, неприлично чистый, что желание петь у убийцы пропало. Подойдя к нужной двери, Харит совсем растерял былую улыбку, а его глаза наполнились фальшивыми слезами, словно он маленький котёнок, потерявший уютный дом с добрыми хозяевами. Раздался звон, мальчик с трепетом ждал встречи с жертвами, не терпелось поймать тех, кого Дариус так желает, увидеть на лицах гримасу страха и отчаяния. — Боль, впереди ждет только боль. — - Вполголоса напевал убийца, покачиваясь на ногах. Дверь открыл высокий мужчина, его влажные после душа белые волосы струились шелковыми нитями по ткани мягкого халата. Эстес с удивлением взглянул на ребенка, пришедшего поздним вечером без взрослых, с заплаканными глазами. — Мальчик? Тебе чего? — Мой братик пропал… — Печально пропел Харит, обнимая себя руками, смотря своими невинными детскими глазами. — А твои мама и папа? Где они? — Осторожно спросил профессор, пытаясь уловить нечто, сокрытое в детской душе. — Может, вызовем полицейских? Они помогут больше, чем я. — Нет-нет! — Встрепенулся убийца. — Папочка и полиция ищут братика. Я уже ходил к нему домой, но не нашёл… А он убежал посреди игры. — Прости, конечно, но я не понимаю… — Эстес, будучи учителем, не мог оставить без внимания детские слёзы, впуская демона в дом. — Давай позвоним твоим родителям, а пока можешь рассказать про своего брата за чашечкой чая. — Дяденька! — Харит широко улыбнулся. — Вы и правда хороший человек. — С лёгкой усмешкой произнес убийца, когда дверь за его спиной хлопнула, а замок защелкнулся. — Сейчас позвоню твоему папе. — Мужчина достал телефон, собираясь звонить в полицию. — Нет-нет! Вы должны сказать, где мой братик. — Мальчик ухватил Эстеса за запястье. — Дяденька разведчик сказал, что братик может быть у Эстеса Шрайера. — Ты о чём говоришь? — Мужчина попытался вырвать руку, но хватка Харита оказалась слишком сильной. — Кто ты такой? — Думаю, ты знаешь, кто я и кого ищу. Вернее, ты уже сам выдал себя. — Лицо Харита в мгновение лишилось былого скептра эмоций, превращаясь в непробиваемый осколок льда. — О чём ты? — Насторожился мужчина. — Чего ты добиваешься? — Хочу найти братика. Папуля будет зол, если ты не расскажет мне, куда он убежал. — Почему я должен знать твоего брата? — Братик, папа, потерялся и разведчик. Не понимай ты, о чем я говорю, не спросили бы, кто я, значит, ты понял о ком я говорю. В любой другой ситуации вы бы поинтересовались о моем брате, о родителях, но никак не обо мне лично. Где они? — Прости, конечно, но я вызову полицию. — Эстес старался держать лицо. — Я не могу тебе помочь. — Такова моя работа — выводить людей на чистую воду. Дело не в том, что ты не можешь, ты — не хочешь, Эстес. — Лёгким движением мальчик выбил телефон из рук. — Я оставлю тебя нетронутым, если расскажешь мне все. Если не признаешься, придется вызвать полицию и рассказывать о том, что ты помог преступникам избежать закона. Скроешь ты информацию от меня — не имеет значения, полиции ты лгать не сможешь, ведь в квартире сохранились следы и отпечатки тех, кого ты спрятал. Эстес попытался напасть на убийцу, но годы давали о себе знать, былая сноровка и умения забылись, а юный Харит оказался на пути рассвета силы. Мальчик ловко перехватил руку мужчины, ударив под коленкой, от чего ноги профессора подкосило и в эту же секунду ловкий зверёк увалил добычу, но пол. Острым лезвие когтей, спрятанных под рукавами, Харит сделал незаметный надрез на шее, сильнее вдавив Эстеса в пол. — Хочешь научу занимательной игре: «посчитай порезы»? — Ухмыльнулся мальчик, прильнув к уху учителя. — Я не люблю, когда люди делают вид, что не понимают меня. — Хорошо. — Мужчина вёл себя на удивление спокойно. — Я знаю, кто тебя нанял. Отвратительно, когда детей заставляют заниматься подобным. Послушай, я могу помочь тебе сбежать, если тебя шантажируют. Харит звонко рассмеялся, хищно облизываясь, вжимая жертву сильнее в пол. — Глупый, глупый. Мне нравится моя работа, мне нравится видеть страх в глазах других. Пытаешься заговорить мне зубы? Моя обязанность знать о жертве все-все… И сейчас, я хочу, чтобы ты мне рассказал, где же мои ненаглядные беглецы. — Не знаю. Преступники о своих планах не сообщают. — Прискорбно. — Харит с силой надавил под ребра. — Но они уже ушли от тебя на пешком? — Понятия не имею. — Прошипел Эстес. — Какие глупости. Конечно, они уехали на машине! Говори номер и отдай мне документы. — Откуда мне знать номер их машины?! — Бесполезный кусок дерьма. — Мальчик крепко сжал волосы, с силой потянув за локоны. — Сколько их было?! Все четверо?! — Двое. — Профессор стиснул зубы от боли. — Ланселот и Госсен… — Значит, два мальчика убежали в другую сторону. Умно-умно. — Убийца ударил Эстеса по затылку, а затем сжал две точки на шее, лишая сознания. Харит потянулся за телефоном, сидя у жертвы на спине. — Босс. Я немного опоздал. — Надеюсь, ты хоть что-нибудь узнал? — Недовольно отозвался Дариус. — Этот кусок упорно отнекивается, но он их укрывал. Кстати, босс, наши крыски разбежались по парочкам. Мальчишка и Ланселот всё ещё на территории Германии, остальные, видимо, уже сбежали. — Неважно. Мне нужен только Лайтнер. Проверь, не покупал ли наш товарищ что-нибудь и попытайся найти хоть какие-то следы этих ублюдков. — Сделаю в лучшем виде, босс. А с Эстесом что делать? — Облизываясь, спрашивал мальчик. — Что пожелаешь. Преступник тяжело вздохнул, убрав телефон в карман. В глаза били разноцветные огни прожекторов, а от сладкого и спертого воздуха хотелось блевать. В отдалении играла музыка и слышался говор тысячи пьяных голосов, люди внизу так и стремились окунуться в атмосферу разврата и праздника. В полумраке, в пурпурных огнях, танцевала обнажённая девушка, всеми силами пытающаяся обратить на себя внимание состоятельных клиентов. Дариус откинулся на мягком полукруглом диване, отпивая из стакана виски, не обращения внимания на веселье, происходящее вокруг. Его волновало одно — человек, присевший рядом, которому прелести секса и наркотиков не были чужды. Под круглым столом ползали на четвереньках две девушки в странных латексных костюмах, которые прикрывали все кроме того, что прикрывать нужно. Мужчины вежливо пожали друг другу руки, а партнёр Дариуса сразу же перешёл к прочтению документов. Преступник все пытался отстраниться от девушки под столом, тщетно пытающийся расстегнуть ширинку брюк, пока её партнёрша вовсю заглатывала член второго мужчины. — Эм, простите, господин Ли Сун… Вы бы не могли сказать вашей, эм… «собаке» перестать. Мужчина молча дёрнул девушку за цепь и та прекратила свои попытки домогательства. — Интересное предложение, мистер. — Ли Сун Син отложил бумаги в сторону. — Разве в Европе нет достойных компаний, с которыми вы имеете возможность сотрудничать. — Я предпочитаю вкладывать деньги в прогресс, а не в предел. Компании в Европе уже достигли экономического предела, или некуда развиваться. — Улыбнулся Дариус. — Риск оправдывает средства, верно? — Если только идеально просчитанный риск. Мне известна ваша ситуация, поэтому я хочу расширить производство и наладить торговые отношения между нашими странами. Гарантия рабочих мест в Европе вам обеспечена. — Я бы с радостью согласился, мистер Ринцивилло, не зная насколько сильна ваша хватка. Но условия действительно прекрасные, не выявить в них скрытый потенциал. — Приму это как комплимент. — Юноша отхлебнул виски, наблюдая, как партнёр тянется за ручкой, чтобы подписать контракт. Раздался звонок, сыгравший для Дариуса похоронную мелодию, птица, пойманная в клетку так легко взлетела, растворяясь в небесах. — Я слушаю. — Ли заговорил по-китайски. — Босс, глава клана Доу-му потребовал собрания верховных семей Триады. — Говорил мужчина. — Все лидеры, согласились на завтрашнюю ночь, вам тоже необходимо присутствовать. — У Чжао крыша поехала на старости лет?! — Ли Сун рассвирепел. — Нет, господин Чжао и его наследник скончались вчера. Новый лидером Доу-му стал последний выживший из клана Араи. — Что?! Араи?! Чего хочет семейка этих головорезов?! — Нам этого неизвестно. Лидер Араи сказал, что это на благо всему Китаю. — Вот как. У меня есть предложение, которое может послужить началу величия Триады. Завтра же я предоставляю его на собрании. — Закончив разговор, мужчина повесил трубку, оборачиваясь к преступнику. — Прошу прощения за недоразумение, мистер Ринцивилло. Я дам ответ на ваше предложение в ближайшее время. А сейчас, к сожалению, я должен покинуть вас. Дариус кое-как понимал китайский, ведь юность прошла рядом с Хаябусой, он запоминал и использовал все, что творилось вокруг и суть разговора обезличить смог. — Буду ждать всего ответа, господин Ли Сун. — Юноша напоследок пожал, ускользнувшему из сетей партнёру, руку, провожая его ненавистным взглядом. Когда китаец повернулся спиной, преступник кончиком пальца коснулся его линии роста волос, поставив микромаячок, до того, как мужчина успел повернуться, Дариус сделал вид, что стряхивает грязь с чужого пиджака. — Пятно. — Сухо произнес преступник. — Притворная забота и лесть не помогут вам завоевать моё доверие, Ринцивилло. Я насквозь вижу ваши скользкие и лживые европейские души. — Выбор в любом случае за вами. Получить прибыль или же поддаться гордыни. — Дариус улыбнулся, провожая взглядом Ли Суна и двух его шлюх на цепи. Он молча опустился в кресло, залпом опустошив остатки алкоголя, сгорая от злости. Ход Хаябусы сделан быстрее, жестокий и неожиданный, лишивший Дариуса потенциальной защиты от грядущего столкновения с Франко. Мрачный итог вырисовывался отчётливее, а будущий крах уже не казался таким мистическим и таланты преступника — отнюдь не всемогущество. Едва не разбив граненый стакан, юноша покинул заведение, оказываясь на тёмной ночной улице, переполненной пьяными малолетками. Гнев выедал хладнокровие и Дариус перестал трезво соображать, судорожно просчитывая последствия своей неутолимой жажды власти. Неукротимое стремление и гордыня наконец-то сыграли злой рок с преступником, готовясь окончательно разрушить возведенную им кровавую лестницу на небеса. Юноша сидел на кровати, сложив руки в замок, не в силах найти успокоения, вес вокруг раздражало, от белых панельных стен со стеклянными вставками, до панорамных окон, открывающих вид на ночной город. Дариус пил и курил, роняя серый пепел на пол, отпивал глоток горячительного напитка и снова закуривал, попутно разбивая все стаканы в мини-баре. — Доставьте Эберта ко мне, немедленно! — Преступник крикнул в телефон для персонала и тут же разбил трубку об стену. Юноша лежал на кровати, будто растворяясь в багровом шелке, под ногами хрусталь стекло и дымились не потушенные сигареты. Он смотрел с голубоватый потолок, ненавидя проклятую люстру, светящую ярко-белым. Голова кружилась, свет резал глаза, он не чувствовал успокоения, даже выпив полную бутылку крепкого коньяка, однако тело превратилось в неподъемную вату. Грейнджер неуверенно жался в дверях, ожидая, когда Дариус обратит на гостя внимание, но он продолжал молча лежать, докуривая очередную сигарету, прожигая пеплом алое белье. Прежде журналист не видел босса в состоянии гнева и растерянности, не мог поверить, что человек вроде главы Синдиката способен опустить ошибку. Юноша лениво поднял голову, затушив окурок во влажном стакане с остатками пойла, а затем швырнул его дверь, только тогда заметив Грейнджера. Дариус ехидно улыбнулся, увидев страх на лице пришедшего, растерянность и беспокойство, терзающее самого преступника. — Господин, у вас ко мне что-то срочное? — Журналист нервно перебирал пальцами. — Раздевайся. — Его глаза ненормально заблестели, юноша потянул свой галстук, превратив гладкую ткань в импровизированную верёвку. Юноша прикрыл за собой дверь, со страхом осматривая разрушенную комнату, делая неуверенные шаги вперед, продавливая рассыпанный бисер осколков. Аккуратными движениями Грейнджер стягивал плащ, оглядываясь вокруг в поисках места, куда повесить одежду, стараясь укрыться от пристального взгляда Дариуса. — На заставляй меня ждать. — Настойчиво приказал преступник, наслаждаясь страхом подчиненного. Журналист кинул пальто под ноги и начал расстегивать пуговицы рубашки, которая медленно соскользнула с плеч. Следом упали штаны, в мягком белом цвете тело юноши, украшенное страшными шрамами и бинтами от недавних ран, ярко сияло. Неуверенность в серых глазах, неловкие движения на кончиках пальцев, заставляли Дариуса облизнуться, пока то наблюдал, как юноша на носочках пытается не порезаться об осколки. Грейнджер подошёл к кровати, притупив растерянный взгляд, укутался в холодные объятия своих рук. Преступник, охваченный злобой, схватил мальчика за локоть, грубо кинув на матрас, вымещая в невинном весь гнев, захлестнувший его с головой. Он сильно заломал тонкие ручки журналиста за спину, крепко связывая их крест-накрест, затянул галстук до алых синяков, практически перекрыв поток крови. — Раком вставай. — Приказал Дариус, расстегивая молнию брюк. — Господин, что с вами? — Тихо прошептал Грейнджер, послушно выполняя приказ, обхватывая руками изголовье кровати, выгибаясь подобно кошке. — Заткнись. О нежности не шло никакой речи, юноша и прелюдиями не обеспечил мальчика, грубо вводя в дырочку едва смоченные пальцы, разрабатывая наспех. Грейнджер стиснул зубы и глухо замычал, ощущая болезненную пульсацию внутри. Дариус схватился за волосы, натягивая голову юноши на себя, чувствуя сильную дрожь, все тело журналиста напряглось от неудобной позы, будто преступник хотел сломать позвоночник напополам. Преступник в один толчок погрузил член в нутро мальчика, приятное тепло разлилось по всему телу, одурманивающее ощущение абсолютной власти окончательно выбивало остатки разума. Под тихие полувскрики, Дариус двигался слишком грубо и быстро, избавляясь от давящей ненависти внутри, с силой сжимал тонкие угольные волосы подчиненного, сильнее заставляя его прогибаться, а спине. Ногтями Грейнджер царапал кровать, хрипло стонал от боли, пытаясь бороться с безликими, внезапно вновь появившимися в его жизни, в который раз пользуясь его телом, как того пожелают. Колени от напряжения подкосились, юноша бессильна пытался расплыться по кровати, но Дариус крепко зажал его в тиски. Запястья немели, становясь ещё бледнее, чем молочная кожа не теле, журналист с трудом осознавал, где ему не больно. Преступник только и продолжал наращивать темп, а стоны сменялись на рваные вскрики, Грейнджер чувствовал, как по внутренней стороне бёдер стекает тёплая кровь, сзади сильно горело. Швы на забинтованных ранах, на белых бинтах появились первые багровые пятна. — Господин… Мне больно… — Прохрипел журналист, вскрикивая после очередного толчка. — Заткнись! — Дариус накрыл рукой рот юноши, затрудняя и без того сбитое дыхание. Грейнджер мычал, дрожа от боли, крепче цеплялся связанными руками за спинку кровати. Преступник продолжал издевательства, крепче сжимая волосы, с силой вбиваясь в подчинённого. Журналист зажмурился, по лицу, попадая на ладонь мучителя, лились горячие слёзы, которые не имелось сил остановить. Дариус замер, ощущая жидкость на руке, только сейчас почувствовав непрекращающуюся дрожь Грейнджера и увидел кровь, медленно стекающую по ногам. — Грейнджер. — Виновато прошептал преступник, обняв мальчика со спины. — Забыл, что ты ненавидишь боль. Юноша опустил журналиста на мягкую постель, развязав затекшие руки, носом утыкаясь в шею, свободной рукой вытирая нескончаемые слезы. Дариус аккуратно поглаживал волосы, стараясь хоть немного притупить боль несчастного, которому не повезло стать жертвой эгоистичной мрази, помешанной на власти. — Тебе очень больно? — Преступник обвивал Грейнджера в цепких объятиях, прижимал к себе крепче дрожащего мальчика. — Не знаю. — Юноша с удовольствием прильнул в горячему партнёру. — Всё тело ломит. У меня кровь по ногам течет… Дариус осмелился взглянуть на измученное лицо журналиста, в серые глаза, в которых едва сиял огонёк надежды. Подушечкой пальца он поглаживал мальчика вдоль скул, убирая с лица остатки влаги, лелеясь в преданности Грейнджера. — Знаешь, почему ты мне так нужен? — Преступник ухмыльнулся, застав заинтересованным взгляд подчиненного. — Ты зависишь от меня эмоционально, а не финансово. — На лице блеснула дьявольская улыбка, полностью подавляющая волю жертвы. — Ведь только я могу спасти тебя от ужасов прошлого. — Зачем вы это говорите? — Обессиленно вопросил журналист, окончательно осознав в каком положении находится. — Мне предстоит окунуться в дерьмо, из которого я выбирался всю жизнь. И никто уже не будет верен мне, как ты. По этой причине ты до сих пор жив, глупенький. — Дариус потянулся за сигаретой, давясь от горького привкуса и тошноты, но продолжал курить, надеясь найти успокоение. — Я не имею права проиграть собственным игрушкам. Араи-тян, не думал, что ты окажешься настолько серьёзным противником. Трудно будет встать в противовес двум королям. В стратегии им меня не переиграть, чтобы ты там не пытался сделать, Хаябуса, я всегда об этом узнаю. — Юноша с довольной ухмылкой говорил будто сам себе, выкинув тлеющую сигарету на пол. — Пойдём, здесь грязно. Завтра всё их планы разобьются о мою безупречную стратегию. Преступник накинул на плечи Грейнджера плащ, покидая прокуренную и заваленную осколками комнату, предвкушая печальное завтра.