Салочки на смерть.

Госсен прижал к груди сумку с ноутбуком, осторожно ступая по вязкой земле, стараясь не напороться на спрятанную в земле корягу. Зубы стучали от холода и влаги, пропитывающей воздух, по лицу били тонкие, мокрые после дождя, ветки кустарников. Позади осталась тёплая машина, брошенная посреди поля, не успев послужить хозяину и дня, от чего-то становилось жалко оставлять автомобиль посреди глуши на растерзание силам природы. Юноша снова глядел в спину Ланселота, взвалившего на себя все сумки с продуктами, но и это не мешало ему прогрызать дорогу через деревья, когда освещением служил лишь тусклый свет ленивой луны, вышедшей поглядеть на мир из-под пелены серых туч. Дорога снова вела их к безопасности изматывающими, дикарскими для безобразия, звериными тропами. Представление о преступной жизни в голове сильно разнилось с тем, что происходит в реальности, складывалось впечатление, что преступники: умные, неуловимые, не ставящие власть ни во что — чья-то хитрая уловка, когда на деле оказывалось, что нарушители закона больше похоже на забившихся в углу щенков, прижавших уши. От постоянного стресса в голову закрадывались страшные мысли, дышать становилось невыносимо от ощущения ограниченности: куда не глянь, тебя ищут — везде. Не остается в мире даже островка метр на метр, в котором ты будешь в безопасности, куда не дотянуться лапы правосудия. Каждую мышцу тянуло от боли, перед глазами расплылся густой туман, вызывающий слабость и головокружение, Госсен и припомнить не мог, когда ему приходилось так напрягаться последний раз. От недосыпа и постоянных переходов раскалывалась голова, от холода физически слабое тело прошибла сильная дрожь, дышать больно и каждый шаг давался с усилием. Влажные ветки безжалостно хлестали по рукам и лицу, выбывая Госсена из полумертвого состояния, напоминая: их путь только начался и спокойно сомкнуть глаз у него в ближайшее время не выйдет. Тонкие пальчики застыли от холода, студент пытался укутаться в рукава плаща, боясь выронить в вязкую землю ноутбук, который был единственным их шансом на спасение, ноги путались между собой и мальчик толком не разбирал куда идет, видя перед глазами темный силуэт Ланселота, постепенно растворяющийся в густом тумане. — Ты в порядке? — Обеспокоенно вопросил полицейский, услышав сбивчивое дыхание спутника. — Да, всё нормально. — Лицо Госсена покрылось нездоровым румянцем, в прострации он не заметил, как лейтенант остановился, и врезался лбом в его спину. — Простите. Ланселот достал из пакета бутылку ледяной воды, протягивая и без этого больному юноше, едва стоящего на ватных ногах. Их пальцы соприкоснулись, когда полицейский забирал из рук мальчик ноутбук, чтобы он мог спокойно попить, юноша ладонью скользнул вверх, дотронувшись до горячего и влажного лба Госсена, ощущая как струятся мягкие черные локоны, некогда бывшие блестяще-лунными. Студент с жадностью поглощал воду, невзирая на больное горло, ноющее от каждого касания жидкости нежных, покрасневших от раздражения стенок, с каждой секундой мир вокруг расплывался в одну сине-черную колею, сил, чтобы банально стоять на ногах не осталось. Юноша обронил бутылку холодные брызги осели на кроссовках и джинсах, от чего стало ещё холоднее и скрывать дрожь в дальнейшем стало невозможно. Госсен ненавидел себя, ведь в очередной раз вынуждал спасителя вытаскивать его из проблем, которых наросло бессчетное количество, а бестолковый мальчишка умудряется находить новые, просто прогуливаясь по ночному лесу. Ни телом, ни сознанием юноша не мог больше выносить происходящее, чувствуя себя совершенно опустошённым и ослабленным от произошедшего. Несколько дней скитаний превратили его в балласт, увеличивающийся с каждой секундой, студент не имел никакого права плакать или жаловаться, умоляя найти условия комфортнее, однако, мозг не справлялся с такими перегрузками, разрушая организм изнутри. На лице вновь пропал приятный персиковый румянец, губы побледнели и Госсен больше напоминал умирающего от смертельной болезни, нежели отличного студента с прекрасным будущем. Мысли бесстрастно покидали голову, не было сил, чтобы думать, а уж тем более реагировать на то, что происходит вокруг, лишь тянущая боль и ощущение безграничной усталости напоминали юноше: он ещё жив. Лбом юноша уткнулся в теплую ладонь, ища утешения, немо надеясь, что чужие прикосновения могут сделать его сильнее, вернуть ему утраченное. Боль моральная, физическая нарастала, Госсен не мог уловить бесконечно убегающий в пустоту клубок мыслей, мотающихся от одного кошмара к другому, расплывчатыми обрывками показывая: отныне для всего мира он чужой, не осталось никого, с кем действительно мальчик связан хоть как-то. И балансировал студент на грани жуткого неудачника и счастливчика, где Боги насмешливо наблюдают за тем, как жизнь то отнимает всё, то дарит неожиданного спутника, готового жизнь отдать чуть ли не за первого встречного. — Госсен. — Горячими губами Ланселот коснулся соленого от ледяного пота лба, кончиком носа зарывшись в волосы. — Потерпи, не падай сейчас, ещё немного. — Всё хорошо. — Не было сил даже улыбнуться, юноша сделал неуверенный шаг вперед и тут же ухватился за ветку дерева, пытаясь сохранить равновесие. — Я смогу… Идти. Полицейский тяжело вздохнул и высыпал на землю продукты из пакета и кое-как затолкал ноутбук внутрь, обеспокоенно смотря на ослабевшего мальчика, прикидывая, насколько сильно его потрепало их путешествие, ведущее лишь в пропасть. Ручки пакета он крепко примотал к запястью, подхватив вялого юношу на руки, прижимая продрогшее от холода и влаги тепло к груди, получая в ответ ничтожные попытки сопротивления, похожие на те, когда котенок пытается вырваться из рук на волю. Госсена глушило чувство вины: вновь проблемы у него, а решают их другие, он никогда не мог ничего достичь сам, постоянно перекладывая ответственность, а других, а в иной раз, когда никто с его делами никто возиться не хотел — прятался, пуская всё на самотёк, так не сделав ничего. Ясна, как день простая истина: всего добиваются самоуверенные, а не гении, спрятавшиеся в выдуманном мире, сколько бы не старайся, если внутри нет стержня человек так и останется незаметной для окружающих пылью. И Клауд, в чей голове гулял ветер, яркий тому пример, он не был гением, но всегда получал от жизни лучшее, пока судьба-шутница не решила наказать вора за чрезмерную наглость. На руках у Ланселота тепло и спокойно, юноша наслаждался каждым моментом, остатками разума понимая, на какой тонкой грани они балансируют, не решаясь через неё переступить, Госсен — из-за неопытности, лейтенант — из-за призраков прошлого. Сердцем оба ощущали неутолимое притяжение друг к другу; не тот день, не та ситуация, хотя, встретившись они где-нибудь в случайном баре вряд ли бы заметили друг друга, укутавшись в толстые оболочки и тени собеседников. От жара всплывали смутные картины прошлого, а ночной мрак и убаюкивающее колыхание ветвей, перерастающее в нежный шелест, играли приятную мелодию. В легкие с приступами боли врезался холодный воздух, но ослабленный мальчик не чувствовал, пребывая в забытье между адским пеклом и льдами Антарктиды. Госсен боялся любви, да и в принципе всего, что связывало его с социумом, доверившись лишь одному человеку, что втянул его в смертельные игры, наверное, юноша лучший из тех, кто делает неправильные выборы, совершенно не учась на чьих-то ошибках. Намеренно ли Клауд ввязал юношу в свои дела или же это участь всех тех, кто хоть немного связан преступниками — останется загадкой навечно, но даже после всего пережитого студент и не подумывал обвинить лучшего друга в предательстве. Неясно, что хуже: быть убитым в кругу семьи неизвестно кем или же оказаться врагом всего мира, накопилось столько вопросов, уже сомневаешься, кто хороший, а кто — настоящее зло, требующее уничтожения. Глупо спрашивать, почему, когда понимаешь, что на насущные вопросы ответа не существует или он, по крайней мере, утаен в темном сердце каждого из заложников проклятых догонялок, где каждый готов отдать жизнь за победу. Каждая из фигур преодолела внутренний страдания, справилась с теми трудностями, которые жизнь обрушила на них без всякого сочувствия, обрекая невинных детей окончить век в непроглядном мраке, наверное, Богу нравилось ломать невинные души, но для королей темного мира мало имеет значения существование мрази, сломавшей их душу. Каким образом Госсен остался чист и верен свету, неизвестно никому, где-то в задворках он хранил великую силу, ожидающую пробуждения, когда, наконец, одинокий, забытый всеми бутон расцветет, поражая мир своим непревзойденным великолепием. Не выжить без света прекрасным цветам, но юноша, почти сломленный, каждый раз тянулся к уходящему лучику, что осмеливался проникнуть в мир мрака, осветить тысячи костлявых трупов и злобных душ, заточенных по ту сторону реальности. Юноша боялся нарушить хрупкий момент равновесия, ухом прижимаясь к груди Ланселота, слушая быстрое сердцебиение, что не скрыть даже за плотной тканью плаща, поднимал глаза, чтобы в ночи разглядеть очертания лица вечного спасителя. Как и всегда полицейский казался невозмутимо-спокойным, полностью закрывшим свою душу от окружающих людей, но так хотелось просочиться хоть на долю, повидать закрома чужого счастья и горя, узнать, что таит в себе прекрасная улыбка лейтенанта и что утонуло в его болотных глазах. Несколько долгих часов Ланселот тащил на руках студента, перестав ощущать затекшие, напряженные конечности, когда они наконец он остановился, вернув мальчика на землю и встревоженно посмотрел на землю, круто уходящую вниз, невидимой, старой тропой, уходящей в темноту. Полицейский не несколько секунд замер, упиваясь воспоминаниями, словно знал каждое дерево, как родное, но в его глазах блеснуло сомнение, стоит ли идти на встречу прошлого, что он безжалостно отрезал, клянясь больше никогда не возвращаться. Юноша жадно вдохнул свежий воздух, наполненный речной влагой, аромат которого ни капли не изменился за семь долгих лет, что лейтенант не был на Рейне. — Прости, но дорога сейчас будет достаточно крутой, я не смогу тебя нести. — Он протянул Госсену руку, делая шаг по склону, стараясь придерживать спутника. Ланселот ловко скользил между деревьями, цепляясь за стволы, чтобы не подскользнутся на вязкой земле и ковре опавших листьев, за талию прижимая студента к себе, предварительно вернув ему, а попечение несчастный ноутбук, вряд ли переживший нелегкий поход. Вдали показались желтые, едва различимые огни света, показывающие, что цивилизация никуда не исчезла, затем полицейский резко свернул в другую сторону, передвигаясь на ощупь, ища нечто, ведомое ему одному. Над кронами деревьев возвышалась круглая, каменная башня с выступами, используемыми и обстреле сверху, видимо, средневекового замка, от чего сердце Госсена забилось сильнее и он в полной мере ощутил себя принцессой. Красными огоньками игрались лампочки на длинных антеннах, торчащих башни, не имеющей классического конусовидного шпиля, рядом на флагштоке покачивались промокшие немецкий и испанский флаги. Обнаружив среди деревьев старый, полуразрушенный склеп, стены и крыша которого заросли кустарником и плющом, Ланселот принялся расчищать узкий, аркообразный проход, наполовину заваленный серым булыжником. — Где мы? — Тихонько вопросил студент, прижимаясь к товарищу сильнее, ужаснувшись от мрачной архитектуры заброшенного склепа со страшным барельефом под вратами с изображением смерти и нескольких черепов, что та держала в руках. — Замок Райнштайн. — Полицейский скользнул рукой по мокрому, шершавому булыжнику, чуть углубившись в проход склепа, вдыхая спертый, ледяной воздух. — Я жил здесь, когда был школьником на попечительстве у представителя испанской короны, наверное, единственный человек из старого окружения, с которым я сохранил хорошие отношения. Сделав решительный шаг в абсолютную тьму, лейтенант протянул Госсену руку, помогая спуститься по скользким камням, валяющимся на проходе, последний поежился, в узких подземельях склепа оказалось куда холоднее, чем на улице. Эхом отражались от стен шаги, глухо капала вода, разбиваясь о неровный пол, шуршали под ногами мелкие листья и каменные осколки, впереди кромешный мрак, ведущий неизвестно, куда. От прикосновения с сырым стенам пальцы немели от холода, но Ланселот твердо шёл вперед, словно им не нужны были глаза, чтобы следовать по верному пути. В памяти на века отпечатались потайные коридоры, разбросанные по всему старому замку, которые полицейский, будучи ребенком, исследовал вдоль и поперек, детально изучив каждый камень и веточку, находящуюся в лабиринте старых, обветшалых подземелий. На долю секунды лейтенант почувствовал себя мальчишкой, с интересом расхаживающим по секретным коридором с фонарем в руках, испытывая по-настоящему сильные эмоции неизвестности и волнения, когда он сворачивал за очередной угол, открывая для себя новую цепь темных, пыльных коридоров, сохранивших аромат давних времен. Натыкался на прах и костяные останки, лежащие без внимания много веков, ощущал себя археологом, нашедшим свой лучший артефакт, сведения о котором увяли во времени, а маленький принц стал тем, кто преподнес миру невероятные открытия. Ланселот никогда бы не подумал, что действительно будет использовать эти подземелья по предназначению: когда будет тайно проникать в свой старый дом или же убегать по лабиринтам, если его откажутся принимать. Долей разума он понимал, что поступает некрасиво, возвращаясь к прошлому тот момент, когда жизнь висит на волоске и приходиться хоронить гордость и просить помощи у тех, кого сам предал, пусть владелец замка на эксцентричного мальчишку зла не держал. С теплом вспоминались школьные времена, скромные банкеты на территории замка Райнштайн, где не было притворного лицемерия и постоянных интриг, окружавших единственного наследника престола, место, в котором можно дышать полной грудью и быть собой. Множество служанок и гувернеров не врывались в покои с самого утра, обучая принца бесполезным, как ему казалось, навыкам, вроде игры на пианино или бальных танцев, казавшимся ему глупой дедовщиной, когда окружающий мир давно шагнул в цифровую эру, а сам Ланселот застрял на перепутье веков, продолжая слепо следовать за старыми традициями. В Германии, вдали от родителей и двора, постоянных ненужных мероприятий жилось хорошо и спокойно, полицейский обучался нужным ему наукам, не таскаясь всё свободное время по встречам и банкетам, вынужденный на глазах и хитрых недоаристократов изображать чуть ли не клоуна, что и песенку споет, и сложный стих без запинки расскажет, лишь бы угодить ряженым петухам, которых так желали впечатлить родители. Воспоминания привели беглецов к старой, обрушившейся лестницы, ведущей в королевские покои, где находилась комната владельца замка. Ланселот сделал неуверенный шаг, его сердце выбивалось из груди от нахлынувших картин прошлого, яркими кадрами всплывшими в голове: как он ночью убегал из комнаты в кабинет в старой владелице и беседовал с ней обо всем ночами напролет, возвращаясь к себе лишь к рассвету, по детской глупости, пугал работников странными звуками из шепотом, когда прятался между стен. Райнштайн — единственное место, где полиция не должна добраться до беглецов, ведь о его связи с престолом до сего дня не знал никто, лишь Госсену лейтенант доверил свою нескромную тайну, однако, испанская королевская семья, узнав о произошедшем, точно поднимет шум в верховных кругах. Коридоры привели ребят в стены замка и стало значительно теплее, все помещения прекрасно отапливались, что не ощущалось потоков холодного ветра, исходящего из щелей старой каменной кладки. Лабиринты сузились, поэтому пришлось идти змейкой, чуть ли не боком, чтобы проскользнуть между шершавых стен и не застрять, проскальзывал из маленьких щелок оранжевый свет настенных ламп, освещающих роскошные коридоры, украшенные картинами, лепниной и фреской с изображением святых и древних рыцарей, некогда живших в этом замке. Ланселот остановился около старой, запылившейся стены, прислушиваясь, что происходит по ту сторону, не решаясь потянуть за заветный рычаг, который опустит единственный барьер, отделяющий от прошлого. — Мы можем уйти, если вы не уверены в том, что нам помогут. — Осторожно шепнул Госсен. — Мне тоже всегда было тяжело возвращаться к родным. — Всё в порядке, главное, твоё здоровье и безопасность. Полицейский сглотнул густой ком в горле, услышав голос юноши, ощутив прикосновения его заледеневших рук, он окончательно решил: не сворачивать назад и плевать, что с ним самим, спасти невинного мальчишку, хоть ненадолго прекратить его страдания. рычаг с тяжелым скрипом и хрустом поддался на давление со стороны Ланселота и каменная стена, осыпаясь пылью и обломками чуть отодвинулась в бок, открывая узкий проход, ведущий в теплую комнату, окутанную в полумрак. На широком столе глубоким желтым горела небольшая лампочка с зеленоватым абажуром, освещая пачку неразобранных документов, тихонько сопел в большом бархатном кресле с шелковой вышивкой, сопел престарелый мужчина, держа в руках ветхую книжечку. Играли на болотных обоях с позолотой лети от ветвей, мягко сливался с золотым светом серебряный, исходящий от взошедшей на небеса холодной луны. Юноша замер, словно семи лет, что он жил один никогда и не было, все осталось по-прежнему: тот же массивный диван и витиеватыми подлокотниками, потерявшими былой блеск, вечно пустующий, несколько стульев, ожидающих гостей, у стены, длинный книжный стеллаж, без единой пылинки, скрипящие половицы деревянного паркета, поблескивающего на свету от свежего лака. На лице хозяина, мирно спящего за столом, появились новые морщины, его руки иссохли, тот будто лишился всей жизненной силы, переполняющей его когда-то и даже не услышал незваных гостей, неожиданно вышедших из стены, словно захватчики-сепаратисты. Ланселот осторожно подошел, практически не дыша, виновато смотря на старика, на сухом лице которого сохранилась теплая улыбка, он укутался в плотный махровый халат бежевого цвета и полосатую ночную рубашку, будто вовсе не менял вещи в течении всего времени. В старшей школе полицейский часто заставал хозяина спящим в кресле, когда тот до глубокой ночи ждал, когда маленький принц вернется с прогулки, но хитрец всегда дожидался, когда дядюшка уснёт и незаметно проскальзывал. Лейтенант, отводя виноватый взгляд, сжал кулаки и развернулся, так и не решившись разбудить хозяина, хотел было скрыться в тайном проходе, как услышал родной теплый голос. — Я ждал, когда вы вернётесь, Ваше Величество. Сердце сжалось и Ланселот впервые за свою жизнь замялся, совершенно не зная, что ответить и как реагировать, чувства в его душе били ключом, он был готов разреветься, как мальчишка, припав к ногам Акая. Мелкая дрожь вибрацией прошлась по всему позвоночнику, ударяя прямо в голову, не хватало смелости банально развернуться и взглянуть в глаза человеку, заботившемуся о юноше практически всю его сознательную жизнь. Сомнения, накопившиеся в душе вырвались наружу, обнажая все чувства, показывая, что даже самый бесстрастный и смелый человек может сломаться от обстоятельств, тот, кто казался героем вдруг превратился в глупого ребенка, случайно разбившего дорогую вазу и боится показаться на гнев родителям. Госсен жался во тьме прохода, со страхом и жадностью наблюдая, как меняется выражение лица полицейского, сходит с напускная гримаса спокойствия и обнажается человеческая душа, всплывают желанные тайны, что с любопытством познаешь. Старик медленно поднялся со своего кресла, позабыв про книгу в руках, которая с глухим звуком приземлилась на пол, его сухие ручки дрожали, на выцветших глазах появились блестящие слёзы. Акай со спины обнял Ланселота, не решившегося взглянуть прошлому в глаза, подарив бывшему принцу давно забытую любовь и тепло, напоминая: в мире ещё остались те, кому он дорог и те, кто верят в его благородство и невиновность не смотря на обстоятельства. — Вы так возмужали, мой принц. Прошу, позвольте взглянуть на ваше лицо, не прячьтесь за маской. — Акай. — Юноша пытался вернуть голосу твердость, как его учили долгие годы: не показывай слабость. Хоть сейчас от него стойкости никто не требовал. — Прости, что потревожил. Я лишь хотел убедиться, что ты в порядке, если посчитаешь нужным, то сдай меня, а я не смею больше тревожить тебя. — Однако, вы пришли за помощью. — Старец отстранился, взглянув на уставшее лицо Ланселота, но даже в такой ситуации, он сумел подавить порыв ностальгии и чувство вины, вернув холодное благородство, как и полагалось настоящему королю. — Вы мне как родной сын, я не могу бросить вас в беде в сложившейся ситуации. — Я в порядке. Я хочу, чтобы ты позаботился об одном человеке, который действительно ни в чём не виноват, но напустил на себя гнев преступного мира. — Полицейский вывел из прохода Госсена, виновато жмущегося от холода, мальчик осторожно кивал, боясь сказать лишнего слова. — Я хочу, что ты спрятал и защитил этого мальчика, пока я разберусь с это неприятной ситуацией. — Неприятной ситуацией, Ваше Величество? Это настоящая катастрофа. — Акай взволнованно покачал головой. — Королевский двор в панике, ваш отец отдал четкий приказ: сдать вас полиции, если вы попытаетесь хоть намекнуть мне о помощи. — Если поможешь пареньку, то ничего не нарушишь, а сбежать от полиции я как-нибудь смогу. — Я знаю, что вы невиновны. Вы росли на моих глазах, из шаловливого мальчика, превращаясь в прекрасного принца, стремлению к справедливости которого позавидует любой король. Помните, вы сказали: «это прогнившее королевство, в дерьме которого не прорастет даже самый неприхотливый сорняк, не спасу даже Я, как бы того не хотел.» Ланселот усмехнулся, покосившись на Госсена, спрятавшегося у него за спиной. — И правильно сказал, ведь не смог защитить даже одного невиновного ребенка, в один день лишившегося всего. Любой ценой я должен изжить со свету преступный синдикат и восстановить честь тех, у кого её подло отобрали, поэтому, Акай, позаботься о Госсене, сделай всё, чтобы люди Дариуса, полиция или верхушки Испании не добрались до него. Пусть я и лишился титула, но ты продолжаешь звать меня «Ваше Величество», то ради блага всех мирных граждан, ради мира, который я так хочу спасти от лап мерзких преступных баронов, защити Госсена. — Полицейский опустился на одно колено и склонил голову перед хозяином замка Райнштайн. — Поднимитесь, мой принц. Я безоговорочно исполню вашу просьбу, все долгие семь лет я ждал вашего возвращения, каждую ночь засыпал с мыслью, что проснусь и вы мирно будете дремать в своих покоях. Как только я увидел сводку новостей и то, что вас объявили преступником, я искал способ, незаметно для вашего отца, связаться с вами и укрыть пока всё не выяснится. — Не нужно. — Юноша улыбнулся, и положил руку на плечо Акая. — Я не достоин к себе уважительного отношения, если не способен разобраться с проблемами самостоятельно. Это только наша с Дариусом игра, невиновные должны быть в безопасности. — Лейтенант поднял глаза на большой портрет, висящий на спине, где была изображена красивая женщина, с огненно-красными губами и глубокими карими глазами, одетая в классическое испанское платье средневековой эпохи. — А Эсмеральда, как она? От упоминании этого имени у Акая кольнуло в груди, он отвел печальный взгляд в сторону, не желая показывать Ланселоту боль, сковавшую его сердце. — Её не стало два года назад. Болезнь-таки забрала мою супругу в лучший мир. — Прости, я должен был приехать тогда и поддержать тебя, знал же ведь, что её сломил недуг. — Вы правильно сделали, что не прибыли, Ваше Величество, отец велел вам разорвать все связи с Испанией. — Старик устало вздохнул, сложив руки в молитве. — Мёртвые не нуждаются в наших страданиях, достаточно того, что мы чтим светлую память о них. — Акай хотел было продолжить, однако, не стал взваливать на плечи без того измотанного принца ещё больший груз, сообщив о том, что последним желаем Эсмеральды было — увидеть Ланселота возмужавшим и зрелым, каким он выглядел сейчас, пусть так и не сумел побороть эгоизм и гордыню. — Уверен, она улыбается, глядя на вас с небес. — Я рад верить в это. — Ланселот опустил глаза. — Мне жаль, что мы не можем поговорить обо всем с тобой побольше, как разговаривали раньше, я должен вновь покинуть тебя, Акай, как бы эгоистично это не звучало, но иного пути мне не предначертано. — Неужели вы уйдёте посреди ночи, только добравшись до безопасного места?! — Испугался Госсен, ухватившись дрожащими пальцами за ткань чужого плаща. — Почему мы просто не можем остаться здесь, хоть ненадолго… Провести без страха одну ночь. — Я не имею права подвергать опасности важного человека при дворе моей родины, я и так много дерьма сделал своей стране. — Я не смогу… Не смогу один. — Юноша обессиленно уткнулся лбом в грудь Ланселота, ощущая на себе мягкий взгляд Акая, чьё сердце, кажется, разрывало от боли. — Вы — последнее, что осталось у меня, я не знаю, что будет с Клаудом, не знаю, где он, жив ли он. — Госсен, я вернусь, обязательно вернусь. Просто сейчас это необходимо, я должен во всём разобраться, понять мотив Дариуса и почему он так одержим нашей поимкой. Я больше не хочу видеть, как ты страдаешь, изводишь себя физически и морально. — Будто я этого не хочу?! — Студент внезапно отстранился, закрыв руками земляничное лицо. — Я тоже хочу помочь вам! Он убил мою семью! — Тише-тише. — Предупредил Акай. — Иначе прислуга проснётся и тогда от ответов мы не отвертимся. Вступайте в свои покои, мой принц, я приказал запереть дверь и никому не входить в тот день, когда вы покинули Райнштайн. Утро вечера мудренее. Я вижу вашу усталость, помните спокойно хоть одну ночь, а я позабочусь о вашем протеже. — Спасибо тебе за всё. — Ланселот пожал старику руку и мягко улыбнулся, показывая всю благодарность, что чувствует к спасителю. — Знаешь, если у меня предоставиться шанс… Я попытаюсь возместить все то, что отнял у вас из-за своего эгоизма и гордости. Почти неслышно проговорил полицейский, уводя Госсена обратно в лабиринт темных коридоров. Через несколько минут они добрались до огромной, давно пустующей комнате, сохранившей слабый аромат роз, которые Лансалот в детстве часто воровал из сада. Всё было так, как семь лет назад, идеально заправленная огромная кровать, с множеством пышных подушек в дорогущих наволочках, большой письменный стол с компьютером и нетронутыми бумажками, оставленными на столе в день ухода, пожелтевшие плакаты, висящие на каменных стенах наравне с антикварными картинами. На столом в стеклянном кейсе поблескивала длинная серебряная шпага, подаренная юноше на день рождения, бывшая единственным подарком, которым принц дорожил. Напротив кровати, в самом углу находилась массивная дверь, выточенная на старый манер, ведущая в личную ванную комнату, отделенную от всего замка толстыми стенами, поглощающими любой звук. Сквозь щель тянулся мягкий свет из коридоров, хоть как-то передавая тёмному помещению оттенок жизни. Играли серебряные лучи с голубоватыми шторами, падая на пыльный монитор, выглядевший современно даже спустя столько времени. Под столом не аккуратно валялись тетради, какие-то изрисованные сюрреалистическими каракулями, скорее из-за негодования, нежели от тяги к искусству, какие-то остались нетронутыми. Около входной двери стоял большой деревянный шкаф, высотой почти до потолка, а рядом книжная полка, смешавшая в себе труды учёных, философов и дешёвые журналы с героями фильмов и мультиков, которые некогда без остановки скупали все подростки. Первым делом Ланселот открыл ящик тумбочки, украшенной резьбой и вытащил дно, обнаружив там несколько пачек сигарет и зажигалку, которые он тщательно прятал от дядюшки и слуг. На лице промелькнула улыбка, вспоминались времена, когда юноша зимней ночью высовывался из окна, весь день желая вкусить горький вкус дешёвого табака, купленного в ближайшем городке у смутного дяденьки, чья лавка постоянно меняла местоположение. — А у вас уютно. — Госсен с любопытством оглядел комнатку, контрастирующую между современностью и средневековьем. — Серьёзно? — Спросил Ланселот с усмешкой, задвигая ящик обратно. — Вот к чему, а к уюту я не стремился, ведь не было возможности презентовать эту комнату хоть кому-то. Ты — первый, кто побывал здесь. — Юноша смахнул слой пыли с тумбочки и подошёл к широкому окну, распахнув ставни. По ту сторону открывался великолепный вид на Рейн, воды которого отражали луну, маленькие волны широкой реки ударили о берег. Взросли горы к небу горы, покрытые густым лесным массивом, вдоль берега волнистой линией раскинулась широкая дорога, напоминающая о цивилизации. Убрать шоссе и можно ощутить себя настоящим старым королём, наблюдающим с возвышенности за своими владениями, разглядеть, как в речке плещутся детишки из ближайшей деревушки, рассмотреть играющие огни пламени железных факелов. Под окном пустовал внутренний двор, широкая каменная дорожка тянулась к главным воротам, около которых приглушенно горели чугунные фонари и выплавленными узорами розовых кустов, по бокам уютно ожидали тепла поредевшие кустарники. Ланселот сел на широкий подоконник, свесив ноги вниз, поманив студента за собой, открыв ему прекрасный вид на долину Рейна, которая даже глубокой, дождливой осенью, была прекрасна. На воду осторожно ложились мелкие снежинки, тут же растворяясь, предварительно блеснув в серебряном свете, показав всю красоту своей недолгой жизни. Полицейский осторожно приобнял Госсена за талию, опасаясь, как бы бестолковый мальчик, не упал вниз и закурил давно желанную сигарету, упиваясь радостью и болью от прошлых воспоминаний. — Зимой здесь куда красивее, словно в сказке. Жаль только про осень сказок не пишут, ведь кому нужно писать о страданиях и о том, как после жаркого лета засыпает природа, укутываясь в снежное одеяло, а потом возрождается, наполняя мир новыми свежими, цветочными ароматами. — Простите, — Юноша залился алой краской, сильнее прижимаясь к возлюбленному. — Я в метафорах не очень силён. — Ведь куда приятнее осознавать, что ты в дерьме, когда тебе сообщают об этом красивыми словами. Как и то, что сейчас происходит с нами похоже на осень: серая, печальная, безжизненная, мы упиваемся холодным дождём, похожим на слёзы, льющиеся в сердцах. Но и в этом можно найти нечто прекрасное, вроде того, что ты видишь за окном, как мировым змеем тянется широкий Рейн, похоронившим в своих глубинах множество тайн, по истине ужасных и прекрасных, наблюдая на этим безмятежным течением, разве на твоей душе не становится спокойно? — Скорее страшно, от неосторожности можно оказаться и на дне этой реки, как мы сейчас… На самом дне, лишь видим расплывчатые отблески света, проникающие под поверхность, но тёмной глубины им никогда не хватит сил добраться. — А ты и правда забавный. — Ланселот улыбнулся, перебирая тонкими пальцами окрашенные волосы, малой часть сохранившие прежний лунный блеск. — Остаёшься таким нежным и милым, подобно облаку, при этом видишь и понимаешь, все что тебе говорят и все, что происходит вокруг. — Знаете, я бы поверил в то, что актёр фильма про влиятельного наркобарона, но не в то, что подобное может произойти в жизни хоть с кем-то. Преступный мир, за которым я наблюдал на экране с удивлением и восхищением… Я ни за что не поверил бы, что можно жить так, безнаказанно убивая, в нашем мире, где для меня существовал только порядок. Даже сейчас… — Госсен без стеснения обнял лейтенанта, мокрым от слёз носом, уткнулся в его шею. — Я все ещё не могу поверить, что это всё произошло со мной, будто это длинный, непрекращающийся кошмар, из которого я не могу выбраться, стальными цепями меня утянуло на самое дно, давящее со всех сторон, где разные твари и даже если солнце прижать к земле — его лучи не доберутся туда, где я заточен. — Если не лучи, то солнечное тепло осушит тот океан, на дне которого ты утонул, оно расплавит цепи, и останутся неизгладимые шрамы, но ты будешь жить, снова, в том мире, где царит свет и тепло, а об ужасах останется лишь напоминание в твоей душе. Госсен поднял покрасневшее от слез и холода лицо, его розовые губы подрагивали, и юноша больше походил на ребенка, у которого сломали любимую игрушку, если бы, конечно, ему не разрушили жизнь, вынудив в одиночестве скитаться по миру, оказавшемуся не таким приветливым. Со слепой надеждой он глядел на Ланселота, всем видом не выдающего собственных страхов, ведь впереди его ждал тяжёлый путь во тьму в гордом одиночестве и куда он приведёт — неведомо никому. — Всё хорошо… — Полицейский аккуратно вытирал слезы подушечками больших пальцев. — Я стану твоим светом и вытащу тебя, слышишь? Больше ты никогда не будешь один… Я не дам ни одной невинной душе кануть во тьму. Любой ценой я спасу тебя. Ланселот аккуратно коснулся чужих холодных и солёных губ, медленно целуя, наслаждаясь хрупкими моментами этой непозволительной близости. Язычком лейтенант изучал каждую трещинку на губах студента, смешивая горький вкус табака с солью слез, получая при этом странном сочетании неповторимую, нежную сладость, расставаться с которой совершенно не охото. Секунды единения от простого поцелуя растянулась на туманную вечность, слова растворяешься в облаках сахарной ваты. От неловких движений Госсена тело таяло, от прикосновений ледяных пальцев внутри все сгорало от жара, когда мальчик самими кончиками дотрагивался до шеи, боязливо отстраняясь, а потом, не получив отказ, продолжал изучение желанного человека. Ланселот жадно путался в мягких волосах, прижимая продрогшего юношу к себе, беспрерывно целуя, забираясь глубже во влажную полость. Полицейский не решился переступить заветную черту, нехотя отстраняясь, дав партнёру возможность продышаться, внутри органы связали крепким узлом, отпускать мальчика стало больно и страшно, в нем сконцентрировалось и приумножилось всё, что Ланселот так любил, но уберечь не сумел. Страх потерять единственную звезду, освещающую путь в кромешной тьме, стал куда сильнее любви и влечения, а в текущей ситуации лейтенант не мог позволить себе привязаться к Госсену, ранить свои и его чувства, как давно в прошлом. — Прости меня… Прости… — Жалостливо вымолвил Ланселот. — За что? — Юноша неуверенно коснулся тёплой руки возлюбленного, как тот резко отдернул её, одним жестом породив на лице студента гримасу ужаса и непередаваемой словами боли и обиды, что только способен испытать на себе человек без того лишённый всего. — Я… Я… Не хотел… — Выдавил Госсен, пытаясь остановить подступившие к нефритовым глазам слезы. — Прости, прости меня… — Полицейский, поняв, что натворил тут же заключил мальчика в объятия, носом ласкаясь в волосах, сохранивших остатки запаха цветочного шампуня и краски. — Я лишь хочу защитить тебя, мне нельзя любить, не сейчас. Я не смогу трезво мыслить, постоянно беспокоясь о тебе, поэтому, пообещай, что останешься здесь. — Обещаю… — Студент плакал в чужую грудь, окончательно потерявшись где-то в пучине собственной боли. — Но и вы… ты… пообещай, что вернёшься и не погибнешь в этой игре, где не являешься фаворитом. — Не беспокойся за это. — Ланселот спрыгнул с подоконника в комнату и помог юноше, наглухо захлопнув ставни. — Тебе нужно отдохнуть, и так слишком много тебе пришлось перетерпеть. Я покончу с этим и мы больше не будем изгоями без пристанища. Полицейский смахнул пыльный плед, скинул на пол грязные, после блужданий по лесам и подземельям, ботинки, устало свалившись на мягкий матрас, потянув Госсена за собой, едва ли дав ему возможность скинуть обувь. Ласковыми движениями Ланселот стянул с мальчика плащ, горячими руками поглаживая талию, уложив юношу сверху, наблюдая за смесью эмоций на его лице. И вновь лейтенант заключил студента в бесконечно нежный поцелуй, такой горячий и медленный, словно он будет последним. Он осторожно выцеловывал губы, боясь причинить даже минимальный дискомфорт, аккуратно сплетался с липким языком Госсена, без привычной властной настойчивости, одаривая мальчика самой сладкой нежностью, на которую был способен. Ланселот перевернулся на бок, заглядывая в блестящие от слёз глаза, искрящиеся серебром, осторожно убирал выпавшие на лоб локоны, поглаживал сухие щеки, наблюдая, как царство Морфея постепенно забирает юношу в свои объятия. Окруженный теплом со всех сторон, устроившись на мягких подушках, Госсен, измотанный настолько, что ужасные мысли быстро покинули разум, позволяя наконец-то спокойно поспать. Полицейский потерял счет времени, пока смотрел на сопящего мальчика, на чьём лице застыла благодарная улыбка, едва ощутимо касался его волос, боясь вздохнуть лишний раз. Он понимал: лучше уйти сейчас, нежели прощаться утром сквозь боль и слезы, ощущая за спиной печальные взгляды тех, кто беспокоиться. Тяжёлый ком сдавил грудь, медлить было нельзя, как и позволять себе расслабиться хоть на секунду, пустота внутри разрасталась, стоило подумать, что Госсен останется один в чужом замке, брошенный, ненужный никому, как дитя, которого сплавляют родители на плечи родственников, а сами больше никогда не возвращаются. Ланселот поднялся, в последний раз оглядев старую комнату, прошёлся вдоль кровати, замерев у письменного стола, обнаружив там пустой лист бумаги и ручку, что дождались момента, когда ими воспользуются. Юноша уже и не помнил, почему оставил письменные принадлежности здесь, и кому должна предназначалось ненаписанное послание. Серебряный свет пал на лист бумаги, сглотнув, полицейский сжал между пальцев ручкой и вывел изящным почерком, неожиданно вспомнив былые навыки, которые он считал не нужными: «Чтобы не произошло, будь счастлив.», а под посланием аккуратно подписался, раскрыв мальчику и свою настоящую фамилию. Глухой скрежет пронесся по комнате, но Ланселот, не оглядываясь назад, шагнув в темный коридор. Его сердце разрывало от боли, разумом он ощущал, как возводит между ними невидимую стену, опасаясь, что в конечном счёте её будет не разрушить и полицейский вновь лишиться своего счастья, которое едва приобрёл. Шёл юноша быстро, желая покинуть Райнштайн как можно скорее, вновь запихнуть прошлое в самые закрома и больше никогда не возвращаться к нему, к ошибкам и глупостях, о который он, спустя года, жалеет. Во мраке показался свет фонаря, перед лестницей к выходу стоял Акая, ожидая от принца подобной выходки, смотрел старик с сочувствием и пониманием: его бывший воспитанник всегда любил взваливать на свои плечи огромную ношу, наплевав на то, что грозится её не удержать, но каждый раз, тратя всего себя, достигал желаемого. — Вы всегда любили уходить не попрощавшись, Ваше Величество. — Хозяин замка слабо улыбнулся. — Зачем ты пришёл? Тебе бы отдыхать побольше, а не выжидать молодого идиота в подземелье. — Как не благословить дражайшего принца? — Перестань, я уже давно без титула и фамилии. Мне бы не хотелось сейчас слезных прощаний. — Тяжело вздохнул Ланселот, улыбаясь, скрепя сердце. — Тот мальчик — ты любишь его? Ведь его взгляд такой же, как… — Он другой. И его я обязательно уберегу от смерти. Если что-то произойдёт с Госсеном — из кожи вон вылезь, но спасти его. — Не повторяй дважды. Лучше вернись в целости и сохранности. У меня сердце кровью обливается, когда я смотрю на твои мучения, на то, как ты готов разбиться насмерть ради справедливости, в которую веришь. — Акай не смог сдержаться, взяв юношу за руки, прижав их к своему сердцу. — Ты ведь мне, как сын, Ланселот… Всегда помни: ты мне дороже, чем вся Испания, и ты заслужил родительской ласки, а не дорогих подачек, кнута и ответственности. И я понимаю, что причиной того, что ты отрёкся от власти было далеко не твоё стремление к идеалам, постоянная ложь и ненависть со стороны других… Ты всегда любил честных и простых людей, хоть и являешься по крови прекрасным политиком. — Акай, не надо. Не сейчас. — Полицейский отмахнулся. — Это все в прошлом, а сейчас мы должны рубить дорогу в будущее. Я ценю твою любовь, правда, я возмещу тебе все страдания, дай лишь немного времени. Иди спать, дядюшка. — Пусть звезды осветят тяжкий путь. — Старик протянул пачку денег и старый паспорт Ланселота, который он сумел сохранить, когда принц покидал семью. — От прошлого не бегают, его принимают, как данность и ценят опыт, полученный тогда. — Когда-нибудь и я устану убегать. — Лейтенант скрылся в тёмных лабиринтах, оставляя Акая одиноко ежится в холодных тоннелях, вытирая от слез давно сухие глаза. Раздавались пьяные голоса, пролетели вдалеке машины, в городе, где вечно светло, ярко блестят множество вывесок на стеклянных небоскрёбах, огненными змеями, воспарившими к небу. В грязной, заблеванной, за злосчастным пекинским клубом подворотне никому не было дело до разборок очередных пьяниц, никто не видел ничего противозаконного в, казалось, обычном разговоре трёх молодых людей, двое из которых в это время боролись, каждый за свое. Сесилеон крепко держал Клауда за воротник, прерывая слабые попытки вырваться из смертельного плена, параллельно разговаривая по телефону с заказчиком. Линг в отчаянии сполз по стене, пачкаясь в рвоте и помоях, но разум его витал где-то в другом места, он и не замечал, что происходило вокруг, и что он он только что обрек обоих. Со слезами на глазах юноша глядел на бармена, видя на его лице алчную ухмылку, последний вовсе забыл о существовании бывшего любовника, сломать которого оказалось гораздо легче, чем предполагалось ранее. Сесилеон с силой ударил дергающегося вора коленом поддых, чуть ли не лишив бедолагу сознания. Клауд безвольно сполз к ногам похитителя, смотря на Линга, как на последнюю звезду надежды, чей свет стремительно угасает. — Прошу… Линг… Помоги… — Умолял Король Воров. — Ты не нужен этому человеку, ещё не поздно… — Заткнись! — Бармен вновь нанёс удар по лицу Клауда. — Пора привыкать к боли, скоро она станет твоим постоянным спутником, глупенький. — Сесилеон опустился, сжав щеки юноши, валяющегося в грязи. — Не стоило прыгать выше головы и переходить дорогу влиятельным дяденькам, да? — Мерзкая свинья! — Вор стиснул зубы, пытаясь разглядеть надменное лицо информатора. — Такая же отвратительная, как и твой Дариус, у которого ты оказался на подсосе! — Лучше сосать победителю, чем сохранить гордость и сдохнуть в муках, да, Линг? Ты же умудрился и отсосать и гордости лишиться. — Безжалостно говорил Сесилеон, понимая, что оба бедолаги не способны ему более навредить. — Заткнись, урод! Не смей так говорить человеку, который искренне любит тебя! — Клауд сделал кривой рывок, наваливаясь на бармена, последний ловким ударом подошвой кроссовок отбросил бедолагу на сколько метров в самую глубь подворотни. — С каких пор у крысят появилась смелость? Валяйся в дерьме, там тебе самое место. — Сесилеон подошёл к сержанту. — Хватит реветь, иначе брошу тут валяться в гордом одиночестве, хотя, нет, просто в одиночестве, ведь твою гордость я давно растоптал. — Прости… — Линг поднялся, покорно следуя за возлюбленным. — Линг, да что ты творишь?! — Не унимался Клауд. — Не смей позволять использовать себя, будто ты безвольная игрушка. — А ты ещё не понял? — Информатор ухмыльнулся, не нарадуюсь своей победе. — Он — безвольная игрушка. По первому зову приехал в страну, которую ненавидит, по первой просьбе выдал тебя человеку, которого ненавидит. Ладно, — юноша поднял Короля Воров с асфальта и со всей силы ударил, что напрочь выбил сознание. — Время — деньги, не забывай. — Он кинул Лингу безразличный взгляд. — Пошли. Бармен остановил первое попавшееся такси, игнорируя возмущения водителя и закинул обездвиженного Клауда на заднее сидение, а следом и бывшего любовника, склонившего голову. Сам Сесилеон кинул пачку денег на коробку передач и завалился на переднее сиденье, убедившись, что водитель больше не будет злобно орать на очередных наглых пьяниц. — Аэропорт Дасин, как можно быстрее. На копов и правила — насрать, я тебе хорошенько заплатил. — Бегло, по-китайски объяснил юноша, откинувшись на спинку кресла. — Ну рассказывай, — продолжил он на немецком, обращаясь к сержанту. — Долго страдал? — Тебя и правда это волнует? — Сверкнув сиреневыми глазами, вопросил Линг, мечась между безграничным счастьем и неутолимой болью. — Нет, но мне же нужно как-то скрасить эту поездку и не подохнуть со скуки. — Зачем ты это делаешь? — Юноша сжал кулаки, виновато поглядывая на лежащего Клауда, постепенно осознавая, какой ужас ждёт их обоих, и снова призраки прошлого вынуждают полицейского поступаться принципами, оказавшимися не такими железными, как он считал. — Ради денег. И эта проклятая страна осточертела, мне здесь душно, ни дня в без вездесущих людишек. В одном я не солгал, мой ненаглядный: ты единственный человек, с которым я бы вернулся назад и повторил всё то, что происходило. — Скажи… Ты чувствовал ко мне хоть что-то? — Линг потупил взгляд, боясь взглянуть в жадно изучающие его гранатовые глаза. — Разумеется, влечение. — Пальцем Сесилеон приподнял голову любовника за подбородок, вынуждая их глаза сойтись на одной прямой. — И сейчас чувствую, ты прекрасен… Как эти ваши китайские журавли: ловкие, нежные, на чью красоту можно смотреть вечность. Мне так нравится, как твои аметистовые глаза блестят от слёз, но куда лучше, когда в них горит страсть. — Зачем… Зачем ты говоришь мне этой, Сесилеон… Для безопасности? Ты ведь боишься, что я единственный, кто способен помешать твоей цели. — Милый мой, желай ты мне помешать, сидел бы в другом такси в обнимку со своим крысиным другом. — Юноша лучезарно, фальшивой до приступа рвоты, улыбнулся. — Я говорю это потому, что хочу, мне нет надобности лгать тебе для безопасности. Ты дважды предал закон, Линг, уже пора определиться на какой ты стороне: последуешь за своей дьявольской любовью на самое дно или же станешь черным пятном на свету, всю жизнь жалея себя за грехи, что совершил? — Вопрос в другом. — Юноша осмелел, твёрдо смотря в глаза любовнику, ведь от пары слов решиться судьба сразу двух человек. Будет ли пленник спасёт или подло подарен в лапы Дьяволу на потеху. — Умеет ли демон, за которым я решусь последовать, любить? — А ты забыл уже, какую нечеловеческую любовь я подарил тебе, разрешил раскрыть тебе внутреннего монстра, а не играть из себя нежного и страстного любовника, коих описывают на страницах самых горячих французских романов? Глупенький Линг, ты знаешь, кто я на самом деле, потому что я позволил, а не потому, что ты родился гениальным детективом с корнями мафиози. Сержант взглянул в окно, они быстро плыли по кольцевой, минуя высокие шпили городского центра, его яркие огни, погружаясь в темную сторону Пекина, где царила бедность и беззаконие. Будто сам город подсказывал своему детищу, какой отвратительный путь он избрал по доброй воле, уходя от радости и ярких огней во мрак, жизнь в котором напрочь связана со смертью. Гранатовые глаза Сесилеона сияли ярче всех столиц мира, всех звёзд, что обитают в бесконечном полотне вселенной, и ради их блеска Линг без раздумий готов с головой утонуть во мраке, гоняясь за алым пламенем. — Прекрасно, я рад, что ты хоть в этот раз не сделал глупость и отдался воле желаний, а не дурацким принципам, испортившим твою сладострастную юность. — Информатор отвернулся, наблюдая в боковом зеркале несколько чёрных автомобилей, следующих за ним чуть ли не от самого клуба. — Вот и твои вездесущие родственники объявились. Юноша обернулся на водителя, который тщетно пытался понять суть весьма откровенного разговора, между двумя миловидными мальчиками, которые только выглядели, как модели с обложек, скрывая в себе множество удивительных тайн. Мужчина, ощутил на себе тяжёлый взгляд, крепче сжал руль, стараясь скрыть любопытство и бездумно следить за ровной, заполненной даже глубокой ночью, дорогой. — Пусти меня за руль. — Властно потребовал Сесилеон на китайском. — С какой стати?! Я не умею права! — Возмутился водитель. — Надеюсь, ты детишкам успел заработать на приданное, иначе, сейчас получишь пулю в затылок от тех ребят. — Юноша указал на картель тонированных машин, стремительно приближающихся к такси. — Не испытывай мою доброту, иначе нож окажется в твоем горле, ты подохнешь, как скот, а через пару часов буду далеко-далеко и никакие ищейки не найдут меня. Мужчина нехотя убрал ноги с педалей, как тут же Сесилеон, даже не сев на водительское кресло, вжал газ в пол, перехватив руль, позволяя испуганному бедолаге перебраться на место информатора. Удобно устроившись, юноша достал из-под пуховика пистолет и кинул Лингу на заднее сиденье, решившись на смертельную игру на доверие, а сам, маневрируя между машинами, стремительно набирал скорость, надеясь оторваться без перестрелки. Сесилеон, не отрываясь от дороги, прижал смартфон к уху, слушая монотонные гудки, явно нервничая в сложившейся ситуации, чётко зная: с безжалостными убийцами Доу-му ему так просто не разобраться. — Проблемы с товаром? — Наконец юноша услышал ответ, а голос в динамике телефона, заставил Линга замереть от ужаса и непонимания, тело бросило в холод, вынудив его окончательно понять, насколько грязный и мерзкий выбор он сделал. — Прекрасно, не считая того, что за мной гонится целая толпа разъяренных китайцев. — В Дасин тебя встретят мои люди. Не все в этом мире пока подвластно одному человеку, к сожалению. — Ясно. — Фыркнул Сесилеон. — Советую вам подготовить все нужные бумаги к моему прилёту, иначе заложника вам не видать. Не забывайте, мне плевать, кто платит за его тушу: вы, Доу-му или итальянцы. — Тебе тоже лучше быть аккуратней, твой звонок значит одно: ты не всесилен и нуждаешься в поддержке. Юноша убрал телефон, быстро подавляя бушующее в груди чувство злости, всем сердцем ненавидя быть заложником ситуации, явно не предвещающей ничего хорошего. — Неужели твой заказчик — чёртов Дариус?! — Линг дрожащими руками сжал пистолет, не решаясь направить дуло в затылок любовника и покончить с этой бешеной мельницей чувств. — Заткнись! Возмущаться будешь на могиле своего дохлого папочки! У тебя другая задача: обеспечить мне безопасное прибытие в гребаный аэропорт! — Ты хоть понимаешь, что это за человек?! И ты с ним сотрудничаешь?! Он же убийца, сраный убийца! И вместо награды тебя вынесут вперед ногами. — Не лучше меня. — Сесилеон вернулся к привычному спокойно-надменному тону. — Миленький, держишь меня за идиота? Думаешь, я бы связался с Дариусом, не имея рычагов давления? Я не просто так упомянул итальянцев. — Нет… Не смей… Я не позволю отдать Клауда этому чудовищу! — Линга направил пистолет в голову информатора, слушая трусливые молитвы несчастного водителя, угодившего в разборки между мафиозными кланами. — Тормози! — Стреляй, если не боишься, мёртвому мне свобода и твои горькие слезы не понадобятся. — Сесилеон хищно улыбнулся, сверкнув ровными, белыми зубами. — Ты убьёшь меня, я упаду на руль, а этот обоссавшийся от страха водитель не успеет перехватить управление и мы сгорим в мимолетном взрыве. Глупенький, прежде, сам угрожать, подумай, кто на самом деле контролирует ситуацию, то, что у тебя в руках оружие не значит, что ты способен управлять обстоятельствами. На скорости, с которой мы едем, авария будет смертельной. Запомни, Линг, твоя жизнь принадлежит лишь мне. От безнадеги сержант откинулся на сиденье, уткнувшись красными от подступивших слез, глазами, в белый, обитый мягкой тканью, потолок, разбитый окончательно, по всем возможным фронтам. Сколько бы он не старался, никогда не мог обойти Сесилеона, а потом Ланселота, который после пережитой боли стал спасательным плотом. Линг безмерно уважал старшего коллегу, восхищался его идеалами, как он идеально исполнял порученную работу, не заикаясь о нарушении закона, в отличие от безвольного мальчишки, бросившего всех по первой просьбы старой любви. Жизнь окончательно скатилась во мрак, где нет ни света, ни выхода, лишь огонь гранатовых глаз, ставший огнём, ведущим прямиком в тёмный мир. Если все вокруг бежали за путеводной звездой, то сержант добровольно бросился в ненавистное пекло, лишь бы хоть немного приблизиться к возлюбленному, которому в действительности наплевать. Сил бороться не оставалось, но душу болезненно скребли наточенные когти совести, вызывая у Линга чуть ли не приступ истерики. Мир вокруг неумолимо рушился и разумом, и сердцем юноша понимал, что его решение ведут только к погибель, но чувство безмерной верности, любви затуманило собой всё, обрекая быть несчастным всю жизнь, слепо следуя за Сесилеоном, что, увидев мальчишку красивее, уйдёт, безжалостно растоптав чужие чувства. Информатор резко свернул в сторону, уходя от автомобиля, резко появившегося на очередном из тысячи одинаковых съездов, формирующих бесконечный лабиринт дорог. Юноша резко наклонился, как град пуль из автоматов обрушился, когда едущая на перехват машина, оказалась сбоку. Осколки болезненно впились в кожу, разрывая ткань куртки, вынуждая Сесилеона выжать педаль до упора, выбивая из дешёвого такси максимальную скорость, которая ни за что не сравниться в скорости со спортивными автомобилями Доу-му, предназначенными для погони. — Сползи на пол, если сдохнуть не хочешь! — На китайском крикнул информатор водителю, а затем, не меняя языка, обратился к любовнику. — Стреляй, не время в потолок смотреть! Юноша опустил заднее стекло, нажав кнопку на панели, в лицо, на огромной скорости бил холодный ветер, врезаясь в глаза, затрудняя движение. И полиция долго ждать не заставила, в отдалении послышались сирены, а Сесилеон, не подготовленный к погоням и перестрелкам, сильно нервничал, едва не пропустив нужный поворот, ведущий к спасительному аэропорту. С ближайших постов к погоне присоединилась полиция, офицеры стреляли в воздух и кричали в громкоговорители, призывая нарушителей добровольно сдаться властям. — Что за дерьмо, Линг?! Не ты ли член гребаного клана убийц, сын главы клана, уже разберись со своими родственниками, я до свадьбы не собираюсь иметь дел с ними! — Свадьбы? — Не обращая внимания на то, что происходит вокруг, на подступающую смерть и бесконечные выстрелы, спросил сержант, влюблённый настолько, что даже, если весь мир сгорит в пламени, он не заметит этого, если Сесилеон будет читать сладкие речи. — Если мы не сдохнем, то поженимся! — Информатор говорил от отчаяния, нежели из светлых чувств к мальчишке. — Так себе предложение, но уж лучше сказать сейчас, чем умереть, промолчав. — Сесилеон, спасибо… — Линг снял предохранитель, внимательно смотря в боковое зеркало, вдруг вспомнив те невероятные умения, дарованные ему по крови. Взгляд полицейского помрачнел, дрожь и всякие чувства улетучились, превратив юношу из милого мальчика в настоящего убийцу со стальным сердцем. Он, не переставая смотреть в зеркало, вытащил руку, сделав лишь один выстрел, как водитель ближайшей к ним машины замертво свалился на руль, с дырой во лбу, потеряв управление, задев ещё несколько автомобилей, едущих позади. Сесилеон ужаснулся внезапному хладнокровию своего любовника, меткости, скорости, с которой он в миг разделался сразу с несколькими преследователями. Его милый мальчик при желании мог лишить преступника жизни ещё при их первой встрече, не моргнув и глазом, юноша впервые ощутил страх перед тем, кем с невероятной лёгкостью манипулировал. — Бронебойные. Предусмотрительно. — Бесстрастно заметил Линг, выискивая в зеркалах будущую жертву. От голоса любовника кровь в жилах информатора застыла, ему казалось, что он полностью изучил мальчишку, но то настолько умело скрывал невероятную силу, которой не воспользовался, когда действительно должен был. Не верилось, что обоняние смогло подавить такую силу, даже, когда Сесилеон мешал сержанта с говном, он не смел проявлять то, что скрыто в его на вид простой душе, настолько была велика искренняя любовь наивного студента, который не перешёл порог совершеннолетия. В грязном сердце, лишённым всякой жалости к людям, пробудились тёплые чувства, наверное, благодарности, Сесилеон положительных эмоций не понимал и принимать не собирался, эгоистично удовлетворяя исключительно свои желания. Линг в очередной раз вытащил руку, намеренно пробив колесо полицейскому автомобилю, смешавшегося с картелем мафии, а затем, сверкнув аметистовыми глазами, через лежащего Клауда, собрался до другого окно, убив уже члена Доу-му точным выстрелом в голову. От бесконечной возни Король Воров очнулся, держась за больную голову, хоть немного вернув себе трезвый рассудок. Всюду гремели выстрелы, а его единственная надежда на спасение теперь помогает врагу, юноша взглянул на боковое зеркала, наблюдая воочию настоящую погоню, жаль, что в реальности такое приходит к лучшем случае — к аресту, в худшем — к смерти. — Какого черта тут происходит?! — Закричал вор, увидев оружие в руках у полицейского. — Линг, что ты делаешь?! Прикажи этому ублюдку остановить машину. Клауду не нужны были объяснения, чтобы понять, чьи именно люди так упорно гоняться за ним, новая надежда уже приближалась к нему на чёрных крыльях. Он с опаской смотрел на холодные глаза сержанта, все больше напомнившие ему Хаябусу, такой, если вор решиться напасть на Сесилеона без колебаний убьёт. Спасительным был один фактор: Король Воров Дариусу нужен живым, и это играет самому вору на руку, без приказа Линг стрелять не будет. Оставалось только идти в ва-банк, поверив в невиданную удачу, следующую за Клаудом всю жизнь, помогая ему выбираться из любых, даже самых ужасных проблем, в которые только преступник сможет угодить. Он бегло огляделся вокруг, оценивая ситуацию: полицейский слишком занят перестрелкой с преследователи, а Сесилеон слишком сосредоточен на дороге, на первый взгляд, не подготовленный к таким ситуациям, поэтому резкого нападения не ожидает. Всего лишь нужно было нажать на тормоз и успеть выпрыгнуть на минимальной скорости, а природная ловкость позволит Клауду провернуть подобное. Отгоняя туманную пелену перед глазами, оставшуюся после отравы, который бармен его напичкал, юноша приподнялся, дождавшись момента, когда Линг вытащит руку в окно для очередного убийства, заключив, что это будет самый безопасный момент для попытки побега. Заднее стекло давно разбилось, свистели пули, звонко впиваясь в алюминий, некоторые их них залетали в окно, застревая в лобовом. Клауд резко дернулся вперёд в нужный момент, надавив на левую ногу информатора, находящуюся на педали тормоза, автомобиль со скрежетом, оставляя чёрные, дымящиеся полосы на асфальте, стремительно замедлился, дав Королю Воров несколько спасательных секунд, пока Сесилеон, влетевший головой в руль, восстановит управление. Юноша быстро открыл не заблокированную в суматохе дверь, выпрыгнув на скорости на асфальт, прокатившись несколько метров, чуть не угодив под колеса тонированной машине, принадлежащей клану Хаябусы, благо хорошо подготовленный водитель, заметив возню в такси и резкое замедление, вовремя нажал на тормоз. Руки, ноги изорвались в кровь от неудачного падения, из разбитого носа струилась алая жижа, но под адреналином, Клауд боли совсем не ощущал, намереваясь как можно скорее добраться до мафии. Однако, опускать его так просто не собирались, такси остановилось, из салона вышел Линг, сверкая аметистовыми глазами, выстрелив в противников ещё до того, как они успели поднять оружие. Картелю тоже пришлось остановиться и на широком шоссе воцарил хаос, взрывались машины, угодившие в аварию или те неудачники, которые неудачно свернули поперёк движения и врезались. — Господин Чжао, следите оружие! Приказ босса доставить вас живым! — Кричал кто-то на китайском, пока вор полз по шквалом огня, прячась за ближайшей машиной. Сержанту пришлось укрываться в салоне, пока мафия вела непрерывный огонь, попутно обороняясь от полиции, зажавшей их сзади. Невидимой тенью Сесилеон умудрился вылезти, стремительно, подобно грациозной птице, бросился за уползающим Клаудом, на которого мало кто обращал внимания, пытаясь остановить бывшего наследника Доу-му, чьи умения давно покинули пределы человеческого понимания. Бедолага водитель сбежал, поджав хвост, наплевав на машину, лишь бы живым остаться. Информатор быстро разобрался с китайцами, проскользнув сквозь пули, оказавшись около них, молниеносно перерезав мужчинам горло при помощи карманного ножа. От смертельного огня спас кортеж немецких автомобилей, внезапно прибывших с ближайшего съезда, любезно отправленных Дариусом, чтобы полностью исключить возможность, что Клауд сбежит. Сесилеон схватил убегающего вора за воротник, поднимая руку вверх, обозначения подмоге, что в него стрелять не нужно. Люди Синдиката принялись прикрывать информатора от Доу-му, без того зажатым с двух сторон, хоть основной огонь вёлся по Лингу, укрытие которого превратилось в дырявое сито, его полностью лишили возможности даже кончик пальца вытащить. — Уходим! — Крикнул брюнет, добравшись до такси, жестами показывая Синдикату, прикрывать его спутника. Линг умело проскользнул по сиденью, оказавшись рядом с любовником. По шоссе резко проскользнула бронированная машина, закрыв преступников от огня. Сесилеон открыл прочную дверь, насильно затолкав в салон хромающего Клауда, следом пропустил сержанта и сел сам. — Сваливаем, объект у нас. — Приказал информатор, облегчённо вздохнув. Автомобиль сорвался с места, оставляя безумную перестрелку позади, обрекая подчинённых Хаябусы погибать от рук правосудия, ведь дорога в тюрьму им закрыта, погибнуть, но не попасть в лапы полиции — таков жестокий закон кровавого клана. Клауд обернулся назад, поджав губу, спасение было так близко, чуть больше усилий и он мог нежиться в скупых объятиях Хаябусы, не тревожась больше за свою жизнь. Юноша едва сдерживался, чтобы позорно не заплакать в окружении врагов, на которых его щенячьи глаза не разжалобят. Он прекрасно понимал, если окажется у Дариуса в руках — выхода не будет, несколько часов судьба выделила на то, чтобы великий Король Воров вывернулся наизнанку, но нашёл путь спасения. Привычно, он один и враги вокруг, и вновь придется становиться невидимой тенью в чистом поле, где не скрыться от вездесущих глаз. Все навыки, что он приобрёл придется вспомнить, улучшить и использовать, слишком много связывает его со свободой, ответственность, упавшую на его плечи, Клауд любой ценой обязан выдержать, дабы спасти Госсена, вернуть Хаябусу и исчезнуть, став призраком, знающим все о темном мире. Более Сесилеон на пленника внимания не обращал, даже не высказал очередную едкость, насмехаясь над его неудачной попыткой побега. Юноша расслабленно вздохнул, откинув голову на твердую, кожаную обивку сидений, наблюдая за удаляющимся Пекином, забывая о недавнем хаосе, что они устроили ради того человека, которого так желает получить один безумец, готовый весь мир перевернуть, дабы увидеть Клауда у своих ног. — Босс будет недоволен из-за того, чтобы вы учинили, мистер Атталь. — Хмуро проговорил водитель. — Знаете ли, немецкая юрисдикция на Китай не распространяется. — Для такого ценного товара слабоватые меры безопасности, это его просчёт, а не мой. По договору я должен доставить его в Берлин, он не предписывает того, что я должен защищать его от Триады. — Сообщите ему лично, если осмелитесь. — Первым делом сообщу по прилёту.